Новейшая Доктрина

Новейшая доктрина

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Новейшая доктрина » Николай Александрович Морозов » А.Т.Фоменко "Математика сквозь призму геометрии"


А.Т.Фоменко "Математика сквозь призму геометрии"

Сообщений 1 страница 30 из 70

1

http://s58.radikal.ru/i160/1210/0b/0a356ccf7be7.gif

2

Постоянная выставка высококачественных репродукций c графических работ А.Т.Фоменко "Математика сквозь призму геометрии" в Магаданском Областном Краеведческом Музее >>
.
Выставка графических работ А.Т.Фоменко в Магаданском Областном Краеведческом Музее
( работает с 12 июля 2011 года)

http://s3.uploads.ru/nyugj.jpg

3

http://s3.uploads.ru/j2Imw.jpg

4

http://s6.uploads.ru/v8igL.jpg

5

http://s6.uploads.ru/3JcQB.jpg

6

http://s7.uploads.ru/g3fdZ.jpg
http://s7.uploads.ru/98bKz.jpg

7

МЕМУАРЫ

Валентина Поликарповна Фоменко
ВОСПОМИНАНИЯ

.
Валентина Поликарповна
Фоменко
http://s7.uploads.ru/D7VY1.jpg
В.П.Фоменко
.
ВОСПОМИНАНИЯ Валентины Поликарповны Фоменко (часть 1, часть 2, часть 3, часть 4)
.
Фотографии к воспоминаниям В.П.Фоменко
.
КРАТКАЯ РОДОСЛОВНАЯ СЕСТЕР И БРАТЬЕВ ФОМЕНКО (МАРКОВОЙ) ВАЛЕНТИНЫ ПОЛИКАРПОВНЫ
(составлена Жанеттой Леонидовной Манекиной (Титовой) в 2008 году).
.
В.П.Фоменко, Т.Г.Фоменко
Авторский инвариант русских литературных текстов.
Приложение: КТО БЫЛ АВТОРОМ "ТИХОГО ДОНА"? (файл *pdf 1,9Мб)

8

«…что кому дано судьбою –
то ему и утешение».
.
РОДНОЙ И ЛЮБИМЫЙ СЫНОЧЕК!
.

Я никогда не предполагала, что мне понадобится возобновлять в памяти давно ушедшее время. Но на склоне лет времени у меня стало более чем достаточно, и появилась возможность перебрать в памяти картины прошлого. И хотя неумолимо уходят годы, и уже много былых картин  заволокло туманом, мне иногда вспоминается то одно, то другое, и это навело меня на мысль рассказать тебе о них.
Этот замысел, по-видимому, накапливался во мне без моего участия, исподволь, медленно, непрерывно изо дня в день, а потом, как молния, возник в моем сознании и завладел всем умом и сердцем.
Но оказалось, что замысел не так-то легко осуществить, потому что мне довольно трудно сейчас, по истечении стольких лет, рассказать о прожитом подробно и сколько-нибудь связно и последовательно. У меня нет и тени писательского таланта и нет таких слов; чтобы интересно рассказать, я даже языком стала владеть плохо. И кроме всего, слишком небогат и узок запас моих житейских наблюдений, я не сумела наполнить себя жизнью до краев. В моем возрасте следует торопиться. Уже закат. А я никак не начну задумываться.
И все же я решилась: пусть напишу плохо, пусть неинтересно, но пусть сохранится для тебя, мой родной, несколько страниц моих воспоминаний.
Правда, я долго колебалась, все меня смущало, и долго была во власти сомнений, роясь в своей памяти, не могла вспомнить в своем поведении ничего необычного, а потому и писались эти страницы медленно, и много понадобилось времени, чтобы та или иная мысль отстоялась, и я решилась ее написать.
Написанные мною несколько страниц, тебе будет легко читать, они не потребуют абсолютного внимания, в них не будет важнейших и социальных проблем, которые заставляют думать, решая эти вопросы. Я только открою перед тобою, как смогу, мир своих чувств и жизнь, какой она была в то далекое время. Правда, в весьма в сокращенном виде и без прибавлений. Записи, которые ты держишь в руках, - не обстоятельные, а всего лишь то, что сохранила и несет через годы моя память. В них не будет и стройной хронологической последовательности. Но я буду стараться, по мере возможности, ее придерживаться.
Но я часто ловлю себя на мысли: а что, если я немного переоценила значение этих страниц, и в них спрятано так много только для меня одной и только я одна слышу, как под этими страницами бьются сердца дорогих мне людей. Все может быть! Но мне так хотелось бы сохранить: и чайные розы, что росли у нас под окном, и глубокие снега, и чтобы около душ, ушедших он нас, всегда вились нежные цветы.
Меня успокаивает то, что пишу я эту исповедь только для тебя, мой любимый, а поэтому и обращаюсь только к тебе, и надеюсь, читателей у нее не будет.
Этот плод моего труда будет одиноким и ты, надеюсь, наберешься терпения и прочтешь то, что написала твоя мать, тоскуя и скучая без тебя, и когда разлука с тобою была для нее невыносима.
Как только закончишь читать последнюю страницу, не сердись за напрасно потраченное время и не суди меня слишком строго.
Вот видишь, сыночек, как я волнуюсь и уже упомянула о последней странице, а сама не начала писать и первой…
Ну, вот, я, кажется, и привела к концу предисловие, которым обычно начинаются воспоминания, и пришло время начать само повествование.
А с чего начать, откровенно говоря, затрудняюсь. Здесь, по-видимому, своя воля – «с чего хотим, с того творим».
***
http://s7.uploads.ru/p4xfV.jpg
Валентина Поликарповна Фоменко

Начну свой рассказ с того дня, когда родилась. А родилась я тридцать первого декабря, во вторник, тысяча девятьсот восемнадцатого года, в Донецке, в поселке Рутченково, в русской семье. Отец мой, Поликарп Федосеевич Марков, был человеком добродушным, с круглым лицом, серыми глазами и реденькими русыми волосами. Был он простым рабочим, прекрасным отцом и гостеприимным человеком. Родом из Орловской области. Родители папы рассказывали ему, что их дед, а по всей вероятности, и прапрадед, - папа уже не помнил кто, - жили в Орле, который в то время был еще пограничной крепостью. Потом Орел стал центром провинции, а впоследствии и центром губернии. Но потом большая часть Орла была сожжена. Теперь трудно сказать, когда это было, и потомки прапрадеда переехали в деревню Сомово. Деревня - небольшая, расположена недалеко от города Колпны, рядом с речкой Сосна. В этой деревне и жили родители моего папы. Были они крестьяне. Где-то в 1892 г. во время эпидемии холеры они умерли.
Старшая сестра папы Марфуша в то время была уже замужем и жила на берегу Азовского моря, в городе Бердянске. И вот в возрасте четырнадцати лет папа переезжает к сестре. Жил он у нее года четыре и работал в поместье француза садовником, у которого была большая виноградная плантация. Как-то папа узнал, что в Рутченково живут его земляки, и он пешком ушел из Бердянска в Донбасс на заработки и остался в Рутченково на всю жизнь.
Папа навещал родные места. Была в той деревне и я, гостила у тети Авдотьи, и других родственников. У тети было два сына и три дочери. А вообще в деревне Сомово жила многочисленная родня отца. Один из родственников в годы Великой Отечественной войны дослужился до генерала.
Первое время в Рутченково папа работал каменщиком, а когда немного освоился и познакомился с людьми, земляки помогли ему устроиться на шахте кладовщиком. Всю свою жизнь он проработал в этой должности, вплоть до ухода на пенсию.
Последним местом его работы была техническая база при тресте «Рутченковуголь».
Мама – Ефросинья Андреевна, девичья фамилия – Романова, была женщина хрупкого телосложения, с улыбающимися глазами и с длинной пышной косой, которая до преклонных лет оставалась густой и тяжелой. Она имела чуткую душу и добрый характер.
Ее родители родом из Смоленска. Окрестности этого города богаты сосновыми лесами, в которых добывали смолу. Отсюда и название. Может быть, предки ее родителей добывали эту смолу, а может быть, среди них были и те, кто сражался с армией Наполеона в 1812 году. Кто знает? Это далекое прошлое. Обидно, что я даже не знаю, почему родители мамы оказались в поселке Рутченково. Я - всего лишь третье поколение после них, как говорят, «близкий потомок», а уже ничего не знаю о своих предках. А как жаль!
Кажется, не так много было весен и зим, и были они и тревожны и заманчивы, но так быстро сменялись, что я даже не подумала подробно расспросить своих родителей обо всем, что они знали о своих родословных. А теперь ни о чем не узнаешь, все потеряно: мамы и папы больше нет в живых.
Среда, в которой я росла и воспитывалась, была самой обыкновенной, родители были люди с малым достатком, и надо было обладать неиссякаемой энергией и упорством, чтобы стремиться дать своим детям, а их было пять человек, образование, хотя сами окончили только начальную школу. И это стремление мои родители рассматривали как цель своей жизни. Все дети получили среднее образование, а старший брат и я младшая, - как в шутку любил называть меня отец «поскребыш», - высшее. Брат Николай окончил Днепропетровский горный институт, а я – Донецкий педагогический. Сестры Клава и Аня, и брат Ерик учиться дальше не захотели, а устроились на работу. В скором времени обзавелись милыми семьями и стали жить самостоятельно.
Среди набежавших на меня со всех сторон воспоминаний, почему-то чаще всего мне вспоминается детство, и порой я стараюсь отогнать их, но они настойчиво просачиваются внутрь, что нет сил избавиться.
Детство-детство. Это ведь звездное небо, - как иногда любим мы говорить, - вот звезды блестят, одни ярче, другие тусклее, одни кажутся ближе, другие – дальше. Так и воспоминания, что помнится яснее, а что-то представляется в тумане, и никак не можешь вспомнить то начало, то конец.
Вообще детство свое я помню удивительно ясно и со многими подробностями, память сохранила много эпизодов из того далекого и беззаботного мира. Просто удивительно, сколько всплывает подробностей, которые до сих пор таились в глубине памяти. Даже не верится, что человек в состоянии припомнить то, что пережил еще ребенком.
Я вспоминаю малейшее проявление доброты и нежности своего отца. Он любил семью, был строг и честен. Не допускал в вопросах морали и чести никаких уступок, никогда не мирился с нечистоплотностью, но был щедр и без сожаления отдавал все, что мог.
Правда, он имел неровный характер, от которого все терпели в доме и мама, и мы, дети. Но, несмотря на это, мы его любили за доброту и щедрость.
Некоторые черты его характера вошли в мой, как мне кажется, хотя судить так о себе слишком рискованно.
Я была младшей в семье и любимицей, забавой отца, но это не значило, что мне все разрешалось и все прощалось. Наоборот, он был со мной строже, чем со своими старшими детьми. Братьям часто доставалось за шалости и проступки, даже нередко следовали незамедлительные наказания ремнем. Но братья быстро все забывали, проходило время, и многое повторялось сначала. Я не помню ни одного случая, чтобы меня наказывали, я была послушной. Чтобы заставить меня что-нибудь сделать, отцу достаточно пристально взглянуть в глаза и его взгляд был понятен мне и действовал сильнее всякого приказания.
Интересно то, что от папы прятаться было нельзя, он все знал, и обмануть его было и трудно и невыгодно.
Особенно ярко отразилось на мне влияние отца, я его слушалась и очень любила. То мне было жаль маму, что он ее ругает за шалости детей, а то и его самого. Потому какая-нибудь мелочь, какое-нибудь случайное слово, сказанное им, кстати, оставляло глубокий след и потом влияло на всю жизнь. Такое послушание не прошло для меня бесследно и за него я расплачиваюсь всю жизнь.
Вспоминая о маме теперь, когда мне уже много лет, а ее нет на этом свете, я часто думаю: какая она все-таки была трудолюбивая и незаметная, а в то же время в доме все держалось не на папе, а на маме. Папа с детьми был довольно строг, и мы все привыкли его уважать и слушаться. Мама – это другое дело. Она все делала: кормила и шила для нас, никогда не сидела, сложа руки, и ничего не требовала для себя. Они и отца боялась так же, как и мы.
Мама была худенькой, доброй, очень проворной, но без твердой воли и полностью подчинялась отцу, а если и сопротивлялась, то только в мелочах и безделицах. А в этих мелочах мой отец, как ни странно, всегда был прав, и дело оканчивалось так, как того хотел отец.
Мама окончила всего четыре класса, но любила читать и была начитанной, поэтому у нее рано сложилась свое мнение о религии и о Боге. В детстве она верила в Бога, а потом поняла, что Бога нет, а религия - фальшивая и стала относиться к ней и ее предрассудкам с безразличием, хотя и воспитывалась верующими родителями. Они пешком ходили на богомолье в город Киев, Новый Афон, где видели знаменитый монастырь, названный тоже Новым Афоном. Побывали они, якобы, и в Иерусалиме.
Мама рассказывала, что ее родители, когда возвращались из далекого путешествия, с восторгом говорили о том, что они видели, как были удивлены тому, как много людей ходит к «Гробу Господнему» и «священному холму» и как паломники до самозабвения молились, стоя на коленях среди сплошных камней, глядя на божественный холм Воскресения, как низко клали поклоны, разбивая свои лбы об острые камни, от усердия, что ни боли, ни крови не чувствовали.
В те времена люди давали обет сходить в Иерусалим или Троицу. Ходили зимой и летом, группами и в одиночку.
Итак, милый сыночек, твои прабабушка и прадедушка тоже были в числе таких паломников. Паломничество им нравилось и придавало сил, так как они видели много новых мест, которые часто сменялись, а в поле, как они рассказывали, дышалось легче, кругом тишина, птицы поют и все в тебе успокаивается.
Мама смотрела на все это с грустью, правда, агитацией она не занималась, но разъяренные женщины несколько раз чуть не избили ее за упорное отрицание существования Бога. И нас в церковь не водили и Богу мы не молились.
Несмотря на такое отношение к религии, Библию и Евангелие мама читала, любила, но воспринимала их как сборники мифов и древних легенд. Многое из этих книг знала наизусть. Часто увлекательно рассказывала нам о Ное, Соломоне, о Потопе и об Адаме и Еве. Много пересказывала интересных эпизодов из романов, повестей и истории. Папа не читал Библию, но знал понаслышке от мамы, о чем идет речь в Святом Писании. Он любил читать, но всегда, шутя с нами, говорил: «Если есть картинки – буду читать, нет – не буду». Мама и папа от природы были умными людьми, но недостаточно образованными.
Вот тут, Толюшка, мне хочется рассказать тебе, как мне кажется, самое первое воспоминание, самый-самый ранний эпизод из моей жизни. Я так ясно и четко его представляю, и вот уже более полувека хранит моя память, что не хочется пройти мимо него.
Давным-давно, когда мне было в ту пору не больше, как годика четыре, я играла в чужом дворе возле летнего домика-кухни, в котором жила моя тетя. Она была экономкой у известного и, наверное, одного на весь рудник, инженера-строителя. И вот перед вечером я случайно оказалась у открытого окна и на небольшом возвышении, что было по-над стеной, на завалинке, что-то мастерила. Вдруг слышу в комнате разговор тети с хозяйкой, моего прихода под окно они не заметили. Я играла и не подслушивала, нет, я только перебралась в тень. Из их разговора я, конечно, ничего понять не могла, но их возбужденные голоса заставили меня насторожиться, я вся превратилась в слух, и уже не видела ничего, а только смотрела на окно. И тут я все бросила и застыла на месте, как вкопанная, с открытым ртом. На этот раз я отчетливо услышала «Бог». Слово «Бог» конечно, было для меня в то время пустым звуком, подернутым дымкой, но оно внушало мне любопытство. И тут, сама того не ведая как, я забралась на возвышение, а с него на подоконник и как бы с возмущением спрашиваю:
- Бог! А вы его видели?
Хозяйка вздрогнула от неожиданности и, обернувшись, увидела меня на окне, тихо промолвила:
- А ведь все это она слышит дома!
Отвернувшись от меня и с сожалением покачав головой, хозяйка быстро вышла из кухни.
Тетя погрозила мне пальцем, а я с явно виноватым видом, поспешила слезть с окна, не проронив больше ни слова…
Верил ли мой папа в Бога? Почти нет, а просто из приличия и по привычке считал, что надо исполнять религиозные обряды.
Перебирая воспоминания, останавливаешься на том, что все религиозные праздники в доме отмечались.
Часто весной вспоминается масленица с ее жирными и мягкими со сметаной и медом блинами. Блины в эти дни были в доме ежедневно и считались непременной принадлежностью праздника.
Вспоминается теплый и праздничный Троицын день с пахучим чабрецом и мятой. На окнах - букеты полевых цветов, с приятным и нежным запахом, полы устланы свеже-нарваной травой, окна открыты, душистые ветки, наломанные от кустов сирени, заложены за портреты мамы и папы, висевшие на стене.
Но особенно любили в доме Пасху. Этот праздник у нас, у детей и у папы, вызывал какой-то восторг своим торжественным ритуалом и красотой самой пасхи, очень нежно пахнущей и вкусной-вкусной. Мама была мастерицей, и мы всегда с нетерпением ждали, когда же она будет печь. Все заботы о празднике, вся тяжесть ложилась главным образом на маму, а остальным он доставлял только удовольствие и радость.
Мне очень нравилась форма пасхи и ее убранство, а также и то место, куда ее ставили.
Представь себе, родной сыночек, белую большую тарелку, в которую насыпали немного земли и из нее уже растет сочная-сочная и яркая-яркая зелень. Это овес, посеянный за несколько дней до праздника. По краю тарелки, вокруг зелени, лежат выкрашенные в разные цвета яйца, а рядом с тарелкой на белой кружевной салфетке стоят две или три пасхи (пекут их много) цилиндрической формы, приятного коричневого цвета, цвета поджаренной хлебной корочки, с потеками от белой шапки, приготовленной из взбитых с сахаром белков, а по шапке в беспорядке рассыпаны разноцветные шарики величиной с пшенинку, да это и на самом деле пшено, покрытое цветной и блестящей глазурью.
Все это стоит на треугольном, накрытом белой скатертью столе, в углу комнаты. Над столом возвышается большая живописная с блестящими украшениями икона, на которой изображен Николай Угодник. Перед иконой висит начищенная до блеска лампадка, и своим тусклым дрожащим огоньком освещает лицо святого и пасхи.
Приходя в эту комнату, я чувствовала радость, уважение и какой-то мистический страх. Когда я вглядывалась в образ святого, то мне казалось, что его глаза глядят на меня, как живые, и следят за мной, куда бы я ни стала, и от этого «всевидящего ока» становилось как-то не по себе. Я часто бродила по комнате, по всем закоулкам и проверяла, следит Бог за мной или нет. Получалось, что следит.
Да, красив был этот полумрак! Вспоминая эту приятную и очаровывающую картину, кажется, что только вчера я вышла из этой комнаты. О! Как бы я хотела сейчас войти в ту комнату с благоговейным страхом, с каким вступала туда совсем девчонкой. Жаль, но это уже невозможно сделать, так как я еще тогда, в детстве, навсегда закрыла за собой дверь.
Я поспешила со словом «навсегда». Многое из того, с чем, казалось, мы простились навеки, продолжает жить в нас и, наверное, не надо торопиться со словами: «Прощай навсегда».
…Однажды в пасхальное утро я вошла в комнату, остановилась возле иконы и засмотрелась на нее, мама много рассказывала нам о чудесах, которые творил Николай Угодник. И тут мне захотелось подержать в руках лампадку и поближе вдохнуть ее приятный пахнущий дымок. С детства, не решаясь даже самой себе признаться, люблю, как теплится в углу комнаты ласково-грустный свет лампадки. В комнате никого не было. Я подставила стул, взобралась на него и потянулась к цепочке, державшей лампадку, и вдруг, совершенно неожиданно  (никто не успел схватить меня за руку), я отцепила с гвоздика цепочку, но дрожавшие руки не удержали лампадку, и она тяжело со стуком упала на пол, погасла, зачадила, лампадное масло облило кружевную салфетку и потекло на пол. На стук пришел папа. Для меня это было самым ужасным. Он сердито посмотрел на маму, не успевшую схватить меня за руку, приблизился ко мне и довольно чувствительно шлепнул меня по рукам и что-то сердито проговорил сквозь сжатые губы. Я не заплакала, только теснее прижалась к маме.
Скоро все забылось, впереди столько радости: смотреть, как катают яйца, и христосоваться со своими и знакомыми.
Помню, как мама рассказывала нам о встрече Нового двадцатого столетия. Как в ночь перед Новым Годом взрослые провозглашали здравицу за родителей, родственников и даже горевали о том, как быстро прошел последний год старого века. Они считали, что он был неплохим. Многие гадали, каким будет начало нового века и что он им принесет.
Мама говорила, что они едва дождались утра, так им хотелось повсюду заглянуть и увидеть что-нибудь новое. Но, по случаю праздника, все лавочки и магазины, кабачки были закрыты, люди шли в церковь, собирались компаниями и гуляли по руднику, и они ничего нового и интересного не обнаружили. Всюду все оставалось по-старому.
Итак, ночь счастливых надежд миновала, первый день ничего нового не принес, только всюду были слышны разговоры о том, что должна наступить другая жизнь.
Как бы там ни было, а двадцатое столетие наступило, мамины надежды на что-то неведомое не обманули ее. Лето первого года принесло ей замужество.
Рассказывали родители мне и про листовки и прокламации, которые повсюду наклеивались на заборах, и про то, как они ходили на сходки, и как однажды слушали выступления Троцкого, который приезжал в Рутченково на шахты. С волнением и тревогой слушали рабочие его речь, а родители еще и все время смотрели по сторонам, стараясь понять - какое же впечатление производит то, о чем говорил с большим убеждением Троцкий. Многие плакали: с подъемом, доходчивыми словами, вселяя надежду, рассказывал он народу про прекрасную и светлую жизнь, какая будет при социализме…
Детство. Детство. Ясно помню огромную и зеленую елку до потолка, которая блестит свечами и яркими игрушками. Много орехов и яблок качалось на ветках ее, а отсвет огней делал игрушки теплыми и живыми. Но это не у нас, а в доме Ларисы Лосевой, моей подружки, ты ее увидел, сыночек, когда она приезжала к нам под Новый 1970 год. Родители елку нам не ставили.
Кроме елки очень хорошо помню и наши игры у них в саду. Забравшись на высокие фруктовые деревья и, усевшись верхом на толстую ветку, нам приятно было окинуть взглядом всю панораму двора и сада и быть ближе к облакам. Любимейшим и частым занятием было, сидя на дереве, читать книги, особенно запомнились «Том Сойер» и «Хижина дяди Тома». Чтение не обходилось без слез.
Играли мы и в нашем дворе, но он у нас был небольшой, зажатый между высокой насыпью, по которой проходила железная дорога, и широкой грунтовой дорогой. В уголке палисадника среди кустов чайной розы и сирени, что росли возле окон, мы и играли. Если Лариса не приходила к нам, или меня к ней не пускали, я во дворе играла сама.
С именем Ларисы у меня связано много воспоминаний, мы дружим чуть ли не с пятилетнего возраста.
Часто мы с ней бегали за семечками и ирисками, их продавали на углу около магазина или прямо на дорожке возле переезда через железную дорогу, где всегда сидело несколько торговок. В корзинках у них черные и белые тыквенные семечки и ириски. И как ни странно, в то время корзины были прикрыты бумагой или белой материей, от уличной пыли.
Семечки – на пятак два стакана, а ириски – по копейке за штуку. Копейки и пятаки тех лет хранятся у нас в коллекции.
Вспоминаются и шумные катания на санках со снежных горок, сильные метели, которые заносили снегом наш небольшой и уютный домик до самой крыши. Сколько было веселья и радости, когда соседи «откапывали» нас, прочищали проход к входной двери.
Вот в такой зимний день как-то в комнату вошел папа и встревоженным голосом еле промолвил:
- Вы не слыхали?...
- О чем? – заинтересовались братья и мама.
- Ленин умер!
Я никогда прежде не слышала этого имени. Мама и братья попросили папу рассказать об услышанном, и он стал им что-то рассказывать, но что - я уже не помню. А тот роковой и морозный день, когда на мгновение остановились люди и стояли, как вкопанные, а ветер развевал красные с черным флаги и доносил до сердца протяжные и тревожные паровозные гудки, я помню очень хорошо, и то, как я сидела на подоконнике в тот день и смотрела в окно на происходящее, кажется, сохранится в моей памяти навсегда.
Мой папа любил революционные песни, и вот мне вспоминается случай: папа со знакомыми сидит за столом, обедают, подвыпили и вдруг я слышу свое имя – это он зовет меня к себе. Я подбегаю, а было в то время мне лет шесть, и спрашиваю:
- Что, папа?
А он говорит:
- Доченька, спой нам песню «Спускается солнце за степи» (слова А. Толстого) или песню о революционерах, которых везут на каторгу.
Отказываться было нельзя, это сердило отца, и я шла в другую комнату, так как рядом с ними петь стеснялась. Я и в старости не могу пересилить в себе детской робости. Неожиданная просьба, связанная с незамедлительным ответом или поступком, особенно если я нахожусь в обществе, всегда ставить меня в затруднительное положение и я редко, вернее, совсем никогда, к большому моему огорчению, не выхожу с достоинством из такого положения.
И вот я иду в другую комнату, сажусь на большой сундук и, болтая ногами, затягиваю жалобную и длинную песню. Ты видел бы, сыночек, с каким вниманием и переживаниями слушали они слова этой песни. Все довольны, а папа особенно, он хвастается, что песню пела его младшенькая, и крепко прижимая меня к себе, целует.
Такие случаи повторялись довольно часто.
Вообще папа любил пение, он и на маме, как он часто любил нам рассказывать, женился только потому, что она хорошо пела в церковном хоре. «И если бы не голос и не длинная коса, не женился бы на ней. К тому же она еще и рябенькая после оспы. А ведь мог и на другой жениться, набивались сами», - шутил он.
Мама вышла замуж шестнадцати лет и сама не раз подшучивала над отцом, почему она так рано вышла замуж. Оказывается, мой папа по несколько раз в день появлялся то на дороге, но на железнодорожной насыпи, ходил мимо дома, в надежде, что еще раз увидит ее, маму, а увидев, настойчиво добивался согласия стать его женой.
Приходит на память случай, который часто слышала в детстве.
Папа любил рассказывать нам о родителях мамы, к сожалению, я их не видела. Были они старики добрые, веселые и любили выпить, особенно дедушка. И вот однажды вечером, дедушка просит бабушку сходить в лавочку и купить бутылку водки. Бабушка идет и приносит не одну бутылку, а две. Дедушка от неожиданности удивился и, обрадовавшись, спрашивает:
- Я ведь просил бутылку, зачем ты купила две?
Бабушка, смеясь, отвечает:
- Буду старому дураку два раза ходить.
Она знала, что через некоторое время дед ее еще раз пошлет за водкой, потому и купила две.
Отец, дразня маму, смеясь, говорит:
- Больше всего бабке самой хотелось выпить водочки, а знала, что из одной – ей не перепадет, но из второй бутылки – достанется!..
Чего не было в моем детстве, так это лесных прогулок, купания в реке и собирания грибов. А это ведь приятное и увлекательное занятие копаться в листве, которая пахнет прелью, теплотой и выискивать в ней грибы, кажется, что они прячутся, укрываются листьями и мхом. Лесов близко не было, а в те, что далеко, меня не пускали.
…Лето, окна открыты, все собрались в комнате, а я сижу на лавочке под окном и размахиваю ногами, вдруг до меня доносится разговор папы и мамы, по-видимому, папа приблизился к окну, так как я отчетливо услышала его сердитый и резкий голос, спрашивавший маму:
- Кто сказал Разбегайловой, - это была фамилия наших соседей, - то-то и то-то, а что именно, я уже не вспомню.
Папа не любил, чтобы соседи знали обо всем, что происходит в нашем доме.
Мама, наверное, пожимая плечами, отвечает: «Ты ведь знаешь, я к ним не хожу, наверное, выпытали у детей, скорее всего у Валентины».
Папа выходит во двор. Ищет меня. Я же, как только услышала в чем дело, соскочила с лавочки и бросилась бежать за дом, тихонько пробралась в комнату и стала за дверь. Стою, ни жива, ни мертва. Ведь это я рассказала, нужно же было отвечать, раз меня спрашивали…
Слышу, отец громко зовет меня. Я молчу.
- Где она, паршивая такая? Где она? Вот как только найду ее, - мать, дай мне иголку! – так и проколю язык иголкой, чтобы не болтала всем, чего не следует!
Он видел, где я стояла, это мне тогда казалось, что я надежно спряталась.
Папа походил, походил возле меня, и, будто бы не найдя меня, ушел.
И хотя тогда взбучки я не получила, язык он мне, конечно, не проколол, но этот урок, полученный мною, я запомнила навсегда.
Язык наш – враг наш. Но осечки все равно повторяются. Вырвется слово невзначай и только тогда задумаешься: хорошо ли сделала?
Это была первая неприятность, которую я испытала в моей жизни.
По возрасту я всегда держалась в стороне от своих братьев и сестер, они не интересовались моей детской жизнью, у них был свой мир, уже не похожий на мой, они были намного старше и со мной почти не играли. И дети, приходившие к нам, были старше и тоже со мной не играли. Разница в возрасте породила между мной и сестрами отчужденность, она продолжается и до сих пор. Я была одинока, хотя и имела и братьев и сестер.
Я хорошо помню, как они собирались в нашем палисаднике на лавочке со своими друзьями и подругами, где играли и пели. Старший брат играл на мандолине, а его жена Вера – на гитаре. И тихими вечерами музыка и голоса были далеко слышны.
Потом школа. Школа всем вспоминается одними и теми же картинами: кто-то, или он сам сидит за партой и повторяет заданный урок, и время от времени поглядывает на дверь, не идет ли учитель. Вот двое дерутся, сталкивая друг друга со скамейки. Или кто-то стоит у доски и рисует мелом на ней разные рожицы, а кто-то рядом выводит формулу. В классе шумно. Но вот вошел учитель и урок начался. Быстро прошли сорок пять минут. Да, быстро, если хорошо знаешь урок, но как тянутся эти минуты, когда урок не выучен и ученик сидит и волнуется, боясь, что каждую минуту его могут вызвать к доске.
Но вот раздается звонок и ученик с облегчением вздохнул. В классе поднимается прежний шум и крик. Вдруг кто-то выглянул в коридор и, заметив учителя, кричит:
- Идет!.. Идет!
И так ежедневно, каждый год и все десять лет подряд. Школьные годы. А они-то и были самыми беззаботными и памятными.
Я полагала, что детство и школьные годы остаются позади навсегда и невозвратимо, и еще не знала, чем дальше от них отходишь, те они ярче светят. И как бы мы не менялись с годами, самое основное в нас остается.
Училась я хорошо, была исполнительной и послушной. Выполняла все поручения учителей: заполняла журналы и табели, рисовала стенгазеты и раскрашивала географические карты, даже славилась этим в школе. Мои тетради часто выставлялись на школьных выставках. Любимым предметом была математика, в классе я быстрее других решала задачи. Боре Сенюте и мне учитель математики Апполинарий Николаевич поручал вести кружок по геометрии и заниматься с отстающими. А так как геометрию я очень любила, то и поручения с Борей мы выполняли с большим желанием.
Математика нравилась мне тем, что она не допускает притворства и неопределенности. Самых ненавистных мне вещей.
Обо мне говорили, что я способная, но я теперь знаю - чего мне не хватало – это смелости и веры в себя.
После окончания десятилетки мечтала и посылала документы в Московский архитектурный институт, но из-за слабого зрения документы мне вернули. Судьбе не угодно было, чтобы мои желания осуществились.
Куда пойти учиться? Теперь уже мне было трудно решить. Папе хотелось, чтобы я училась на врача. Я решила исполнить его желание и поехала с Ириной Белевцовой в Ростов-на-Дону сдавать экзамены в медицинский институт. Приехали. Сдали в комиссию документы. Начались экзамены. Первый экзамен – русская литература, сочинение по роману М. Шолохова «Поднятая целина». Написали. Через день пришли узнать результаты, списков еще не было. Мы остановились недалеко от деканата и собираемся ждать. Через некоторое время из комнаты выходит девушка и, подойдя к нам, ожидающим, говорит:
- Есть среди вас Валентина Маркова?
Я подошла к ней.
- Директор просит вас зайти к нему в кабинет.
Я посмотрела на Ирину, растерялась, но почему-то не волновалась, хотя и было что-то необычное в этой просьбе.
Я вошла в приемную. Секретарь разговаривала сразу по двум телефонам. Я даже немного приостановилась, так как видела такое впервые и была удивлена. И пока она откладывала трубки, я боком и незаметно проскользнула в кабинет. Очень мне не хотелось ждать, не терпелось узнать в чем дело.
- Можно? – сказала я, тихо открывая дверь и входя в кабинет.
В кабинете директора не оказалось. Я остановилась шагах в пяти от стола и стала ждать. Через несколько минут дверь со скрипом распахнулась, и в кабинет вошел директор, уже не молодой мужчина, с пухлой папкой в руках.
- Здравствуйте! – произнесла я, а он, остановившись возле меня, спросил:
- Вы Маркова?
- Да!
- Присядьте!
И, указав на рядом стоявший возле стола стул, попросил рассказать кое-что из биографии. Сам сел напротив и стал рыться в бумагах, которые лежали в принесенной им папке. Я бросила на него и на папку быстрый и беспокойный взгляд.
Честно говоря, эти приготовления и медлительность мне не понравились, я насторожилась, украдкой посматривала на директора и еле слышно рассказывала о себе. Найдя, что ему было нужно, он взглянул на меня и сказал:
- Вот отрывок из вашего сочинения, который я сам сейчас прочту, постарайтесь вникнуть, будьте внимательны и, если обнаружите ошибку, остановите меня. Хорошо?
Я наклонила голову. Он начинает читать.
Сосредоточенно прислушиваюсь, боясь пропустить хоть слово, а сама хорошо помню, что там написано.
И вдруг слышу: «Меня послала к вам, говорит Семен Давыдов, - партия и рабочий класс, чтобы помочь организовать вам колхоз. Только в колхозе крестьянству спасение, он поможет установить бедность в деревне…»
Что такое? Конечно описка!.. Но как она исказила смысл предложения.
Как только я услышала последние слова и овладела голосом, остановила директора, сказала:
- В только что прочитанном предложении я допустила описку, вместо нужного слова «устранить», написала слово «установить».
А сама так разволновалась, что никак не могу восстановить в памяти смысл прочитанного.
Директор принялся меня утешать, а сам спрашивает: «Почему же вы все-таки так написали?»
Я молчу, чувствую, как к щекам приливает кровь. Даже под его внимательным и требовательный взглядом я не могла дать на поставленный вопрос точного ответа. Я была в каком-то тумане и машинально чуть слышно промолвила:
- Не знаю, почему так получилось. Наверное, по плохому подбору слов, созвучие привело к описке. Что я могла еще сказать в свое оправдание.
Директор молчал. Состояние мое совсем ухудшилось. Теперь я испытывала тревогу относительно написанного и была настолько подавлена, что не могла понять, как же надлежит себя вести и, почувствовав, что доказать истину не в силах, и не увидел на лице директора поддержки, погрузилась в какое-то безразличие. Мои слова иссякли и я замолчала.
У меня было такое ощущение, точно меня вырвали из чего-то целого и оставили одну лицом к лицу со своим роком.
Положение было невеселое. Томительно тянулось время, наша беседа длилась уже минут тридцать. Посмотрев на меня и свернув несколько раз листы сочинения, директор чистосердечно сказал мне:
- Дело серьезное, и чтобы не было осложнений, я ваше сочинение никому не покажу, а вам советую сегодня же забрать документы и уехать домой.
От услышанных слов мне стало не по себе и стыдно и обидно. Даже не верилось, что описка привела к такому последствию. Но что сделаешь, слово не воробей: не выпорхнет, раз уж написано.
Опустив голову и чувствуя на себе пристальный и сочувствующий взгляд директора, я подавленной и неуверенной походкой вышла из кабинета.
Идя в общежитие, шаг за шагом я восстанавливала в памяти все, что сказал мне директор, и все причины выступили наружу в беспощадном свете.
Это был год, когда за неудачно сказанное, а тем более написанное, можно было ждать больших неприятностей.
Оставаться в Ростове Ирина не захотела, хотя и получила по сочинению положительную оценку, и на следующий день мы с ней выехали в Сталино.
Дома меня встретили тревожно, а узнав о постигшей неудаче, не ругали, успокоили меня и были рады, что я снова с ними. Пройдет время – многое отшумит, забудется.
Что же мне теперь делать? Но вот вечером к нам пришла Ирина и рассказала, что в городе открылся педагогический институт, с двумя факультетами: историческим и филологическим. «Заявления еще принимают, - говорит она, - может быть, поедем и сдадим документы?»
Я согласилась. Сдали документы, сдали экзамены и были зачислены студентами учительского института, так как в педагогический набор уже окончился. Проучившись год, я попыталась перевестись в педагогический. Мою просьбу удовлетворили, но с условием, что я досдам те два предмета, которые не слушала в первом учебном году. Поднатужившись, я успешно сдала их и была переведена.
Мне нравилась литература, я любила ее, читала много, но только это чтение было без надзора, без разбора и бессистемное, и в институте это было одним из основных препятствий, пришлось немало перечитать, наверстывая упущенное.
Учеба в институте прошла быстро, и прошлое вспоминается теперь смутно, словно я прошла через него в забытьи и бессознательно. Так уж бывает в жизни: человек за каким-то не обозначенным рубежом вдруг начинает забывать подробности того, что было не так уж давно.
Через четыре года я успешно закончила институт, в самое тяжелое для страны время, в том же году и в том же месяце, когда началась Великая Отечественная война.
Как только мы получили дипломы и направления, нас всех отправили в колхоз на уборку урожая. Ходили за комбайном и собирали колоски, молотили и веяли зерно на току, а ночами дежурили возле элеватора, на случай, если немцы сбросят зажигательную бомбу. Самолеты немцев уже прорывались и сбрасывали бомбы на территории нашей области.
До этого нам еще казалось, что все это ненадолго, что немцев заставят вернуться к себе. Но, нет! Пришлось мириться с фактами.
К началу учебного года выехать в Тернопольскую область, куда имела назначение, уже не могла, так как там были немцы.
Началась эвакуация. Выехать из Рутченково не смогла, брат Ерик обещал заехать за мной и забрать с собой, но не заехал и не забежал даже попрощаться, хотя машина проехала мимо нашего дома. Почему брат не заехал к нам, я так до сих пор не знаю, и спрашивать об этом уже не было смысла.
Идти в неизвестность и пешком – поздно.
Наступил последний день перед приходом немцев. Осень, моросит дождик. В поселке пустынно. Вечерело. По шоссе, которое еще хорошо просматривалось, отступали и торопились наши, уставшие в боях красноармейцы, то большими, то малыми группами, а потом и в одиночку в направлении на восток. Я стояла на крыльце, прислонившись к двери, на глаза набежали слезы сожаления, я прощалась с ними, понимая, что мы теперь беззащитные.
Вот за поворотом скрылся последний, видимый мною солдат, и все сразу потонуло во мгле.
В домах не светилось ни одно окно и не видно даже проблеска света, только в похолодевшем воздухе повис запас дымившихся шахт и горевшего завода. Ни одного человека на улице не видно. И так непривычно и страшно не слышать постоянного и знакомого шума.
В доме, с закрытыми ставнями, допоздна не зажигали огня, как бы опасаясь чужого глаза, стояла тишина. Прекратились разговоры об отъезде и только слышно как гудели самолеты где-то и раздавались далекие раскаты артиллерийских орудий.
И как ни тяжела и ни страшна война, какие бы жестокие потери и страдания ни несла она людям, не хочешь, вернее, не можешь, осознать опасность и страдания для себя, пока они не нагрянут и не нарушат привычный образ жизни.
Вот и в наш дом пришла война. И только теперь начинаешь жалеть:
- Эх, глупая я, глупая! И зачем не ушла пешком. Может быть, успела бы уйти.
Кусаешь губы и не в силах сдержать душившие тебя слезы. Я не могла представить себе, что придет такая минута в жизни, когда надо будет самостоятельно решать свою судьбу. И вот эта минута пришла, но с опозданием, и теперь начинаешь успокаивать себя: все это может не так уж и страшно, что это ненадолго.
От этой мысли стало неуютно и беспокойно. А вдруг сейчас войдет немец-фашист? И он вошел:
«Чужой солдат вошел в наш дом,
где свой не мог войти,
вам не случалось быть при том?
И бог не приведи…»
Ночью мы услышали как грузовые машины, набитые солдатами, заполнили всю нашу улицу. Солдаты спрыгивали с машин и в окно мы видели, как они разминали руки и ноги, и с чужим говором разбегались по домам. Вдруг сильный стук в дверь. Папа подскочил со скамейки и стоит у двери и прислушивается к ударам. Стук повторился. Отец быстро отбросил крючок, дверь распахнулась, и в комнату ворвался немецкий офицер. Молча и трудно дыша, он направился как раз в пустую комнату и, бегло осмотрев ее, сказал:
- Schon!
Это было первое чужое слово, которое я услышала в нашем доме.
Немец громко позвал денщика и скоро в комнату вошла громадная фигура, несшая в обеих руках широкие чемоданы в кожаных чехлах, а за ним спешил солдат с оружием. Оставив оружие в комнате, солдат поспешно ушел.
Офицер и денщик стали размещать вещи, тихо о чем-то переговариваясь. Через несколько минут к ним пришли еще офицеры, они шумно задвигали стульями и весело с хохотом забормотали. Лежа в постели, я невольно прислушивалась к их голосам, понимала, конечно, не все, но кое-что мне было понятно. Скоро их разговор перемешался с пением и танцами. Долго я не могла уснуть, холодные мурашки пробегали по спине.
Тяжело было тем, кто, покинув родные места, дом, близких людей, но они переживали все на своей советской земле. Настолько тяжелее было тем, кто не мог уйти от немца и жил теперь рядом, под одной крышей с врагом. Трудно было даже переступить порог родного дома, занятого фашистами.
Так начались первые дни нашего существования под властью немцев. И таких дней еще много впереди.
…Однажды ко мне пришли подруги, мы вместе учились в институте, и говорят:
- Пойдем с нами к клубу им. Ленина, туда привели много военнопленных, посмотрим, может среди них есть кто-нибудь из наших.
Дома я никому ничего не сказала. Подходя к клубу, мы издали увидели нескончаемую колонну людей, которую вели в лагерь. Военнопленные шли полураздетые в изорванных военных брюках, худы и похожие на скелеты. Но как тяжело было видеть на этих худых и истерзанных лицах чистую улыбку, когда они смотрели на кричащих и плачущих женщин, бегущих рядом с колонной.
Фашистские солдаты отгоняли женщин, но те все равно не отставали. Трудно было среди измученных и изменившихся людей найти и узнать своего близкого, а еще труднее было на них смотреть.
Мы стояли на тротуаре и ничего, ровно ничего не могли для них сделать: ни дать кусок хлеба, ни помахать рукой.
Ушли мы оттуда в слезах и расстроенные своею беспомощностью.
Мы устали, ноги заплетались, но устали не от ходьбы, потому что прошли-то пустяки, каких-нибудь пять-шесть километров, а от чего-то другого, более важного, по-видимому, от воспоминаний, которые, как сговорившись, подстерегали меня сегодня на каждом шагу и заставляли переживать их заново. Казалось, жизнь вернулась назад, прошлое явственно стояло перед глазами, без чего нельзя дальше жить. Нервы приготовились к какому-то известию, они требовали возмещения за свою работу.
Медленно возвращались мы домой, а когда волнение немного улеглось, мы решили, что завтра утром, чуть свет, отнесем пленным еды и кое-что из одежды.
Но когда я рассказала обо всем увиденном дома, папа не разрешил мне ничего брать и запретил с девушками идти к клубу. На мгновение я заколебалась, потом сказала: «Девушки пойдут, пойду и я с ними». Но отец так стукнул по столу и закричал:
- Только попробуй!
Я замерла на месте словно оглушенная.
- Почему? Почему? – мучительно твердила я.
Но ответа не последовало, он сильно стукнул дверью и вышел во двор.
И опять, как в далеком детстве, его взгляд и крик заставили меня покориться.
Следующий день надолго, вернее, на всю жизнь, останется в моей памяти. Рано утром девушки зашли за мной, я со смущением отказалась идти с ними, девушки, с сожалением пожали плечами и, попрощавшись, ушли. Крикнув издали: «Жди!».
Проводив подруг и сев на скамейку возле дома, долго смотрела им вслед, пока они не скрылись за домами. Долго ждала я их возвращения, но не дождалась: даже не увидела их больше. Как я казнила и ненавидела себя за покорность отцу. Случилось непоправимое и бессмертное. Фашисты арестовали девушек и через некоторое время расстреляли.
С тех пор прошло уже много лет, а я так ясно вижу их, словно вчера с ними разговаривала.
Трудно представить то чувство, которое испытала я тогда, после ужасного известия, и многое поняла:
«… слабые души распадаются –
сильные срастаются навеки!»
Папа, узнав о случившемся, изменился в лице, и не владел собой, по его худым щекам к опустившимся седым усам потекли слезы. Еле подавив волнение, он подошел ко мне и, обняв за плечи, тихо сказал:
- Прости, ради тебя я поступил так!
Отец поднял лицо, и я испугалась: таким оно стало измученным и старым. Увидев увядшее и в слезах лицо, первым моим движением было движение жалости. Я обняла его голову и стала целовать его седые волосы и усталые глаза.
- Не плачь же, родной мой!
Только и могла вымолвить. Я знала, что отец переживает за сыновей и часто, точно наяву, видит их утомленные лица и знает, что они тоже могут быть в таком ужасном плену и тоже нуждаются в помощи, но что он мог сделать? Они где-то, а я с ним рядом и, страшась всего, – берег меня. Он был перилами, которыми берег мое падение с лестницы… Но где же достать перила для своей жизненной лестницы?
Одно воспоминание сменяет другое. В ту роковую холодную зиму, когда фашисты были разгромлены под Сталинградом, у нас в доме жил врач-хирург, щупленький и рыжий немец. И вот в одну из самых холодных ночей мы услышали за окном шум, загудели машины, из темноты блеснули карманные фонари и послышались громкие голоса. Это возвратился с фронта немец-хирург. Усталый и чем-то встревоженный он не стал умываться и поспешно ушел в свою комнату. Скоро стало тихо. Но вот среди ночи, помню как сейчас, дверь в нашу комнату с шумом отворилась, и в нее вбежал врач. Что такое, в длинной ночной сорочке, рыжие волосы всклокочены, глаза как будто бы остановились и видят что-то страшное. Мы перепугались и повскакали с постелей, мама замоталась по комнате, а папа решительно двинулся к немцу. Немец, увидев, что мы взволнованы, машет руками, успокаивает, а сам, еле дыша, пытается что-то нам рассказать. Мы притихли. И он нам рассказал, что он только что с фронта, там ужасно много трупов, огня, что он, как врач, оперировал раненых, отрезал солдатам отмороженные руки и ноги, а кому резал и то, и другое, что на улице сильные морозы, люди мерзнут и терпят нечеловеческие муки.
В темноте мы видели его искаженное лицо и предельно усталые глаза. А на руках, мне показалось, были не смытые следы крови на коже.
А немец продолжал: «После всего увиденного я не могу уснуть, кошмары и лица людей стоят у меня перед глазами!»
Но все, что произошло потом, вызвало у нас изумление и сочувствие. Папа его успокаивает, а он, прижимаясь к отцу, но, не слушая его слов и не понимая, с возмущением и, чуть ли не крича, произносит:
- Капут!.. Гитлер!.. Капут!!!
И, сказав эти слова, врач как-то обмяк, застыдился своего откровенного вида, черты лица его разгладились и он, пошатываясь, с виноватым видом вышел из нашей комнаты. Спустя несколько минут немец перестал ворочаться и уснул. Высказав все и этим облегчив душу, он успокоился. С каким трудом и в каких муках родился новый человек. Мы долго находились под впечатлением происшедшего, потом уснули.
Немало дней и ночей прошло с того дня, а человек, который пережил ужасы войны и, наконец, понял на чьей стороне правда и победа, остался в моей памяти, и никогда не забудется, так как он принес нам надежду в то далекое время.
Кончилась зима - холодная и долгая, а весна пришла нелегкая. Перестали мы с папой ходить по деревням, чтобы обменять на хлеб или другие продукты наши вещи. Вещей уже не было. И все же, несмотря на трудности, надо было жить, и мы жили. Жили надеждой о близких радостных днях и ждали их с мучительным нетерпением.
Теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, что сама судьба предназначила мне эту встречу, именно в это время.
Помню, как-то в один из июльских дней я увидела знакомую девушку Надю Пономаренко, она стояла недалеко от нашего дома и разговаривала с молодым человеком. Поздоровавшись, я хотела пройти мимо, но Надя остановила меня и представила своего знакомого. Им оказался Тимофей Фоменко.
Потом я часто видела его в компании знакомых мне девушек.
Сколько времени прошло – не помню и как случилось – не знаю, но Тима вдруг неожиданно пришел к нам в дом. И с этого дня чаще и чаще стал попадаться мне на глаза. Я уже знала, что он горный инженер и живет со своей мамой, работает на заводе, а до этого жил в Донецке и работал в тресте.
Я радовалась, когда он приходил к нам и увлекалась им все больше и больше. Понравился Тима и моим родителям, а папу нельзя было узнать, его словно бы подменили. Если раньше отец заранее находил молодого человека «неподходящим», он всегда говорил ему, что Вали нет дома, а мне таким тоном заявлял, что он не должен сюда приходить, то он этим раз и навсегда отбивал у меня охоту встречаться с кем бы то ни было. Под влиянием таких запретов, переживаний у меня выработалась смиренная покорность, а за беспрекословным послушанием скрывалась нерешительность и слезливость. Этим я утвердила за собой звание «истинной дочери своего отца» и взбунтоваться не могла. Что мне делать, если я именно такая. Ведь нечестно совершать подлог – изменив себя на этих страницах. Тяжело сознавать все это, но я слишком любила своего отца.
Теперь же он с радостью спешил сообщить, что пришел Тимофей Григорьевич, как любил он его называть, и не скрывал своей большой симпатии к этому человеку. Соседи, узнав, что Тима бывает у нас в доме, спешили сообщить папе:
- Тимофей Григорьевич очень хороший человек, на работе к нему относятся с большим уважением, пользуется авторитетом и имеет печатные труды, которые позже приносил и показывал свою статью, напечатанную в журнале.
И радостный огонек блестел в глазах моего отца: он был рад, что не ошибся.
Тима продолжал ходить к нам и все чаще и чаще.
Прошло немало времени и теперь, когда я попыталась вспомнить, как все произошло, вспомнила только кое-какие отдельные моменты, а все остальное совсем, бесследно стерлось из памяти.
Наверное, от избытка счастья.
Трудно мне сказать, что толкнуло Тиму на эту дружбу. Уж, конечно, не красота, ее не было. В моей наружности не было ничего такого, что могло покорить мужчину и, кроме того, я не обладаю способностью внушать к себе любовь. Хотя люди относились ко мне с симпатией и уважением.
Я часто успокаивала себя тем, что множество некрасивых девушек встречают на своем пути людей, способных их полюбить.
Рядом с красивым блондином, правда, не с широкой грудью, а с очень хрупкой, я, наверное, казалась совсем незаметной. Его знакомые были удивлены, что он избирает в подругу жизни девушку, даже никогда не старавшуюся ему понравиться. И как часто бывает, стали говорить, что у него, наверное, была несчастная любовь и даже ездили в город наводить утверждающие справки: нет ли у него там жены и детей. Я ему верила во всем и результатами не интересовалась. Но была под впечатлением услышанных предположений, думала: может быть, Тима меня вовсе и не любит? И мысль о неразделенной любви мучила меня. Но иногда утешала себя тем, что я люблю, и этого довольно. В разговоре с Тимой я старалась использовать в свою пользу каждое его слово, и неуверенность покидала меня. Но ненадолго. Сомнения заставили меня внимательно смотреть на все. Он меня не любит – вот чего я боялась.
И вот однажды, день этот сильно врезался в мою память, когда мы сидели с Тимой у нас на скамейке, я вдруг решилась. Мысль с самого утра не давала мне покоя, и я не могла освободиться от всего того неясного, что держало меня в напряжении целый день, и сказала:
- Тима, я не хочу тебе мешать, между нами ничего общего не может быть. Прости меня, и больше к нам не приходи.
Проговорила, точно не я, даже во рту точно чужой язык шевелится. Выпалила и замолчала, мне показалось, что я вот сейчас, этими словами произнесла себе приговор. От произнесенных слов мне стало стыдно, я покраснела, и тяжелое чувство грусти сдавило мне грудь. Вымолвить эти слова было для меня не так-то просто.
Тима на мои слова не проронил ни слова, прищурил глаза, нахмурился, какое-то время не двигался с места, потом встал и, низко опустив голову, неторопливо вышел со двора. Я не отрывала взгляда от его фигуры. Но как только за ним закрылась калитка, и я увидела удалявшегося от меня человека, оцепенела и поняла: как он мне дорог и как я люблю его. Люблю его открытый лоб и вдумчивые глаза, его светлые, тщательно причесанные волосы, его откровенность и даже худую нескладную фигуру. Я не могла усомниться в своих чувствах, они были подсказаны внутренним голосом, а он никогда не обманывает.
Слезы, душившие меня, и которые я уже не сдерживала, выступили у меня на глазах.
А что оставалось мне, кроме слез. Погасло все и пусто стало без него внутри меня. Но я не бросилась за ним, не позвала, а только смотрела ему вслед.
Сколько я так простояла – не помню, и только голос мамы, которая вышла из дома и позвала меня, заставил меня встрепенуться. Она посмотрела на меня и, увидел слезы, покачала головой:
- Ты любишь его, Валюша, и он твоя судьба, чего же ты плачешь?
Я не знала, что сказать, с чего начать, в груди было волнение.
- Я не должна его любить, а люблю! Он больше ко мне не придет!
Она взяла меня за руки и взволнованным голосом:
- Что ты ему сказала?
Мы стояли перед домом, я молчала и избегала ее взгляда, и пожалела о сказанных словах…
Потом она пришла ко мне в комнату, и присела возле меня на край кровати. Положив голову ко мне на плечо, стала утешать, приговаривая:
- Ну, не плачь, не плачь!
Но сил не прибавилось. Горечь разлуки вытеснила спокойствие. Прошлого не воротишь. Ночью раскаяния вязали меня в узлы. Я металась по подушке.
С той поры я Тиму не видела, а он – хочешь, не хочешь – стал вспоминаться все чаще и чаще. И все вышла не так, как предполагалось. Трудно сказать, почему это происходит…
Однажды Тима снова пришел. И вот он опять стоит передо мною. Что будет?
Этот день был началом, определившим всю мою дальнейшую жизнь.
Здороваясь, Тима взял мои обе руки и накрыл их ладонями, уютные были ладони. Несколько мгновений мы стояли друг перед другом и глаза наши встретились.
«Ах! – судьба моя. Та судьба, от которой не уйти человеку». И слышится: «Не уйдешь!»
Я благодарна судьбе за то, что она усыпала меня, хоть временами, своими цветами и благоуханием.
Шло время. Мы встречались, но как-то получалось так, что Тима еще не высказался до конца, да и я молчала, но стала доверчивее прежнего. А как случилось, что мы поженились, даже сейчас не могу толком объяснить, как нельзя объяснить - почему мужчина выбирает ту, а не другую женщину.
Мне очень нравятся слова Л.Н. Толстого:
«…Вот тебе твои рубахи и портки,
а я пойду с Ванькой!
Он кудрявей тебя…»
Как-то у меня возникло желание обнять Тиму за шею. Я подошла и обняла его и долго стояла так, не говоря ни слова, и прижимая его к себе, потом спросила:
- Навсегда?
Тима не произнес ни слова, и вместо ответа только улыбнулся, кивая головой. Я была сломлена влечением к Тиме.
Папа давал Тиме наставления:
- Люби жену, как душу, а тряси, как грушу!
Все мечтают о взаимности. А если ее нет? Слова М.Ю. Лермонтова тревожили меня и успокаивали:
«Лучше любить, чем быть любимой», а не наоборот:
«Быть любимой и не любить».
У Тимы - болезненная застенчивость в проявлении нежности, и он никогда не выражает своих чувств открытой и прямой лаской, и всегда как бы стыдится ее проявлять. Хотелось верить, что он из тех людей: «Люблю, - но редко говорю об этом».
Кроме всего этого, Тима не очень многословен, много не обещал, но однажды он сказал:
- Валюша, держись за меня, как за каменную гору!
Я всей душой поверила и пошла за ним, как Христос по морю, яко посуху!
Только в молодости можно так верить.
Кто-то сказал, что обыкновенно женятся на надеждах, а выходят замуж за обещания, а так как исполнить обещания гораздо легче, чем оправдать чужие надежды, то чаще приходится встречать разочарованных мужей, чем обманутых жен.
Тима исполнил свои обещания, а оправдала ли я его надежды – мне судить не дано. Он любил меня - «я верую», как сказал святой Фома, а ненавидеть ему меня однако не за что.
Я опять отвлеклась и забежала вперед. Ведь пока речь идет о том, что мы решили пожениться, а рассуждения будут потом. Не будем торопиться с предсказаниями, - я же еще не жена…
Весть о том, что мы женимся, быстро разнеслась среди знакомых и меня начали спрашивать: «Когда же свадьба?»
Знакомые как будто бы искренне желали всяческих благ. Но отзывчивее всех оказалось сердце Людмилы Васютинской-Семененко. Она давно меня торопила с замужеством и без конца твердила:
- Валька, ты чего медлишь? Разве такого человека можно терять! Решайся! Ты ведь любишь его?
- Да, люблю! Но как узнать настоящая ли это любовь? Моя любовь – это встреча родного, боязнь за него, чтобы с ним ни случилось плохого, полная правда, никакой игры! Судьба, одним словом!
«Что ж! Судьба не любит ропота, и не любит, когда не ценят ее даров…»
…Итак, это случилось зимой 1943 года, в канун Нового года. 31 декабря мы стали мужем и женой.
Свадьба была скромной и немноголюдной.
Малейшие подробности того вечера не сохранились в моей памяти, ведь с тех пор прошло уже много лет, но один забавный и довольно оригинальный случай я помню и, кажется, что он произошел не позже как вчера.
…Гости веселятся. Слышится не первое «горько». Я сидела за столом. Посмотрела вокруг, Тимы нигде нет. Неторопливо поднялась и пошла на кухню, и здесь его не оказалось. Иду обратно. И вдруг он неожиданно появился из темноты передо мною на пороге другой комнаты, улыбающийся и поспешно вытирающий носовым платком свои губы. Я смущенно посмотрела на него, а он взял меня за руку остановил и пробормотал:
- Извини!
И на его щеках зарделись два розовых пятнышка.
- Я вам не помешала? – сказала я улыбаясь, заметив в темноте фигуру Людмилы, той Людмилы, которая так настойчиво требовала, чтобы я вышла за него замуж.
Людмила очень уважала Тиму и, поддавшись минутному соблазну, увлекла его в темную комнату для поцелуя. А Тима, наверное, не смог ей отказать, глядя на ее улыбку, и лишить желаемого удовольствия.
Возвратившись к столу, Тиме пришлось на этот раз уже целоваться со мной, так как гости кричали «горько».
Итак, я замужем. И теперь я буду «за», «при», «около», «возле» мужа и разделю с ним жизнь. Я свою судьбу с другой связала навсегда.
Быстро летит время. Все это уже давно прошло, как уплывает и сама жизнь, но те волнения и радости всегда со мной и моей памяти, и от воспоминаний теплеет на душе.
Поженившись, мы жили скромно, как можно жить в военное время. Среди знакомых бывали столько, чтобы сохранить вкус к уединенной жизни. Мы не скучали и делали все по влечению сердца и с желанием сделать совместную жизнь счастливой. Даже недостатки в такое тяжелое время не были для нас слишком тягостными. Хладнокровно смотрели на компании, изредка ходили к Людмиле, а чаще бывали в знакомой семье Кураповых.
Прошел уже почти год нашей совместной жизни. Как-то, ожидая Тиму с работы, я решила скоротать время у Кураповых. Бывать у них всегда было мне приятно, я любила эту семью за любовь, мир и согласие и дружеское отношение ко мне.
Вдруг нашу беседу прервал появившийся Тима. Немного поговорив с хозяевами, извинившись, мы ушли.
Выйдя на улицу, мы заметили, что недавно прошел снег, все кругом будто застыло от мороза и снег хрустит под ногами. На улице никого не видно, только мы медленно брели по заснеженной улице. Пошел снег. Когда мы входили в дверь, мне показалось, что Тима как-то неуверенно открывал ее и боком перешагнул порог. Я оглянулась на своего супруга, а всмотревшись внимательнее, заметила, что лицо его сильно осунулось, а глаза блестят.
- Что с тобой, Тима? – спросила я.
- Ничего! Просто мне нездоровится.
Он быстро разделся и, отказавшись от еды, лег на диван. Подойдя к нему и наклонившись, я поняла, что он выпивши. У меня забилось сердце и охватило волнение и беспокойство. Я укрыла его одеялом, а сама села рядом у его изголовья. Скоро ему стало плохо, и он совсем ослабел. Лицо побледнело и глаза потускнели. Я с недоумением смотрю на него.
- Что ты так на меня смотришь? Не волнуйся! Сейчас все пройдет. Это от вина.
Он умолк, а я, не зная, что сказать, тихо вздохнула и прижалась к нему.
Прошло с полчаса. Я спрашиваю:
- Ну как, легче?
- Немного лучше.
Через несколько минут он сбросил с себя одеяло, встал с дивана и вышел из комнаты, открыл наружную дверь и, подышав свежим воздухом, вернулся.
- Вот все и прошло.
Подойдя ко мне, твой пьяненький папуха, ослабевший и чувствующий себя виноватым, нежно и ласково прижался ко мне и к тебе – ты должен был скоро появиться на свет – и, извиняясь, сказал:
- Запомни, этого ты больше не увидишь!
С той поры прошло много лет и, само собой разумеется, твой папа сдержал данное слово и был таким же, каким ты его видел всегда.
Оказалось, что Тима был на банкете, который устраивала дирекция в честь выполнения заводом плана. Вечер затянулся. И хотя Тима никогда не проводил время за рюмкой водки, но в обстановке, когда кругом просят, слышатся беспрерывные тосты и поздравления, он выпил, а так как все это происходило после работы и на пустой желудок, то Тима невольно захмелел.
Скоро Тима уснул. Тревога как будто исчезла, но сердце все еще ныло. Я выглянула в окно, снегопад прекратился, стало тихо и светло. Была уже глубокая ночь, и я тоже улеглась спать.
Прошло немало времени, прежде чем я вышла из сонного состояния и поняла, что у меня о чем-то спрашивают. Я встрепенулась и говорю:
- Тебе плохо?
- Да нет! Это ты меня толкаешь, что тебе приснилось?
Я в недоумении:
- Я тебя не толкала, я спала.
И только когда Тима засмеялся, я поняла, что это ты, милый сыночек, просился из темноты на свет и локотком толкал в спину своего папу. Из глубины души поднялись ни разу до сих пор неиспытанные чувства. Как приятны эти воспоминания. Но ночь эта не повторится, как и жизнь.
Больше я не уснула и с трудом дождалась рассвета. Лежала и думала: младенец подал знаки жизни, скоро новый человек будет среди нас. Кто он? Но кто бы он ни был, он – наша любовь и счастье, и мы с радостью встретим его на пороге жизни.
И я наполнилась осязанием первых движений будущей жизни, которая скоро будет рваться наружу.

9

Работала я в то время в Турченковском горном техникуме. Студенты относились ко мне с уважением, но популярность моя длилась недолго и окончилась раз и навсегда. Те годы я вспоминаю с наслаждением и теперь иногда жалею, что их было так мало.
Я оставила работу в техникуме и стала ждать рокового дня. Роковой день приближался, и становилось все страшнее и страшнее, а чувства, которые волновали меня, были почти неуловимы. Разговоры о будущем ребенке раскрывали мне новые, совсем неизвестные тревоги и надежды.
С волнением ждали мы появления ребенка, а любопытство не давало покоя.
И вот весенним холодным вечером я и мама собрали необходимые вещи, и пошли в больницу. Всю дорогу до больницы шли пешком, она была рядом, но ноги подкашивались, хотелось сесть, но мы спешили, так как боялись опоздать. На душе было тревожно. В ногах оставалось мало сил. Но вот, наконец, и двор больницы, я облегченно вздохнула и поспешила первый раз в жизни переступить порог родильного дома.
Через полчаса я была в постели.
И вот, после ночи, проведенной в напряженном ожидании, наступило утро. Врач ходила по кабинету, а я смотрела не нее и ничего не видела. Мысли ясные, но все направлено на то, чтобы вынести нестерпимую боль и не причинить боли ребенку, и нежные слова не приходят на ум. И когда часы где-то били пять часов, сердце мое стучало так сильно, что, казалось, можно было услышать его биение, я вдруг вздрогнула, как от электрического удара: громкий крик новорожденного коснулся моего уха, появился ты, мой родной и уже любимый. Боль внезапно отпустила, и я вздохнула с облегчением.
- Мальчик! – громко произнесла врач.
Сердце забилось, я забыла обо всем, что меня окружало, как только услышала крик и увидела твое маленькое тельце, и нежные чувства забили через край. Хотелось схватить это тельце и прижать к себе. Я пыталась было взять тебя в руки, но они у меня дрожали, и врач не дала. Тогда я попросила ее, чтобы она разрешила поцеловать тебя. И опять она возразила:
- Ведь он грязный!
А ты все плакал. Ее замечание не успокоило меня, и я еще раз обратилась к ней с просьбой.
Посмотрев на меня, врач с улыбкой, не торопясь поднесла тебя ко мне и я с нежностью прикоснулась к твоему мокрому тельцу, как к талисману, а ты, как бы почувствовав поцелуй матери, замолчал.
Врач с малышом на руках направилась в другую комнату, а я усталым взглядом проводила вас.
В то утро память была особенно обострена, и я легко припомнила все подробности.
И вот, когда тебя унесли, а меня положили в постель, я погрузилась в сами собой пришедшие воспоминания, и невольная дрожь охватила меня. Во мне ожили давно забытые ощущения, казалось, что они давно исчезли бесследно. Но нет, один какой-то намек, мысль и они снова окружили меня.
Мне вспомнилось почему-то, что произошло давным-давно, когда мне было лет десять-одиннадцать.
…Как-то ранней весной я проснулась от резкого стука, входная дверь хлопает от сквозного ветра и услышала, что накрапывает дождь. Открыла глаза. В комнате никого нет. Я медленно встаю и иду на кухню. Мама стоит у печки. Придя в себя после сна, я стала рассказывать ей, что у меня что-то странное происходит с одним зубом: он стал длинней других. Когда я стискиваю зубы, то между ними можно просунуть палец, они не сходятся плотно. Мама не придала моим словам особого значения, но что-то успокоительное сказала.
После завтрака, есть мне было больно, она послала меня к зубному врачу. Войдя в кабинет, я увидела, что врач возится во рту больного. Но вот больной ушел и врач, нее вымыв руки, стал осматривать мои зубы. Было очень неприятно. Окончив осмотр, он посоветовал на ночь приложить к щеке теплый компресс, нагрев шерстяную материю или платок. Такие компрессы делали с неделю, но они не помогали. Зуб болел, щека распухала, я ослабла и слегла в постель.
Вызвали врача, и он установил, что у меня «рожа», и прописал черную и вонючую ихтиоловую мазь. Из бумаги сделали маску, вырезав для глаз, носа и рта отверстия. Наложили на нее мазь и положили мне на лицо, укрыв его еще и теплым платком. На кровати лежал урод с чуть-чуть приоткрытыми глазами. Я задыхалась от раскаленного тяжелого воздуха, который окутывало мое лицо. От боли тело трясла лихорадка. Мой взгляд блуждал по комнате, иногда останавливался на маме или на папе. Скоро мое состояние дошло до того, что ко мне нельзя было притронуться и даже легкие шаги вблизи кровати были для меня мучительными: так как каждый толчок вызывал нестерпимую боль. По телу пробегала дрожь даже от прикосновения простыни.
Мне казалось, что я теряю последние силы, уже не спала, почти не ела и едва шевелила руками. Лицо исказилось, шея утонула под опухшим подбородком. Опухоль с левой щеки через нос перебралась на другую щеку и лоб. На лицо кожа туго натянулась, глаза заплыли, и голова имела форму круглого арбуза, на котором только и было, что две ноздревые дыры, да язык, уже не вмещавшийся во рту. Такой я себя видела в блестящей поверхности «синей лампы».
Лицо с каждым днем опухало все больше и больше. Было так больно, что не знала, что делать, но лежала спокойно, так как не было сил пошевелиться. Мама не отходила от меня, и я часто видела ее сидящей на низенькой скамеечке у моей постели.
Так проходили дни и ночи.
…В комнате яркий свет. Вокруг постели вижу сквозь щелки глаз, собравшихся родных, вижу их опечаленные и мокрые от слез лица. Я волнуюсь. Мои губы дрожат, в горле клокочет, частое дыхание поднимает иссушенную детскую грудь, каждый вздох вылетает со свистом. Неподвижность моя становится все более и более грозной. И если бы не содрогания маленького и тщедушного тела, меня можно было бы считать мертвой. Врач считал положение безнадежным.
Ищу глазами маму с папой, они рядом, и я долго смотрю на родные лица.
Я была обречена. В доме готовились к худшему.
С последней надеждой папа пошел к знакомому фельдшеру, Ивану Ивановичу Севостьянову, за советом, за помощью. Иван Иванович пришел посмотреть меня, а увидев, с возмущением сказал папе:
- Федосеевич, что же ты наделал? Почему раньше не обратился ко мне? Если сегодня, немедленно, не сделать ей операцию, вы ее потеряете. У нее уже гниет не только ткань, но и кость, опухоль не может прорваться, и у нее может заражение крови. Спешите.
И среди путаницы воспоминаний, как ни странно, эти слова я так четко тогда слышала, сознание было ясное, и до сих пор помню.
Папа поспешил к главному врачу, он же и хирург. Ерохин, так была его фамилия, охотно согласился сделать операцию.
И вот кто-то меня поднимает с постели и на руках, медленно-медленно, чтобы не причинить мне лишней боли, несет к машине. Это папа. В машине он кладет меня на чьи-то вытянутые руки и так на вытянутых руках Вера, жена старшего брата, и сестра довезли меня до больницы, и эти же руки сразу уложили меня на операционный стол.
Медсестры держат мне руки и ноги, боясь, что я могу дернуться во время операции. Но напрасно: у меня нет сил поднять их, и я лежала, как труп. Перед глазами мелькали незнакомые лица в белых халатах, а склонившись надо мной, стоял хирург. Я спокойно и равнодушно слушаю перезвон инструментов. Потом услышала холодную эфирную струю, которая крепко сжала мою щеку, боль разреза, чувствительные сдавливания, скребки по кости и тошнотворный запах.
Все смешалось во мне. Нельзя представить муки, которые я переживала последнее время и то облегчение, которое охватило меня после операции. Я будто бы родилась второй раз. Жизнь моя была спасена. Забинтовав мне лицо и пожелав выздоровления, врач разрешил забрать меня домой.
Дома я скоро забылась глубоким сном и спала так крепко и долго, что родители заволновались, но будить не стали. Я лежала на больной щеке и мне не было больно. Когда проснулась, почувствовала себя здоровой, но очень слабой. И только всяческие запахи напоминали мне о том, что со мной происходило.
Я скоро поднялась с постели, судьба не захотела прервать нить моей жизни, и стала ходить на перевязки, хотя еще плохо держалась на ногах. В больнице меня встречали трогательно и приветливо, как девочку, вернувшуюся с того света. Опухоль спадала, рана медленно заживала, затягивалась. Но вот меня увидел Ерохин и в сердцах сказал сестре и лечащему врачу:
- Возмутительно! Что же это такое? Испортили личико курносой девчонке! Рана заживет, а вот шрам останется.
Сердце мое болезненно сжалось, но помочь мне было уже нельзя.
Хирург долго еще упрекал врача и сестру, за то, что они недобросовестно исполнили свой долг. Они извинялись. Но все это уже не могло изменить сделанного…
И вспоминая тогда об этом случае, мой родной и любимый сыночек, о том кошмаре, от которого спаслась лишь чудом, мне представилось, после того, как врач унесла тебя от меня, что ты мог ведь вовсе не родиться и при одной этой мысли у меня мороз пробежал по коже.
Такая радость, мой мальчик, что я дала тебе жизнь. Правда, мы об этом тебя не спрашивали, хочешь ли ты появиться и жить. Ну, раз родился, то живи, расти и занимай свое место на земле.
Сейчас вспоминая одно, оно тянет за собой другое. Сама не знаю почему – и вряд ли смогу объяснить эти ассоциации, - просто мне вспомнилась ранняя молодость.
Расскажу еще один эпизод, как во сне встают те времена, хотя немало дней прошло с тех пор.
…Как-то в начале осени я простудилась и заболела. Вечером поднялась температура, и мама пригласила соседа-врача Долженко. Он пришел, осмотрел, пощупал пульс и заставил снять одежду, чтобы прослушать. Выслушав, сказал маме:
- Пусть полежит, поставьте ей банки или горчичники и за ночь все пройдет. Да, кислого, соленого и очень острого пусть не ест.
Извинился, что не может дольше задерживаться, и ушел.
Горчичники в тот вечер, мне, конечно, не поставили, в доме их не было, надо было ждать утра, чтобы купить их в аптеке. А утром врач неожиданно зашел к нам: он решил узнать о моем состоянии, а осматривая, спросил:
- Лекарство принимали? Горчичники ставили?
И не успела я ответить, как он, поворачивая меня из стороны в сторону, улыбаясь, заговорил:
- Вот видите, как хорошо! Что значит вовремя поставить горчичники! Не волнуйтесь и поправляйтесь. Когда спадет температура, дня два не выходите на улицу.
Мы поблагодарили врача, а он, попрощавшись, поспешил уйти.
Мама и я едва сдержали смех, но, как только за врачом закрылась дверь, - расхохотались, вспоминая слова, сказанные врачом.
******
Родился малыш во вторник тринадцатого марта 1945 года в пять часов утра, весьма приличного веса – четыре килограмма и сто граммов, а ростом – пятьдесят семь сантиметров.
Через три часа после рождения сына в больницу пришел Тима-папа. Его встретила нянечка и, как он мне потом рассказывал, первые слова, которые он от нее услышал, были:
- Состояние мамаши нормальное, а что касается сына, то он – вылитый вы!
Потом она принесла показать ему малыша, и в нем, конечно, еще трудно было определить с кем-либо сходство.
Сын, конечно, похож на отца, но ничто никогда не повторяется. Черты отца возвращаются в сыне, но в некоторых подробностях.
Потом мне сестра-нянечка рассказывала, что папаша не скрывал свою радость, когда ему сообщили, что у него родился сын.
К концу дня, перед вечером, мне принесли малыша первый раз для кормления в белой косыночке, в которой он был похож на девочку. Обычно дети рождаются сморщенными и красненькими, мой малыш был пухленький и розовощекий. На лбу у него была махонькая родинка, которую я каждый раз искала, как только сына приносили ко мне, я, прижимая его к себе, и все заглядывала в личико: мой ли? Как дороги эти черты!
До чего занятно. Это маленькой тельце было для меня ново и можно было смотреть на него без конца и слезы радости выступали от умиления. Ничего подобного в своей жизни я еще не испытывала. И что удивительно. Малыш-то еще мал, ничего не видит, а как он ловко двигает губами и ручонками. Видеть все это, просто наслаждение.
В общем, все было нормально. Малыш был спокоен. Но раз ночью слышу, как чья-то рука коснулась меня. Открываю глаза: нянечка с ребенком на руках стоит возле моей постели. Я заволновалась, а она говорит:
- Мамаша, мамаша! Возьмите своего сына и пусть он спит с вами.
Произнеся эти слова, она быстро удалилась.
Я обрадовалась такому неожиданному предложению, взяла сына. Но нянечка так быстро покинула комнату, что я не успела ее спросить, что же случилось.
Прижавшись щекой к маленькому тельцу, успокоенная, засыпала, обняв своего сынульку. Малыш лежал спокойно, не шевелился, но к чему-то прислушивался, а потом уснул спокойным сном.
Мало-помалу все успокоилось. Ночь быстро прошла, и наступило утро. Я открыла глаза и увидела, что время уже не раннее, в комнате все спят и сынулька лежит, погрузившись в блаженный сон всем своим нежным и пухлым тельцем разметавшись по постели, запрокинув назад головку.
Неожиданно вошла нянечка и, посмотрев на меня сердитыми глазами, строго и громко заметила:
- Да вы что, мамаша, с ума сошли, разве можно оставлять ребенка развернутым!
А малыш в это время открыл глаза и сладко потянулся одной ручонкой. Ничего подобного я больше в жизни не увижу. Няня поспешно завернув малыша и, не сказав не слова, унесла его в детскую. С минуты на минуту должен был появиться врач.
От ее громких слов я растерялась и не осмеливалась расспросить о том, что же случилось ночью, когда она так поспешно принесла малыша ко мне.
В этот день я ее больше не видела.
Нянечка появилась в нашей палате через два дня и вошла спокойная и улыбающаяся. Я сделала попытку втянуть ее в разговор и выяснить, что же произошло. И она рассказала:
- Было уже поздно, и я задремала. И вдруг до меня донесся однозвучный детский плач, но очень отдаленный. И хотя детский крик не мог быть для меня настолько неожиданным, все-таки я не сразу поняла, откуда он, а когда сообразила – бросилась в детскую. Но по дороге остановилась и собралась не заходить в детскую – ребенок сам успокоится… Но не тут-то было. Лишь на минуту он замолчал, а потом опять стал плакать, заражая остальных детей криком, и они тут же присоединялись к шуму. Потом ваш сын притих, но ненадолго, и вновь он подает голос, дети за ним. Он замолкает, и малыши перестают реветь. Он как запевала. Повторялась такая музыка несколько раз, и надежды, что они сами успокоятся, не было, и мне пришлось взять вашего крикуна на руки и как можно скорее унести из детской, и вот тогда я принесла его вам.
Возвратившись к детям, увидела, что они не спят. Правда, крик прекратился, но они беспокойно ворочаются и ждут голоса зачинщика, и, не дождавшись, заснули и спали спокойно до самого утра.
- Может ваш сын, - продолжала нянечка, - когда вырастет, будет работать не молотком, а языком!
Ее шутка мне не понравилась: слишком грубо она была произнесена. Няня не хотела, наверное, меня обидеть, а настроение у меня почему-то испортилось.
- Вы в этом уверены? – просила я.
И волей-неволей пришлось улыбнуться.
Ощущение обиды быстро прошло и забылось, и немало прошло времени, прежде чем я восстановила в памяти этот эпизод.
Старая женщина-нянечка оказалась пророчицей…
Через несколько дней я с малышом была дома.
Кто-то сказал, что семья начинается с детей, и что без детей нет и жизни. В первую минуту как-то не знаешь, что думать об этом. Жизнь подтверждает мудрость этих слов, и нам остается только исполнять свои обязанности.
Появление сына привело нас в неописуемый восторг, радость была столь велика, что мы ходили вокруг него, как завороженные, и полностью отдались заботам о нем.
Приятно вспомнить забавный случай, который произошел на второй день, после нашего возвращения из больницы.
Толюшка заплакал, а мы что-то никак не можем его успокоить.
- Давай дадим ему соску?
Тима согласился, внимательно осмотрел ее со всех сторон, смочил в воде и осторожно начал всовывать в ротик. Но малыш вместо того, чтобы потянуть соску себе в рот, с силой вытолкнул ее, и она пулей вылетела изо рта. От неожиданности мы не поняли, что же случилось. Повторили попытку – то же самое. Было так необычно, что мы не выдержали и расхохотались. Но через несколько минут малыш успешно справился со своей первой в жизни задачей и спокойно посасывал соску, а прозрачное колечко уверенно и весело запрыгало у него на губах. О, эти любимые губы!
Недолго пришлось малышу сосать соску, появившиеся рано, даже очень рано, первые зубки изгрызли резиночку соски и от соски осталось только маленькое пластмассовое колечко, которое я с нежностью и упоением иногда рассматриваю и храню.
Однажды ранним утром легкий стук в окно разбудил нас. Кто так рано поднимает нас с постели? Что случилось? Я подошла к окну, перед ним стояла сестра Анюта, она спешила сообщить нам радостную весть, сегодня 9 мая, день окончания войны с фашистами.
На улице появился народ, слышались радостные голоса и поздравления. От весеннего тепла и счастья сердца людей стали растворяться и становиться мягкими после всех тяжелых и глубоких переживаний. Радость людей передалась и нам. Мы воспрянули и были рады, что прекратилась стрельба, несущая смерть.
Если бы я сейчас захотела все рассказать и припомнить, у меня уже не нашлось бы ни ярких картин, ни слов: время летит, как метеор, и я не успела оглянуться, как оно унесло многое.
Мало-помалу жизнь стала налаживаться. Тима продолжал работать на химическом заводе, а я прекратила свою педагогическую работу и теперь могла полностью и с большим удовольствием заняться своим малышом. Берегли и нянчились с ним и ничего от него не требовали, кроме как аппетита, сна и радостной улыбки.
Помню, как-то после полудня мы уложили Толюшку спать поперек нашей большой кровати, укрыли его одеяльцем, и чтобы он не упал, вдоль кровати спинками к ней поставили стулья, конечно, больше для успокоения самих себя. Ведь малыш еще совсем мал, чтобы упасть, ему всего около трех месяцев, и ушли в другую комнату.
Прошло некоторое время, в доме мы были не одни, у нас была моя мама и сестра Тимы, Нила. И вот Нила решила пойти и посмотреть, как спит Толюшка. И вдруг мы услышали ее беспокойный голос. Он встревожил нас, и мы все разом побежали в спальню. На кровати была полнейшая пустота, а Нила стояла с испуганными глазами и разведенными в сторону руками. Сын наш исчез, а куда – неизвестно. Лежало одно одеяло, которым был укрыт малыш. Его исчезновение так напугало нас, что мы никак не могли прийти в себя и еле нашли в себе силы посмотреть по сторонам. Малыша нигде нет.
Через мгновение мы услышали какие-то непонятные шорохи из-под простыни, которой были накрыты спинки стульев. Я поспешно и осторожно сдернула простыню, и все увидели, поистине, удивительную картину: малыш, уже кое-как завернутый в пеленку, посапывая и кряхтя, стоит вверх головкой между кроватью и стулом, благодаря которому он не упал.
Быстренько вытащив его и развернув, я стала ощупывать его ручки и ножки, боясь, не сломались ли они, а сердце сильно забилось в груди. Мои прикосновения не причиняли ему боли, а почувствовав свободу действий, малышка радостно задвигал ножонками и ручонками и еще сильнее засопел.
- Слава богу, все в порядке, - сказала я и, переведя дыхание, крепко прижала сына к груди, жадно вдыхая запах его тельца.
Нила, почувствовав облегчение и, расставляя стулья по местам, еле слышно промолвила:
- Смотри, какой ловкий и смышленый.
От ее спокойных слов стало легче на душе, и мы все дружно рассмеялись.
Весьма возможно, что пословица «у семи нянек дитя без глазу» прячется в пеленке каждого малыша.
Давно это было. Но проживи я еще столько, наверное, не забуду из всего этого ни малейшей подробности.
…Шло время. Малышу исполнилось шесть месяцев. И верно говорят, что дети растут в болезнях. Так и наш Толюшка с раннего возраста переболел множеством болезней.
Однажды вечером малыш вдруг стал беспокойным, много плакал и как-то странно ел. Начиная сосать грудь, тельце его напрягалось и вздрагивало. Ему было больно, его личико сморщивалось от боли в гримасу и прежде чем появлялись слезы он несколько секунд задыхался и не мог проглотить молоко и захлебывался. Мы разволновались, начали носить его по комнате, слегка покачивая, но малыш не успокаивался.
К утру у него поднялась температура, выражение личика стало не по-детски серьезным и нам показалось, он похудел за ночь.
Обеспокоенные всем этим, мы вызвали врача.
Появление врача придавало сил, но диагноз привел нас в замешательство:
- Скарлатина! – сказал врач. – Готовьтесь с ним в больницу.
- Такую крошку?
- Что же делать, ведь эту болезнь дома не лечат – инфекционная!
Никакая сила не оторвала бы от Толюшки мои намертво сомкнувшиеся руки и сказала:
- У нас кроме сына детей больше нет и квартира отдельная, с соседями не соприкасается. Оставьте его с нами, а все что вы не припишите, мы будем выполнять беспрекословно.
Врач долго колебался и хотя неохотно, но согласился.
Проходили дни, а состояние малыша не улучшалось… Как-то я попросила врача:
- Пожалуйста, посмотрите, что это за язвочки у него во рту? Когда он сосет, то сильно плачет!
- Это пройдет, не беспокойтесь!
А сама не сделала даже попытки заглянуть ребенку в рот.
Приходили еще два врача, но облегчение малышу не принесли. Он продолжал капризничать, температура все еще держалась высокая, мы были в отчаянии и не знали, что же нам делать дальше. Неведомые силы нарушают покой, возникают тревожные мысли, от которых нет сил избавиться. Крепко прижимаешь родное дитя к груди и плачешь.
И тут я вдруг вспомнила об Ане Чуевой, моей школьной подруге. Она окончила Московский медицинский институт и работает в городе врачом. Хотя она и молодой врач, но мы решили ей довериться. Она с удовольствием нас посетила и без особого труда определила болезнь малыша.
- У него воспаление слизистой оболочки.
- Значит не скарлатина? – с облегчением промолвила я.
- Стоматит! – сказала Аня. – Ничего серьезного нет, не волнуйтесь!
После всех Аниных стараний здоровье малыша значительно улучшилось, жар спал, он стал спокойнее есть и спать. Наконец настало время и нам привести в порядок свои мысли.
Мы очень благодарны Ане за внимание и сердечность.
Скоро наши пути разошлись, и связь с ней на много лет прекратилась. Лет двадцать мы не виделись. Шло время. Иногда старые друзья встречаются. И вот летом 1971 года мы случайно встретили Аню на вокзале города Дебальцево. Узнали друг друга и стали переписываться.
Да, с болезнями детей ничего не поделаешь.
Не прошло и нескольких недель, как мы снова потеряли покой. У Толюшки – воспаление легких. Он опять ослабел, потерял аппетит и почти не спал крепким сном. Переболел он у нас на руках. Уставала я, и Тима принимал малыша в свои заботливые руки. И так много дней подряд. Мы переживали, и временами мысли у меня путались и витали далеко за пределами сознания и время от времени мне приходилось делать над собой усилия, чтобы не выронить малыша из рук. Бессонница и усталость делали свое дело. Я не могла простить себе того, что не справилась – простудила сына.
К счастью через неделю температура стала падать и врач сказала:
- Еще неделя и ребенок начнет поправляться.
Скоро мы увидели долгожданную улыбку на личике спящего сына и радость залила наши сердца. Утром он проснулся, залепетал что-то, глазенки вспыхнули, заулыбался и протянул нам свои ручонки, а мы от радости закружились с ним по комнате.
Помню, как Толюшка, поправляясь, яростно набросился на еду, посапывая от усердия, глазенки соловели и делались сонными, потом отворачивался совсем разомлевший и засыпал сытый и усталый.
С тех прошла целая жизнь, но чувства, испытанные мной тогда, отчетливо звучат во мне и сейчас. И, кажется, что за всю свою жизнь не было у меня более блаженных минут, чем те, когда я согревала и насыщала и убаюкивала у своей материнской груди маленькое и беспомощное существо.
Еще немножко и мы опять были счастливы.
Но это еще не все. Много было «потом». Одним словом, Толюшка еще болел корью, коклюшем, воспалением миндалин, болезнью, перешедшей в хроническую, трудно переносимую и мучительную. Но об этом я расскажу потом, это будет не скоро, пусть сыночек немного подрастет.
…Мало-помалу Толюшка окреп, и мы наслаждались им. Каждый день приносил к нам в дом что-то новое, приятное. Малыш менялся – он рос.
Раз, длинным зимним вечером, Тима лежал на диване, я сидела недалеко от него и чем-то занималась и поминутно посматривала на малыша, который ходил у дивана, держась за Тимину руку. Он уже твердо и уверенно ходил, но только держал за палец взрослого. Стоило отнять руку, как он, не раздумывая, опускался на пол и быстро полз на четвереньках. Любопытно было наблюдать за маленьким человечком, самостоятельно выходившим из сложного для себя положения.
Но вот малыш подполз к стулу, который стоял возле дивана, встал и, держась за него, подошел к большущим валенкам. Лукаво оглянувшись, он стал осторожно протягивать к ним ручонку. Заметив его интерес, говорю:
- Толюшенька, бери валенок и неси его папе.
Он замешкался, посмотрел на меня, потом на Тиму и искоса на валенок. Глазки оживились. Но как сделать первый шаг? Осторожно малыш все-таки переставил ногу, поднял головку и, держась за валенок, стал подвигаться вперед время от времени, опираясь на валенок. Мы, затаив дыхание, следили за его стараниями и смотрели на его довольную и сияющую мордашку. Подойдя к дивану и протянутой руке Тимы, малыш поспешно оттолкнул от себя валенок, и часто посапывая, сказал: «На!». А сам, с облегчением вздохнув, уцепился за Тиму.
Произошло это 26 января 1946 года.
Я не стараюсь восстановить в памяти даты и дни, этого сделать невозможно, но некоторые невольно помню до сих пор.
После этого случая Толик охотнее и смелее начал учиться ходить, очень забавно переставлял ноги, балансируя поднятыми ручонками и раскачиваясь всем тельцем.
Как-то, перебегая из моих рук в руки Тимы и обратно, он заливался радостным и громким смехом, вдруг, не дотянувшись до Тиминых рук и потеряв равновесие, упал и расплакался. Я подняла его на руки, стала успокаивать, а он, свесившись через плечо и указывая пальчиком в сторону Тимы, сквозь слезы произнес:
- Па-па! Па-па!
Это было первое слово малыша. Произнес он его ясно и довольно четко, чем обрадовал отца. Этим словом он называл и меня, пока не научился произносить слово «мама». Теперь словом «мама» малыш называл и Тиму, но уже с улыбкой.
Скоро все реже и реже Толик стал тянуться к руке, страх покинул его, и он с удовольствием бродил один. Но что была за походочка: нетвердая, вперевалочку и до того забавная. То он сосредоточенно смотрит по сторонам, а то, глядя себе под ножки, шел вперед и все что-то выискивал. Его соблазнял всякий предмет, попавшийся ему на глаза. Он все подбирал, все ощупывал, но почти ничего не тянул в рот.
Не забуду, как Толюшка впервые попробовал вишни. Они ему очень понравились, но больше всего его заинтересовал процесс вынимания косточек. И если он просил вишен, то не столько для еды, а чтобы набрать полную ладошку косточек.
Научившись ходить, он теперь смело бродил по всем закоулкам двора. Однажды я заметила, что Толик что-то сосредоточенно собирает. Я сделала равнодушный вид и прошла мимо него, смотрю – он в траве выискивает вишневые косточки. Набрав их в ладошку и заметив, что я стою рядом, первое движение его было спрятать кулачок за спину, но потом, улыбнувшись, протянул мне разжатый кулачок с грязными косточками. Он без возражений отдал их мне, и я пошла выбросить косточки за забор. Пока я ходила, он умудрился еще набрать. И как бы я тщательно ни убирала во дворе, он все равно где-то найдет несколько штук.
Однажды в сумерки раздался радостный и пронзительный визг малыша: «Мама, во-о!» Я взглянула на него, он стоит на ступеньках крыльца и, задохнувшись от восторга, протягивает мне ручонку, и кто бы мог подумать и после такого восторга увидеть в ней… вишневые косточки.
С этого и началась страсть к собиранию, а вишни остались самыми любимыми фруктами.
Перебирая в памяти эпизоды, вспомнились мне и первые слова малыша, которые он начал произносить вскоре после года, это: «няку» - сахарку, «пуя» - прусак, «ибдеть» - медведь, «канаш» - карандаш и много еще других, но они уже вылетели из памяти. К двум годам он преодолел языковые трудности, и с ним уже можно было легко изъясняться.
Рос малыш нормально и скоро превратился в симпатичного мальчугана. На щеках всегда румянец, спокоен, не капризный и любивший играть со своими игрушками.
Игрушек, к сожалению, совсем не было. Достать их было трудно, так что малыш обходился то катушечками, то коробочками, а то и палочками. Первой настоящей игрушкой был матерчатый заяц, подаренный ему Ириной, которого он очень любил. А теперь, когда смотришь на витрины, полные игрушек, где одни красивее других, так и зазывают: купи! Или смотришь на детей, играющихся нарядными куклами, сердце сжимается от боли и воспоминаний. Становится жаль малыша и себя, невольно в памяти всплывают дни моего детства.
Игрушками меня не баловали. Единственной игрушкой была кукла из папье-маше с закрывающимися глазами. Мне было около семи лет, когда я впервые взяла ее в руки. И от этой куклы была в восторге. Как-то поставила я эту куклу на окно и через некоторое время вижу – под окном во дворе собрались соседские девочки и рассматривают ее. Я тогда приподняла куклу, чтобы девочки могли ее лучше рассмотреть и поворачивала так, чтобы она закрывала и открывала глаза. Девочки за окном смеялись, подпрыгивали и хлопали в ладоши. Вдруг чья-то рука забрала у меня куклу. Я обернулась – позади стоял папа, рассерженный, у меня душа в пятки ушла.
- Зачем ты хвастаешься куклой?
И тут же крикнул в окно:
- Девочки, идите сюда, возьмите куклу и играйте.
А я и не думала хвастаться, мне просто хотелось доставить им удовольствие.
Девочки зашли, взяли куклу и закричали:
- Насовсем! Насовсем!
Папа сказал:
- Поиграете, - и, посмотрев на меня, добавил, - потом принесете!
Скоро девочки прибежали и принесли мне куклу:
- Возьми, мы уже поиграли!
Когда я брала куклу, словно комок застрял у меня в горле, слезы текли из глаз, а в ушах все еще звучал гневный отцовский голос.
Детство! Детство! А теперь посмотришь на себя в зеркало и подумаешь: «Господи, что стало с детством».
Потом кто-то подарил малышу маленькую гоночную машину, с которой он любил играть.
Когда малышу было годика два, Тима привез ему из Москвы большущую и красивую зеленую машину-грузовик, и эта машина так понравилась ему, что он с ней буквально не расставался. Ел – она стояла рядом, даже настойчиво пытался уложить ее на свою подушку и лечь рядом.
Что-то подобное произошло, когда Толик первый раз увидел калоши. Вначале боялся их и мы долго не могли надеть калоши ему на ботиночки, а когда с большим трудом нам это удалось, то потом уже никак нельзя было снять, у него возникло желание все время ходить в них по комнате и собирался, не снимая, ложиться в них спать.
Всем известно, что без шишек ни один ребенок не вырастает. Так и малыш их имел. Запомнился случай пятого марта, за несколько дней до года. Тетя Анюта случайно ударила его линейкой по ручонке и поцарапала ее, и мы впервые на ней увидели кровь, темно-темно красную и блестящую.
Малыш был любопытным, совал свой носик везде и всюду, и как-то оказался недалеко от поддувала. Присев на корточки, он увидел там упавший красный уголек и тут же потянулся за ним и я чудом удержала его, а то бы он схватил огонек рукой. Он не успокоился. Красный уголек манил его, и стоило отвернуться, как он снова и снова садился на корточки возле поддувала и, не отрывая глаз, следил за падающими яркими огоньками и все пытался поймать их в руку. Оттянуть его от печки было очень трудно. Но однажды он все-таки обжегся, я не успела его подхватить, и только после этого он уже не бросался за горящим угольком, а, не отрываясь, смотрел на них, а ручонку теперь держал за спиной.
Все познания начинаются с детства – с понимания острия по уколу и пламени по ожогу.
На все царапины и ушибы нужно было и подуть и поцеловать, после чего боль исчезала и малыш успокаивался. Но стоило сразу не подуть и не поцеловать, как он тут же подбегал и обиженно показывал, где надо поцеловать, а впоследствии еще и приговаривал: «А ты не подула! Ну, поцелуй, поцелуй тут!...»
Толюшка любил молоко и часто можно было видеть его уткнувшимся в большую чайную чашку, которую он держал обеими ручонками и тянул  молоко, посапывая и кряхтя от удовольствия.
Когда ему давали свежие фрукты или что-нибудь ему еще совсем неизвестное, то малыш не спешил открывать рот и кусать. Он сперва поднимет на свет, рассмотрит со всех сторон, точно в микроскоп, и долго не решается отправить в рот, еще лизнет и, если понравится, с удовольствием, но не торопясь, начинает есть.
С тех пор утекло немало воды, но хорошо сохранился в памяти эпизод, когда мы решили приучать малыша к горшку. С большим трудом где-то достали этот необходимый предмет, слегка подогрели и стали усаживать на него Толюшку. Он спокойно и доверчиво смотрел на нас и на приготовления и согласился сесть, но как он только прикоснулся к горшку, испуганно вскочил, выпятив животик, и громко заплакал.
- Ну, не плачь, не плачь, мой хороший!
Он не успокаивается и плачет. Долго я носила его по комнате, пока не успокоился, хотя слезы все еще дрожали на веках.
Мы недоумевали. Почему? Что случилось? Оказывается, мы перегрели предмет первой необходимости, и долго еще потом нельзя было усадить на него малыша.
…Часто малыш сидел и играл на своей подушке, положенной на пол посередине треугольника, сделанного из стульев. Спинка одного стула была окошком-прилавком, другого – аптекой, третьего – газетным киоском, и я была по очереди, то покупателем, то больной.
Вот он сидит на одеяле на полу, подобрав под себя ножки. Он только что выдумал новую игру: одеяло пароход, а пол – море. И если сойдешь с одеяла – утонешь.
Он сердится на меня, что я хожу как ни в чем не бывало по комнате, хватает за платье и кричит:
- Мама, там же вода! Куда ты идешь?
Я хожу и говорю:
- Совсем мне не страшна глубина, я, смотри, какая высокая!
Он соглашается и умолкает. Через несколько минут все уже забыто, и пол - не море и одеяло - не пароход. Он уже лежит на одеяле и разглядывает свои пальчики на руках и весело смеется. Прислушаешься, а он заставляет их разговаривать друг с другом, танцевать и даже драться, потом притихнет и начинает сосать большой пальчик на левой руке, это он вспомнил свою привычку, любимую еще с пеленок.
Детство, кто-то сказал, - ряд увлечений! Да и одно ли детство, не вся ли жизнь.
Шло время. Перед нами стояли и другие задачи – чтобы малыш вырос настоящим человеком.
Очень редко судьбы людей, считающих себя неудачниками, определены только жизненными обстоятельствами, чаще всего они жертвы плохого воспитания. В. Белинский сказал: «Нет столь дурного человека, которого бы воспитание не сделало лучше».
Ведь известно, что у природы ошибок не бывает и все пороки, которые приписывают природным наклонностям, на деле развиваются вследствие дурного воспитания.
Конечно, «нельзя сделать гения из любого младенца, но поднять каждого на хороший уровень, возможно».
Пусть ребенок еще не хочет быть хорошим, но родители говорят «надо», вот в том, чтобы суметь реализовать это короткое слово и есть воля. Перед нами тоже стояла такая задача. А теперь, когда стали старше, окончательно убедились в том, что воспитание ребенка должно начинаться со дня рождения.
О раннем воспитании я мечтала еще когда вынашивала своего ребенка и со страхом думала о предстоящих обязанностях. Как они ни тяжелы, а выполнять их мы обязаны. Заставляла постоянно думать об этом и судьба близкого и родного мне человека, родители которого не сказали «надо».
Мой племянник Боря рос в семье, где был игрушкой, забота родителей сводилась к тому, чтобы он рос здоровым, сытым. Все время избегали причинить ему что-либо неприятное. Они стремились идти навстречу всем Бориным капризам и желаниям, как бы нелепы, а иногда даже вредны, они ни были. Среди первых слов ребенка всегда слышится отчетливое «дай». И родители давали – лишь бы не огорчить ребенка. Боря приучился не знать никаких преград своим желаниям и привыкал с годами считать себя центром в жизни семьи. Он не умел обуздывать свои желания и отказываться от мимолетных прихотей. Всякие материальные или нравственные ограничения считал вопиющим нарушением своих прав, возмущался действиями своих родителей и, в конце концов, добивался своего. Родители все ему покупали, разрешали делать то, что другим запрещалось. Не приучали к книге, не заставляли трудиться, чтобы не надорвался: «Еще успеет, мы рано познали работу, а он пусть побольше гуляет». И он гулял…
Родители не задумывались над тем, куда и с кем он идет, где бывает и чем занимается. Деньги он имел всегда и знал, что отец и мать ему ни в чем не откажут и пользовался этим самым бессовестным и безжалостным образом.
Они давали все в младенчестве, давали в юности, когда «ребенок» уже басовыми нотками в голосе требовал «купи». И покупали. Это привело к тому, что он бросил школу, специальности не приобрел и, если устраивали на работу, то ею не дорожил и легко оставлял. Потребность в деньгах росла. Появились друзья-товарищи. Родительских денег стало не хватать. Началось воровство. Отец и мать скрывали его проделки, плакали, а потом – прощали. И сами того не замечая, любя его весьма сильно, погубили своего ребенка. Забыв, что сами создали его таким, годами бессмысленной потачки и баловства. Кончилась его судьба трагически.
Я чувствовала к Боре сострадание, жалость, но за что именно, не знаю, разве только за то, что он был жестоко искалечен.
Как жаль этих жертв порчи!
Так разве это любовь? Нет! Все, что они сделали для своего ребенка сделать легче, чем заниматься его воспитанием.

10

Имея много денег, всяческих развлечений и удовольствий, немудрено и совсем поглупеть. Ведь не остается времени притронуться к книгам, к источнику знаний. А кто хочет учиться без книги, тот «решетом воду черпает». Воспитание великое дело: им решается участь человека, и как сказал Роден: «Кто слишком добродетелен, тому не удастся настоящая скульптура».
Создавая для своего ребенка «счастливое детство», излишне балуя его и ограждая от трудностей, мы, родители, совершаем ошибку – воспитываем потребителей. Любовь к ребенку требует меры. Еще Макаренко предупреждал, что если родители вращаются вокруг своего ребенка, как безмолвные спутники, они воспитывают «кумира» или «эгоиста», у таких детей нет тормозящих качеств.
Неумение владеть собой, своими порывами, своими желаниями, ведет к насмешкам и издевательствам людей. Надо учить ребенка управлять своими желаниями, - этой, казалось бы, самой простой, а на самом деле очень сложной человеческой привычке.
Желания с каждым годом будут расти. Осуществить их не всегда  возможно. Тогда человек может совершить самое страшное – преступление.
Любовь к сыну, дочери – это означает воспитать в них способность к самостоятельному мышлению и чувство собственного достоинства. Воспитать хорошие человеческие качества, воспитать человека, а тогда он  будет полезным членом общества. Как сказал Руссо: «Воспитание – это и есть жизнь, а не подготовка к жизни…»
О том, как воспитывать нашего сына, мы с Тимой очень часто разговаривали. Правда, я окончила педагогический институт, но ведь женщине трудно жить своим умом, ей очень необходимы советы мужчины, а женщине-матери – тем более. Мне нужен был поплавок, чтобы ориентироваться в своих убеждениях. А у Тимы отцовское чувство сочеталось с хладнокровием философа, и он был моим лучшим помощником в воспитании сына.
Я надолго запомнила слова, услышанные еще в институте, что самая важная основа воспитания – это чтобы ребенок четко воспринимал то, чего от него хотят и заставить его усвоить те или иные мысли и убеждения на всю жизнь.
Очень часто родители считают себя весьма знающими, и хотят видеть и своих детей также очень умными и уже со дня рождения разговаривают с ними, как со взрослыми. Родители забывают, а может быть и не знают, что именно разум-то и надо воспитывать, а не опираться на него, когда его еще нет. Нужно применить немало труда и других средств, чтобы воспитать разум. Он начинает развиваться лишь через несколько лет после рождения ребенка. А пока разум спит, ребенок должен целый день прыгать, смеяться, покой ему противопоказан. С пеленок надо прививать ребенку нравственные привычки и благоразумие, которые впоследствии защитят его от чужих пороков. Воспитание не только должно развивать разум, но и дать ему известный объем сведений, которые должны зажечь в ребенке жажду серьезного труда и дать ему возможность отыскать для себя этот труд в жизни.
Воспитание – это ежечасный труд, который не все родители хотят возложить на свои плечи. Они часто говорят:
- А кто нас воспитывал? Росли, как дички, никто и в тетрадь не заглядывал.
Родители, мол, были неграмотными. А мы выросли, и не хуже других стали. Пусть и наши дети растут и сами ума набираются. Пусть варятся в собственном соку!
Нет! Не так! Не нужно думать, что воспитывают только образованные родители. Воспитывают умные и трудолюбивые люди, знающие цену труду и воспитанные им.
Тем более странно слышать эти слова сейчас. Это «не хуже» очень живуче и весьма опасно. Растить детей под таким девизом, значит не видеть движения времени и не понимать тех задач, которое выдвигает время. Это ведь наши дети, и кто, как не мы должны им помочь. «Без хороших родителей нет хорошего воспитания, несмотря на все школы и университеты» (Н. Карамзин).
С рождения надо подготавливать детей к воспитанию. Единственная способность, которая в детстве бывает у человека в полной силе, а с годами ослабевает – это память. И вот задача родителей упражнять и укреплять в нем память, которая в этом возрасте может выполнить большую работу. Развивать память надо чуть ли не через несколько месяцев после рождения: «где носик», «где ротик», позже – «скажи, сколько у тебя яблок», «сколько палочек в руке», «сложи кубики», а потом ребенок пусть повторит рисунок и т.д.
Память заменяет ребенку разум – пока тот не пробудился. Память должна обогащать разум, пока он не развился. Ум без действий и упражнений становится медлительным и недостаточно развитым.
Многое из этого мы, родители, уже слышали и «переслышали», но все равно повторяем ошибки, совершенные до нас поколениями родителей. Почему? Потому, наверное, что руководствуемся недалекой житейской практикой своих родных или знакомых, и мало читаем педагогической литературы. Неплохо было бы проанализировать и свое детство.
Кажется, все дети одинаково развиваются в ранние годы, аукают, улыбаются и пытаются произносить первые звуки. Но есть небольшие различия, за счет врожденных качеств.
Одинаковость объясняется тем, что ребенку необходимы небольшие воздействия, и они примерно одинаковы, и никто не пробовал их изменить. Но сама жизнь в разные времена и в разных местах проводила такие эксперименты.
Науке давно известно много случаев воспитания детей различными зверями. Но возвратить в человеческое общество найденных детей, сделать так, чтобы в них проявилось то, что отпущено им природой, – не удалось. Эти дети оказались слишком недоразвитыми, и даже последующее воспитание и обучение не помогло. Их с трудом удалось выучить ходить вертикально и говорить несколько слов. Но сделать полноценными членами общества не удалось. Почему так получается? Прежде всего, их нужно было лечить от умственной отсталости и постепенно прививать им человеческие навыки, а это - трудная медико-педагогическая задача. Время, проведенное ребенком в семье зверя, приходится как раз на тот период, когда он нуждается в воспитании, т.е. - на период становления человека. Дети, выросшие среди зверей, и оказавшиеся, в конце концов, среди людей, так и не смогли обрести человеческий облик, остались полулюдьми. Ребенок - разумное существо, и он немыслим вне человека и его общества.
«…Более пятисот лет назад индийский падишах Акбар решил проверить придворных мудрецов, которые утверждали, что сын индийца сам собою заговорит на индийском языке, сын китайца – на китайском, словом каждый ребенок заговорит на языке своих предков, даже если этому никто их не учил. Семь долгих лет длился опыт. Несколько слуг с вырезанными языками прислуживали детям. Пищу через окно принимал безгласый евнух. Ключи от покоев, где росли дети, никогда не слышавшие человеческого голоса, Акбар носил на своей груди. И вот долгожданный миг пришел. Падишах в сопровождении мудрецов собственноручно открыл дверь, замкнутую семь лет. И что же? Вместо человеческой речи их встретил вой, нечленораздельные вопли и мяуканье… Так были посрамлены мудрейшие из мудрых…»
С точки зрения науки, опыт (если это злодейство можно назвать опытом) был поставлен «чисто». Акбар был одним из первых, кто показал -насколько важно для ребенка человеческое окружение в первые годы жизни.
Нет сомнений, что условия жизни, окружающая среда, играет огромную роль в детском возрасте.
Глубоко прав великий писатель и педагог Л.Н. Толстой, утверждая, что от рождения до пятилетнего возраста ребенок берет от окружающего мира во много раз больше для своего разума, чувств, воли и характера, чем от пятилетнего возраста и до конца своей жизни.
Только птицы, насекомые и животные появляются на свет с готовыми знаниями, такими, какие им нужны. Они почти ничему не должны учиться, наследуют готовые знания, передаваемые из поколения в поколение. А человек теряет половину жизни на учение. А что было бы, например, если ребенок Ломоносова или Софьи Ковалевской мог появиться на свет с познаниями, унаследованными от своих гениальных родителей? Такого ребенка даже трудно себе представить. Однако мы знаем, что любой новорожденный в общем «глуп» и должен учиться.
Демокрит сказал: «Ни искусство, ни мудрость не могут быть достигнуты, если им не учиться».
Пусть ребенок еще не учится по книгам, но он все видит, слышит, и его поражает все. Он хорошо запоминает. Показывайте ему то, что следует знать, и скрывайте то, чего ему еще знать не нужно.
Некоторые мамаши говорят: «Если верить выражению: «Человек станет тем, чем он стал до пятилетнего возраста», то наша дочь будет хорошим человеком. До пяти лет она была чудесным ребенком».
Опять нет и нет! Все совсем не так просто! Да, задатки человеческого характера, личности закладываются до пяти лет, а потом их надо поддерживать и развивать, либо, что самое трудное, ломать и перевоспитывать. И не надо все добродетели в ребенке видеть в увеличительном стекле, а все недостатки – в уменьшительном, так, что они делаются едва заметными.
…Шло время. Малыш рос, и мы посвящали ему все свое свободное время.
В первые годы мы с ним много разговаривали, показывали, называли предметы. У него были детские книжки с картинками и стихами. Учили радоваться всему хорошему и интересному и видеть то, что ускользает от ленивых человеческих глаз. Мы рассматривали все, что попадало нам в руки и под ноги. То - цветок, то сухой мох или травинку. Да мало ли что можно увидеть вокруг.
Рано начали активно спрашивать, чтобы научить малыша отвечать. Много прочли ему сказок и басен, так как сказка развивает речь и мышление сильнее любого другого средства. Ее образы возбуждают переживания, вызывают волнение, то радостные, то гневные. Воспитывает доброту и учат ненавидеть зло.
Читали и небольшие рассказы. Они легко запоминались и удобны для пересказа.
Охотно малыш играл и с игрушками, которых со временем становилось все больше и больше. Из игрушек его интересовали машины. Сидя у Тимы на руках, тянул его бродить по улицам, подходить к шоссейной дороге, смотреть проезжающий транспорт. Увидев машину, торопливо слезал с рук и направлялся к ней. Но однажды, когда мы попытались посадить его в машину, то сделать это оказалось слишком трудно. Он боялся, цеплялся за мою шею и упорно не разрешал открыть дверцу. Долго приходилось заманивать его в машину, прежде чем он согласился сесть в нее.
Вообще Толюшка был застенчивый, не увлекался шумными играми, а предпочитал спокойную возню с игрушками. Большую часть времени был с нами, а с детьми он играл ограниченное время.
Итак… наступил тысяча девятьсот сорок седьмой год. Тима неожиданно решил уйти с завода, и в скором времени устроился на работу в научно-исследовательский институт в г. Сталино. Через некоторое время ему дали квартиру, и мы переехали в город.
Квартира была светлой, просторной. Мы имели две смежные комнаты из четырех в квартире, а две другие заняли сотрудники того же института. Вспоминая то далекое время, мысли останавливаются на том, что мы были счастливы в этой квартире. Соседи были спокойные, да и мы - не шумные, так что жили дружно. Из того времени вспоминается Софья Михайловна, фамилию ее, к сожалению, я уже не могу вспомнить. Была эта женщина доброй и сердечной. Она с любовью относилась к Толюшке и даже уделяла ему по несколько минут чуть ли не каждый вечер. Малыш в свою очередь привязался к ней и ее мужу и охотно шел к ним в комнату. У них в комнате на полу у стен лежали сложенные в штабель книги. Малышу разрешали брать книги и рассматривать в них картинки. Книги он любил, никогда не рвал и с наслаждением слушал, когда ему читали.
Подарок Софьи Михайловны, книгу «Робинзон Крузо», мы храним до сих пор.
Наша семья была маленькой, с нами не жили ни бабушка, ни дедушка. А время было трудное. Приходилось часто ходить по магазинам, подолгу стоять в очереди, а у меня не было возможности с кем-то оставлять малыша, и я должна была брать его с собой всюду, куда бы ни шла. Делать это было, конечно, нежелательно, но как поступить? Угнетало меня то, что эти вынужденные трудности были не под силу еще очень маленькому человеку. Мне приходилось оставлять малыша на некоторое время одного в комнате. Прибегала я к этому не часто и только зимой или осенними дождями, когда погода мешала нам идти вместе.
А так как уходить из дому нужно было на долгое время, то я старалась надежно обеспечить благополучие Толюшки, да и самой отлучиться в какой-то мере «успокоенной». Зная, что малыш любит часами рассматривать картинки в книгах и журналах, я сажала его на диван, окружала подушками, книгами, игрушками, ставила рядом еду, водичку и еще кое-что, снимала с него ботиночки, так как босыми ножками он долго не будет стоять на полу.
И, как ни странно, самым серьезным образом допытывалась у него:
- Сыночек, ты не будешь плакать, если мама сейчас уйдет и придет не так скоро?
Он долго молчит, не решается что-либо сказать. А я не ухожу и жду, жду, пока ответит. Вот он, вздыхая, но без слез, говорит:
- Не буду плакать, иди!
Услышав эти слова, я торопливо уходила.
Спешила, конечно, спотыкалась от волнения, иногда наведывалась, и все время твердила себе: «Не волнуйся, все будет хорошо!» А ноги, что называется, сами несли меня к дому.
Вхожу в комнату. Малыш всегда встречал меня радостной улыбкой. Иногда заставала его спящим легким детским сном.
Но если Толюшка молчал и крепче обнимал за шею, то я его не оставляла одного, и мы шли вместе.
Толюшка всегда сдерживал данное им слово, и не было случая, чтобы сказав, что не будет плакать, плакал. Он с большим достоинством выполнял свое обещание. И это всего в 3-3,5 года. Это качество он не утратил и на него можно положиться.
Очень любил малыш играть в жмурки. Ему нравилось, когда его ищут.
- Удивительно, куда мог деваться этот мальчишка? Сыночек? 
Ответа нет! Сопит, но молчит.
Я хожу по комнате, старательно ищу, заглядываю за дверь, диван, только не в то место, где он, присев на корточки, пыхтит и жмется. Еще похожу около него, а потом говорю:
- Ну, где же ты, где?
Малыш молчит. Тогда, повысив голос, я уже зову его:
- Толюшка, сдаюсь! Не могу найти!
За моей спиной слышится легкий шорох, но я, все еще не замечая его, шепчу:
- Наверное, вышел в коридор?
И направляюсь к двери. Вот тогда он выскакивает из укрытия и, хватая меня за платье, победно кричит:
- А я у тебя за спиной! Ага, не нашла, не нашла, и я еще буду прятаться.
Что делать несмышленой матери, как снова приниматься за поиск.
Стремление к деятельности проявляется в человеке с детства. Вначале - неосознанно, суетливо. И если бы я, взрослая, захотела бы повторить все движения трехлетнего Толюшки, которые он проделывал за день, то, наверное, не выдержала бы такого мускульного напряжения и свалилась бы от усталости.
…Как-то утром, вскипятив большущий чайник воды, я понесла его на балкон остудить. Когда возвращалась в кухню, мимо меня пронесся малыш, направляясь на балкон, и до меня донеслись его слова: «Я хочу водички!» Он любил пить воду через носик чайника. И как только я услышала его слова, на мгновение оцепенела, и, боясь закричать, - все равно, когда ребенок твердит: «хочу пить», то он не услышит, что ему говорят, - я, не помня себя, бросилась за ним: и только секунда спасла малыша от кошмара. Я успела подхватить его на руки, как раз в тот момент, когда он уже почти склонился над чайником, приготавливаясь открыть рот, и вот-вот захлебнулся бы кипятком.
Холодный пот выступил у меня на лбу, и я, как подкошенная, опустилась с Толюшкой в кресло, которое стояло недалеко от балконной двери. Я прижала малыша к груди, да так и замерла.
Две-три минуты я была неподвижна, потом немного оправилась, посмотрела на малыша, инстинктивно прижавшегося ко мне, и пальчиком вытиравшего катившиеся по моим щекам слезы. Почувствовав, что я зашевелилась, он тихонько прошептал:
- Я хочу водички!
Мало-помалу моя дрожь унялась, и я пришла в себя, вытерла еще не высохшие слезы, и понесла малыша в кухню, чтобы дать ему воды.
С трудом я дождалась, когда этот тяжелый и длинный день окончится. Правда, молодое сердце упруго и не может долго оставаться сжатым и стесненным. Незаметно успокоилась, но долго помнила об этом ужасном случае.
Толюшка был спокойным, в меру подвижным и радостным. Мне часто вспоминаются те дни, когда Тима раскачивал малыша на одной ноге или коленях и вдруг неожиданно для него раздвигал колени и малыш, хватаясь ручонками за руки Тимы, хохоча и повизгивая, проваливался между коленями. Сколько радости и удовольствия, и все твердит: «Еще, еще!» И с нетерпением ждет приятных ощущений.
Хохот - захлебывающийся и пронзительный, мягкий и заразительный - и сейчас стоит у меня в ушах.
Любил малыш играть и с детьми, чаще всего с соседской девочкой. Они жили с нами в одном доме, только в другом подъезде. Охотно играл и один в тихие, спокойные игры. Мог с удовольствием возить машину, с наслаждением издавать подражающие звуки: трудности подъема, сигнала, шума, когда заводят машину и другие. Усердно нагружать и разгружать песок, и делал все так увлеченно, что не замечал - есть ли с ним рядом другие дети. А дети очень часто разрушали все, старательно построенное им из песка.
Бывало, заберется за дверь к игрушкам и что-то строит, складывает, да мы и приучали его не требовать к себе особого внимания. Ну, а если он один с чем-то не справлялся, бежал к нам за помощью и мы без отказа всегда помогали ему и играли с ним.
Любил Толюшка сказки и стихи, с большим удовольствием слушал их и днем и вечером, перед сном.
Я уже рассказывала, что малышу не было и трех лет, когда он научился различать марки автомобилей и показывать ручонками, как работает «дворник».
В нашем доме, в одной из секций первого этажа, был размещен магазин, торговавший легковыми машинами. Малыш и Тима любовались ими с балкона или спускались к магазину и гуляли среди разноцветных машин. Малыш обо всем допытывался, а Тима с видом знатока давал разъяснения.
Как-то малыш взял в руки карандаш, который ему не разрешалось брать, а я увидела, но решила не отбирать, дала ему бумагу и показала, как надо писать им. Крепко уцепившись за карандаш, Толюшка долго не мог решиться провести на бумаге первую линию. Но прошло некоторое время, его неуверенность улетучилась, и он отважился наметить несколько линий. Однако они получались какими-то нескладными, и когда я окинула все нарисованное на листе, то увидела, что отдельные линии вообще ни на что не похожи. Правда, в уголке листа я заметила нечто на что-то похожее и спросила малыша:
- А это что ты нарисовал?
Он не задумываясь, отвечает:
- Легковую машину!
Но мои глаза ничего не могли разглядеть, кроме карикатуры.
- Что-то я не вижу здесь машину? Какую ты нарисовал?
Толюшка понурил головку и чуть не плача стал водить карандашом на чистом месте, бормоча: «Смотри! Смотри!» И вдруг, в самом деле, в казавшейся мне карикатуре, которая теперь была нарисована более старательно, я рассмотрела, что линия контура точно повторяла все еле уловимые изгибы машины и где-то незаметно сходилась наверху:
- Верно, сыночек, в самом деле, машина! Но, наверное, ее кто-то поломал!
Малыш весь просиял и даже улыбнулся.
И я вспомнила пословицу: «Лиха беда – начало». Ничего, ведь он только начинает. Будут неудачи и огорчения и, быть может, он со временем поймет, что такое упорный труд. «Без начала не бывает продолжения».
Вечером малыш показал свое «искусство» папе, и папа сразу увидел среди изогнутых линий контур машины, чем обрадовал малыша. И, поглядывая на меня, он лукаво сощурил глазки.
С тех пор мы часто видели, как малыш сидел, вобрав головку в плечи, и на лобике обозначались продолговатые морщинки от пристального всматривания и старания, как у взрослого. Он рисовал.
Итак, процесс рисования начался. А это - уже частица духовной жизни ребенка. Он не только переносит на бумагу что-то из того, что его окружает, но и живет в этом мире. И, кроме того, мы считали, что приучая малыша к рисованию, мы поможем ему выработать усидчивость и облегчить впоследствии написание букв. Буквы он выучит по картинкам, играя среди игрушек. Писать же буквы и отдельные слова он сможет лишь после того, как научится изображать на бумаге линии, кружочки и предметы. И тогда писать он будет уже натренированной рукой, рукой, которая будет уверенно и твердо держать карандаш.
Помню, к нам зашла соседка и увидела Толюшку на скамеечке у табурета с карандашом в руках, где он с натугой и старанием что-то рисовал. Соседка рассмеялась, глядя на эту картину, и спросила малыша:
- Сколько же тебе лет, мальчик?
Он посмотрел на меня, потом на соседку и, пожав плечиками, стал считать:
- Два,…три… Нет, двадцать!
Мы улыбнулись.
- А сколько же это? Покажи на пальчиках.
Толюшка, не поднимая головы, пошевелил пальцами, загнул один палец, потом другой и остановился.
Соседка не унимается и просит:
- Ну, покажи же, сколько нужно пальчиков?
Малыш нахмурился, замялся на мгновение и, пожав плечиками, сказал:
- Не знаю, наверное, у меня не все пальчики…
Рос малыш без дерзких и повелительных замашек к нам и по отношению к окружающим. Мы не потакали его капризам. Мне вспоминается, когда Толюшка хотел чего-нибудь недозволенного, то напоминали ему слова из детского стихотворения:
«Бросил на пол он блины – хочет жареной луны!»
- Ты что, хочешь жареной Луны?
Он молчит, и хотя лицо озарит улыбка, однако в глазах его стоят слезы, но уже не делает попытку просить то, чего ему не разрешали.
Он должен примириться со своей тяжелой участью, но впоследствии без особой муки будет смотреть на то, как от него убрали что-то вкусное или книгу, которую еще нельзя ему брать и т.д. Он должен понять, что не все его желания осуществимы.
Как сейчас помню. Малыш принес домой чужую игрушку, забытую кем-то из детей в песке. Я заставила его отнести ее туда, где он ее взял, а он говорит:
- Деток возле песка нет, они ушли домой.
- Хорошо! Но вечером, когда пойдем гулять, ты не забудь взять ее с собой.
Он промолчал.
Наступил вечер. Мы уже собрались выходить из квартиры, а малыш игрушку не берет, подержал ее в руках и положил рядом со своими игрушками. Я, как бы не видя его замешательства, говорю:
- Сынок, ты взял чужую игрушку? Ведь ее, наверное, уже кто-то ищет, да еще и плачет.
Малыш остановился, постоял немного в нерешительности, посмотрел на игрушку, потом на меня, и, наклонившись, без желания, взял ее. Ему не хотелось, как и каждому ребенку, с ней расставаться, но видя, что я помню и не разрешу оставить ее дома, нехотя пошел со мной на улицу.
Надо учить ребенка элементарной порядочности и учить навеки: отдай игрушку, оставь при себе совесть.
Ведь ясно, если привыкнув со дня рождения к всеобщему вниманию, к легкости получать самые приятные удовольствия, он подумает, что все обязаны исполнять его прихоти. Нельзя разрешать детям все, что им захочется. Не все природные движения души ребенка бывают только хорошими и здоровыми. Получив право требовать повиновения себе, он быстро, чуть ли не с пеленок, выходит из природного состояния и приобретает пороки – одни по нашему недосмотру, другие по нашему примеру. И чем больше потакаешь, тем желания больше растут. Но когда-то же нужно будет остановиться? И вот тогда непривычный отказ будет очень болезненным. Вот почему мы приучали малыша к отказу. Если можно было, позволяли без оговорок, но настойчивостью и слезами он никогда ничего не добивался. Любовь не ослепляла меня.
Как-то Толик попросил у меня, я уже не помню что, и я, не раздумывая, разрешила ему взять. Он внимательно на меня посмотрел и вдруг сказал:
- Ты же говорила, что нужно пять раз подумать, а потом разрешать. Разве ты уже пять раз подумала?
И тут же добавил:
- Мама, как это пять раз подумать?
Разумное воспитание, конечно, вещь трудная: сказать любимому ребенку «нельзя» не особенно весело, гораздо легче постоянно видеть его веселое личико и от души радоваться, видя эту дорогую и хрупкую живую игрушку. Но в этом чувстве нет настоящей деятельной любви к ребенку. Это лень ума и воли, которые порождаются отсутствием сознания ответственности перед существом, которому осмелились дать жизнь.
Как говорят: «Нет худа без добра». Кто из родителей не был свидетелем такого случая. «Малыш приблизился к клумбе, оглянулся и быстро сорвал цветок. Но он спешил, так как знал, что рвать нельзя, и вырвал растение с корнем и бросился бежать. Кто-то сказал: «Что ты делаешь? Ах, какой ты нехороший». Но тут же раздался ворчливый голос его матери: «И что кричишь! Подумаешь, ребенок цветок сорвал! Постыдились бы. Эка мелочь. Цветка стало жалко!»
Правда, дети цветы нашей жизни, пусть растут, но не срывают цветы удовольствия. Хотя один японский писатель утверждает: таков людской обычай – детей называть цветами, пока они не появились на свет.
«Прямо у края тротуара растет роза, нежная, беззащитная. Протянул руку и… А сколько сил надобно для того, чтобы преодолеть безобидный соблазн: не сорвать, даже не прикоснуться к розовому лепестку, уберечь эту хрупкую красоту от прикосновений. Это труднее, чем строить дом, чем поднять на пустыне сад».
Конечно, случайную, неосторожную провинность надо простить. Но мелочей не должно быть.
У Байрона есть такие слова:
«…Давно известно – мелочи как раз,
Сильней всего долбят и точат нас».
Ребенок, играя, шутя, ударил мать по лицу, матери почему-то понравилось и она говорит: «Еще, сынок, еще!» Сынок рад стараться. Вот он грубо закричал на отца и его не остановили и не пристыдили, наоборот, родители потешаются над его шалостями и получают от этого удовольствие. Прежде чем сесть за стол, ребенок подошел и ударил кошку ногой и т.д. Изо дня в день и очень часто шалости повторяются. Надо остерегаться таких забав, чтобы потом не сожалеть и не сказать: «Засосала его, как патока муху».
Одна из причин детской невыдержанности – это непоследовательность и противоречивость родительских требований.
Если мы говорим ребенку «нет» или «нельзя», то он должен понимать, что не все его желания осуществимы. Это он должен уяснить на всю жизнь. Ибо сама жизнь может поставить его в такие условия, когда придется исцеляться от капризов и дерзких побуждений «дорогой ценой», претерпеть много унижений, обид и неприятностей.
Я все время отдавала сыну, так как ясно представляла, что значит, когда ребенок предоставлен сам себе. У этих детей много недостатков, они не только делают то, что им хочется, но и родителей, особенно матерей (которым всегда можно угодить), заставляют выполнять все их желания, которых с каждым днем и годом становится все больше и больше, они помыкают окружающими, «выходят из себя», не умеют и не хотят ждать.
Больно смотреть на то, как балованный и капризный ребенок распоряжается всеми и притом в повелительном тоне. А что будет потом, когда он подрастет? Наверное, без жалости и совести будет тиранить своих родителей.
С ранних лет мы приучали малыша к отказу, и если не удовлетворяли его просьбу, то он всегда должен понимать, что без причины ему не отказывают. В некоторых случаях он мог понять - по какой причине ему отказали, но часто  понять не мог. Мы не пускались с ним в рассуждения и ничего страшного в этом не находили, а считали: лучше, если малыш привыкнет к мысли, что ему не откажут, не имея на то веской причины.
Убеждать и доказывать сыну необоснованность его желания – я считала недопустимым. Ведь в раннем возрасте ребенку почти непонятны житейские отношения и даже само значение многих окружающих его предметов. Как же можно его убедить? Кроме этого, очень опасно обращаться к детской рассудительности. В этом случае они охотно будут судить обо всем доступном и недоступном их еще малому разуму. А те, кто имел смелость обратиться к их умишку, способствуют тому, что их дети быстро становятся спорщиками, врунами и всегда будут стараться переспорить взрослых и своих сверстников.
Дети должны уяснить, что старшие разумнее их, если, родители не дадут детям основание думать иначе, и они никогда вам не скажут: «А что ты понимаешь!»
В этих убеждениях, как ни странно, есть большая доля истины.
Прости, дорогой, опять мои мысли забрели в…
Бежит время. Давно ли, кажется, малыш родился, а уже разговаривает, растет любознательным и начал задавать бесчисленные  вопросы, на которые мы старались давать ответы. Раз дело дошло до «почему», теперь все: нужно набраться сил и терпения.
Почти все дети задают своим родителям один и тот же вопрос. Задал его сын и мне, однажды, когда мы бродили с ним по городу:
- Мама, откуда берутся дети?
Он произнес эту фразу тихо, но от нее у меня зазвенело в ушах. Я ответила, растерявшись, первым попавшим на ум соображением:
- Сыночек, мы купили тебя в магазине.
Малыш немного помолчал и опять спрашивает:
- А почему же, сколько я не хожу с тобой по магазинам, не видел, чтобы там продавали деток?
- Потому, что я не захожу с тобой в те магазины, где продают детей.
- А мы зайдем в такой магазин?
- Нет, Толюшка! Туда нас не пустят!
- Почему? Давай попросимся, мне так хочется на них посмотреть.
Я заторопилась, увеличила шаг, в надежде, что он немного поотстав от меня, забудет о своем допытывании.
Вдруг он кричит:
- Мама, не иди так быстро, у тебя ноги смотри какие длинные, а мои еще не выросли, и я тебя не могу догнать!
Пришлось подождать. Несколько минут он шагал молча, по-видимому, пережевывая услышанное.
В это время мы как раз проходили мимо магазина, малыш остановился, его внимание было чем-то привлечено, схватил меня за руку и торопливо потянул к двери.
- Нет, нет, сыночек, любопытных в магазин не пускают, а ребеночка нам купить не на что, нужно много-много денег. Вот ты подрастешь, а мы с папой соберем денег, потом подумаем. Хорошо?
И тут я посмотрела на Толика и смутилась: малыш тянул посмотреть игрушки, он почти забыл, о чем шел у нас разговор, а я, будучи под напряжением, продолжала сама развивать и поддерживать эту тему.
Малыш уже забыл об игрушке и ответил:
- Ладно! А ты не забудешь?
- Нет!
Это обещание, по-видимому, вполне удовлетворило его, и он тут же повернулся в другую сторону, забыв обо всем.
Через некоторое время я взглянула на малыша, он увлекся леденцом, перекладывая его с одной щеки на другую.
Немного погодя, опять вопросы: почему небо – небо, а день – день, как растет дерево, как разговаривает травка и т.д.
Отвечая на вопросы малыша, старались сохранить детскую пытливость как можно дольше, зная, что в ранний период детства все воспринимается остро и много. Старались не ослабить интерес к окружающему и мышлению. А процесс мышления как раз и начинается с возникающей потребности задать вопрос и получить ответ. Это расширяет знание, а отсюда появляются и новые вопросы, которые активизируют мысль.
Однако приучали малыша к тому, чтобы он задавал вопрос только тогда, когда он действительно хочет что-то узнать. Не допускали, чтобы он перебивал взрослых, вмешивался в разговор и допытывался обо всем и задавал любые вопросы, которые приходят ему в голову. Это уже не любознательность, а желание быть предметом всеобщего внимания, чувствовать себя «ровней» и получать удовольствие от своей болтовни. Это ведь не средство для образования, а скорее развитие легкомыслия и тщеславия. Невежество с годами может уменьшиться, но тщеславие, нет. Оно, наоборот, будет еще больше расти.
Кроме всего этого, возникает хорошая почва для говорунов. Дети вырастают уверенными людьми, которые умеют только говорить. Те родители, которые хотят видеть своих детей счастливыми, так не поступят. Дети не могут быть счастливыми от того, что целое общество взрослых, не смея при них и слово сказать, любуется их ребячеством.
Что переживает тот ребенок, который слышит от взрослых:
- Какой находчивый, какой умный ребенок!
Все это калечит душу ребенка. Не раз приходилось наблюдать, как ребенок, которому чего-то не разрешили, не уступили, не сказали «молодец», не похвалили, болезненно на это реагирует, сердится, обижается и даже со слезами уходит в другую комнату. Разве все это способствует их счастью? Взрослые теряют голову от похвал, а что же тогда творится в душе у ребенка?
Вместо того, чтобы потешаться, как пишет Жан Жак Руссо, лучше не дайте зародиться в нем любви к похвалам, почитанию и подождать, когда они будут действовать и говорить самостоятельно и со всей радостью материнского сердца послушайте, что о вашем сыне или дочери будут говорить другие.
Колоссальные и неисчерпаемые резервы таятся в дошкольном детстве. Ребенок в этом возрасте пытлив, его интересует и увлекает все вокруг.
Гуляя с малышом по улицам, скверам, ему  открывается окружающий мир, и каждый день приносит что-то новое и неожиданное. Он весь под впечатлением ярких красок цветов, травки и увиденного вечернего освещения. Все это надолго останется в памяти. Память – это свойство всего живого, черты лица - тоже «память», например, о наших родителях. Память поддается тренировке и развитию, но «память в старости слабеет лишь в случае недостатка в ней упражнений» (Цицерон).
Конечно, тренируясь изо дня в день, ребенок не обязательно должен достичь каких-то высот, но он во многом не будет чувствовать себя беспомощным. Мы старались, чтобы малыш получил разнообразный запас знаний и не сосредотачивали его внимание на каком-то одном направлении, считали это полезным для его воспитания в юности и для поведения в течение всей жизни.
Правда, это не дает возможности воспитывать маленьких гениев, вызывать восхищение в юности, но зато помогает воспитывать людей, которые внушают к себе уважение в последующие годы.
Но это не значит, что надо постоянно насиловать детей, заставляя их заучивать что-то. Надо как можно больше дать ребенку умственной и духовной пищи в годы его роста, в дошкольном детстве, потому что, недодав ее, –  означает отнять навсегда и безвозвратно.
В четыре года осторожно начали Толюшке показывать буквы и заучивать. И с небольшим нажимом приучали к усидчивости: рисовали, лепили из пластилина. Скоро у него появилась и обязанность: написать несколько букв, столько-то минут порисовать. Так постепенно и не спеша малыш выучил все буквы, потом слоги и через некоторое время научился читать по слогам.

11

Однако не успела наша жизнь войти в привычное русло, как с нами стряслось нечто страшное. Случилось то, что спутало все в нашей жизни. Нашу маленькую семью потревожили большие неприятности. Они пришли так внезапно и как-то неожиданно, что страшно потрясли нас. Мы были как бы оглушены. Кто мог бы подумать. А ведь на земле нет радости, которая не сменялась бы печалью.
Даже теперь, вспоминая то тяжелое время, становится больно и грустно на душе.
Я хорошо помню тот теплый летний вечер, ставший поворотным в нашей судьбе. Такие случаи не забываются и сохраняются на всю жизнь в каком-то уголке нашей памяти.
В тот вечер Тима возвратился домой с работы ранее положенного времени, и он вошел так, что я с первого взгляда заметила в нем волнение и осторожность, с какой он закрывал за собою дверь. Стало ясно – произошло что-то не совсем обычное.
- Что с тобой?
Несколько секунд он был без движения и не знал, что ответить и куда устремить взор. Он как бы запасался силами. Куда исчезла живость в его глазах и приветливость, он был бледен и рассеян. Толюшка кинулся к нему навстречу, обхватил ручонками за шею и заболтал ножками. Тима насильно старался быть веселым, но принужденность была очевидна, и взгляд выдавал его.
Как бывает в таких случаях, мое сердце сильно забилось, и я с испугом смотрела. Лицо Тимы встревожило меня. Безысходность исчезла, а в глазах забился страх и растерянность.
Прошло некоторое время, прежде чем последовал ответ. Он освободился от потрясения и замешательства, опустил радостного малыша на пол и произнес:
- Мне неприятно это говорить. Ты только не волнуйся, - и невольный вздох вырвался из груди его. – Меня сняли с работы, и я должен уйти из института…
Да, новости оказались ошеломляющими. В голове звенело, и никак я не могла собраться с духом, сообразить, что же такое произошло? Страх охватил меня.
А Тима продолжал:
- Но я не виноват, и не совершал ничего такого, за что совесть может меня осудить.
Я не утверждаю, что услышала именно эти слова. Возможно, я их немного не так расставила, уж очень трудно соблюсти истину даже в воспоминаниях. Если слова и были не эти, то смысл передан верно. Но, когда я поняла причину его поведения, слезы навернулись у меня на глазах, мешая говорить. Мысли путались, и все казалось кошмарным сном. Я с грустью посмотрела на малыша, который очутившись на полу, посмотрел на нас с недоумением, глазки потухли и, сжавшись в комочек, побрел молча, влез на диван и сел, поджав под себя ножки. Впервые он почувствовал к себе невнимание. Взяв его на руки, которые изрядно дрожали, и, прижав к себе, села на диван. Рядом опустился и Тима. Его одолевала тревога и незаслуженный стыд, от чего ему надо было, как можно скорее, отрешиться. Еще недавно он не поверил бы, что такое может случиться. А вот случилось.
Немного успокоившись, пообедали и стали обсуждать случившееся. Долго сидели, не зная, что же нам теперь предпринимать.
В этот вечер надолго присмирело наше семейство и имело довольно неприглядный вид.
Поздно вечером к нам пришел Л. Витренко и увидел, что печальное известие сломило нас. Он посочувствовал нам, но ни словом, ни взглядом не упомянул и не осудил своей ошибки, так как то, что случилось с Тимой, произошло именно по его вине. Это он написал письмо в министерство и под ним поставил не свою фамилию, а фамилию Тимы, что и послужило основанием для всех невзгод, обрушившихся на нас. Но он об этом умолчал. Выказывать ему явное пренебрежение мы не хотели. Может быть, он сам не думал, что такая его беспечность и недальновидность приведут к такому трагическому концу. Тима не терял самообладания, однако во мне молчание Витренко вызвало глубокую ненависть. Я даже высказала, не называя лица,  свое гневное возмущение и презрение к человеку, написавшему письмо. Но и теперь он не нашел в себе сил признаться в своем гнусном поступке. Не понял он, что его откровение было бы для нас светлым лучом в ставшей теперь «темной жизни». Душевного разговора не получилось.
По-видимому, у него было весьма туманное представление о своем поступке. Либо он чрезмерно растерялся, не ожидая таких последствий. Со временем я поостыла и была рада, что не поддалась этому чувству надолго и скоро забыла всякий гнев.
Спустя три года мы побывали в семье Витренко, но прошлого не касались, а он так ничего и не сказал о своем поступке.
В ту ночь, долго, целую вечность, мы лежали без сна, я вздрагивала от самого невинного шороха, не понимая и не зная, что же нам делать и с тревогой смотрела на детскую кроватку, где спокойно спал малыш. Напрасно я стремилась принудить себя к спокойствию. Все попытки рассыпались в прах. Все как бы перевернулось вверх ногами.  Я долго не могла уснуть и ворочалась с боку на бок, думая почему-то только о страшных вещах. И немудрено, ведь мысли могут занести нас далеко помимо нашей воли и мрачные ассоциации приходят без спроса. Жизнь утратила всякий смысл, мозг перестал работать, и под одеялом мне было холодно. Думала о прожитых годах и вспоминала, что с детства я - с книгой в руках. Жизнь прожила в каком-то несуществующем мире, среди людей выдуманных. Волновалась их судьбами, их радостями и печалями, как своими собственными.
Но вот пришло время, когда нужно посмотреть на все вокруг другими глазами, услышать нечто необыкновенное, что есть в жизни. Всем хорошо известно, какое колоссальное влияние оказывает художественная литература на формирование убеждений и моральных взглядов человека, и в какой-то мере вырабатывает и умение разобраться в каком-либо вопросе. А как разобраться в действительности, в окружающих тебя людях, да и в себе самой? Когда читала, все было так ясно и понятно, а теперь все перемешалось, и чувствуешь противоречие мечты и действительности. Как быть? Ответа нет! По-видимому, надо полностью положиться на Тимин ум и опыт. Я мало приспособлена к жизненной борьбе и, если бы не Тимина стойкость и глубокая трезвая оценка действительности, - теперь я с полной уверенность и с самой-самой сердечной благодарностью могу это сказать, - мне вообще было бы трудно жить на свете.
В течение нескольких недель Тима упорно искал выход. Неизвестность доводила его до отчаяния, потому что было не так просто найти работу. Люди требовались везде, но его не брали. В одном месте даже пообещали, чтобы поскорее от него отделаться: приходите через месяц, а в других – чистосердечно отказывали. Кажется, у Спинозы есть такие слова: «Сила каждого человека отстаивать свое существование - ограниченна, а сила внешних причин бесконечно превосходит ее». А мы бросались от самой мрачной безнадежности к самым смехотворным надеждам. Мы понимали, что надежды мало, но она все-таки теплится. Нам не за что было ухватиться, мы, словно висели на краю пропасти.
Кому излить нашу боль и наши стоны? Неужели наше дело безысходно, - думала я, - неужели так тяжелы последствия одного необдуманного шага, да еще не Тимой сделанного, чтобы зачеркнуть целый ряд честно прожитых лет? Вдруг приниженный Тимочек крылья не расправит. По спине проходил мороз, и чем больше вдавалась в подробности, получалось: страдания есть, а виновных нет!
Трудно представить себе то положение, в котором мы очутились. Помимо трудностей и неопределенности, нам предстояло преодолеть еще и нерасположение друзей, знакомых. И даже в кругу родных мы должны были отстаивать свое достоинство. Нельзя найти слов, чтобы полностью выразить наши переживания и немыслимо трудно объяснять знакомым и родным, почему Тиму сняли с работы. Сообщая им причину, надеешься, что тебе протянут руку помощи. Но нет! Чаще под их притворным расстройством в их глазах блестело что-то вроде радости, которую они не в силах были скрыть.
Печали и удовольствия приходят к человеку извне, но почему самые глубокие раны носят самые близкие люди? Любовь и дружеское участие, теплое сочувствие, возможность поделиться с близким человеком, - вот что нам нужно было. Однако мы были лишены всего этого. Мы не избалованы друзьями. Да и у кого их много.
При расставании не было ни сестры, ни братьев. В тот момент у меня и было отнято право на воспоминание, которое я бы хранила всю жизнь, -воспоминание о простом добром слове в ту тяжелую минуту. Мы его не услышали, хотя более всего в нем тогда нуждались.
Мы постарались поскорее забыть бездушие, безразличие к нашей участи, забыть неуважение к грядущему расставанию. Мне кажется, что все это я забыла. Но это только кажется: след в душе остался. Хотя впоследствии мы ни разу не затронули ни с кем этой ситуации.
Вдруг пелена спала с моих глаз, и с той минуты я уже старалась не быть слишком доверчивой. А как дорог сочувствующий взгляд или доброе слово, сколько сил он придало бы нам. Кто блуждал в туманах, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Как сказал В. Жуковский: «Терпи, терпи, хоть ноет грудь!» И мы терпели. Надо было не сломаться, ведь выпрямляется тот, кто не ломается.
И вот в этот трудный момент, когда уже казалось, что идти больше некуда, добрый гений подсказал Тиме выход из создавшегося положения. Удача, как говорят, пришла в самый последний момент. Вернувшись как-то после многих дней мытарств домой, Тима рассказал:
- Один полковник из МВД, который занимается кадрами для Крайнего Севера, знает, что там требуются специалисты по обогащению. Он предложил мне работу в одном из научно-исследовательском институте в городе Магадане.
- А где он находится?
- На Крайнем Севере, на берегу Охотского моря!
- Где, где? – переспросила я, словно, возвращаясь из другого мира. – Что ты такое говоришь, Тимочек! Неужели надо ехать так далеко?
- Условия предлагает вполне сносные, - еще не зная, что мне ответить, продолжал Тима, - как решим?
Конечно, в его словах был смысл, но в эту трудную минуту я сразу ничего не могла понять, и была далека от решения, как и в начале разговора. И, конечно, с доверием, но с затаенной болью, посмотрела на Тиму. Но он расплылся у меня в глазах, потому что на них набежали слезы.
- Он еще сказал, - продолжал Тима, - что если я соглашусь работать в том институте, то их министерство гарантирует мне приличный оклад и спокойную, в политическом отношении, работу.
Эти слова несколько успокоили меня и я, вовремя подавив одолевший меня ужас, сказала:
- Для меня это довольно неожиданная задача, Тимочек, но раз полковник обещает такие условия, то ему, вероятно, надо верить?
- А другого выхода у нас нет! – тихо промолвил Тима.
И мы доверились человеку,  доверились судьбе.
И вот, несколько часов спустя, после детального обсуждения условий, полученного предложения, события прошлых дней уже потеряли для нас свою остроту, и мы без особых сомнений и, откровенно говоря, даже с некоторой радостью, приняли решение покинуть родные места.
Мы понимали, что начинается какая-то другая, новая жизнь и надо ожидать чего-то необычного. Тима отправился на следующий день оформлять договор, а мы с нетерпением ждали его возвращения. Прошло уже немало времени, а он все не появлялся. Но вот Тима появился на пороге, и мы заметили, что он вполне спокоен, к нему вернулась уверенность в свои силы, снова почувствовал себя человеком. Люди поверили ему, и он уже не знал сомнений.
Скоро договор и деньги, которых у нас уже давно не было, лежали в кармане Тиминого пиджака, и теперь не оставалось уже никаких сомнений: назад возврата нет! Надо готовиться в дальнюю дорогу, да еще туда, о чем подумать-то было страшно. Думали ли мы несколько месяцев тому, что судьба сыграет с нами такую шутку?
Странная штука жизнь, очень страшная: живешь и не знаешь, что случится завтра. Да и кто может предугадать минуту, когда, благодаря какому-нибудь обстоятельству, жизнь внезапно делает крутой поворот. Можно быть уверенным только в своем прошлом. Удары жизни  надо научиться переносить.
Я успокоилась и уже не предавалась отчаянию, только в сердце закралось новое чувство страха перед неведомым будущим, не могла приглушить тревогу так долго мучившую меня. Соседи узнали, что мы вроде бы едем в Магадан, и кто-то из них спросил меня:
- Уж не собираетесь ли вы махнуть в этот Магадан?
- То-то и есть, что собираемся, - смущенно ответила я, - решение это уже прочное. Дорога, правда, дальняя, не без риска, но мы беспомощны в создавшемся положении.
А мы и правда были рады спасительному городу, если можно так выразиться.
Даже замечания и возмущения знакомых: как вам могла прийти в голову такая мысль, чтобы ехать за тридевять земель, да еще с маленьким ребенком на руках, - не остановила нас. Что они могли предложить взамен нашего решения? А, вообще, мы, люди, часто становимся игрушкой обстоятельств. Вместо того, чтобы твердо, не колеблясь, защищать себя, принимаем то, что выпадает нам на долю, что готовит нам слепой случай. Вся жизнь часто зависит от неожиданной игры судьбы.
Хлопоты, связанные с отъездом, не отняли у нас много времени, и меньше, чем через неделю, были совершенно готовы.
В последний свой вечер дома, мы долго сидели на диване и, на первый взгляд, занятия наши были, несмотря на создавшееся положение, довольно обычными. Толюшка с Тимой рассматривали карту, а я, хотя и была во власти переживаний, машинально что-то шила, кажется, мешки для багажа. А что можно было поделать? Быстро человек переходит от страха к надежде.
Но вот пришло время покинуть дом. Наступил час отъезда. Как было в доме тепло и уютно… С чувством искреннего волнения мы в последний раз затворили дверь своей квартиры. Это был июль 1950 года. Сев в машину, я инстинктивно обернулась, чтобы сердцем, последним взглядом попрощаться с домом, недавно столь дорогого нам.
Показался вокзал. После нескольких томительных часов ожидания, настал момент расставания. Провожали нас мои родные. Мне казалось, что в минуту расставания человек должен говорить, говорить, в общем, много говорить. Но у нас все было иначе. За время ожидания мы мало что сказали друг другу. Каждый час ожидания давил нас своей тяжестью, и я, кажется, ощущала вес каждой минуты. А люди, по-видимому, даже и не подозревают, что время имеет вес. И только перед самым отходом поезда, мы заговорили. Хотелось многое сказать, а что, мы не знали. Пытались взять себя в руки и не плакать, но глаза все-таки стали мокрыми, и чем чаще прикладываешь платок к глазам, тем сильнее бегут слезы. Целуясь на прощание, мы отчетливо ощущали, что губы наши дрожат. Не забуду маму и папу плачущими, не забуду их слез, дрожащих на старых веках и катившихся по морщинистым лицам, не забуду, как они побежали по платформе вслед уходящему поезду. Все это так потрясло меня, что долго сердце было сжато, как в тисках. «Мама, мамочка, кто же теперь прижмет меня к себе так, как ты?» - думала я, но громко крикнуть не могла. Наружно не умею выдавать своих чувств, только с глазами ничего не могу поделать, из них часто льются слезы.
Они что-то кричали нам, и такая безысходная тоска слышалась в их голосе, а глаза всматривались в нас. Увидимся ли мы снова? Меня душило волнение, и я долго смотрела на отдаляющиеся фигуры и не в силах была оторвать глаз. Скоро они скрылись из вида, но их облик долго стоял у меня перед глазами. Впрочем, такие вещи не описываются… Что было потом – ничего не помню: новые заботы требовали моего внимания.
Поезд двигался вперед, а рядом с ним и время. Ведь оно, как поезд: на одном месте не стоит. Разместившись поудобнее на своих местах, мы занялись сынулькой и собой. Но была щемящая тоска, такая, что неудержимо хотелось сойти на пустынном полустанке, окруженном глинобитными домиками, сойти и вскочить в первый же встречный поезд и назад, обратно домой…
Не все можно рассказать словами. Мы переживали тяжелые минуты и чувствовали, что страдание – единственная истина.
Итак, мы уезжали все дальше и дальше от родного города, а у меня даже никогда не промелькнула мысль остаться с сыном дома, и я не сказала Тиме: «Возвращайся поскорее, мы будем ждать тебя. Вдвоем!»
Мы не посмели отпустить Тиму одного в Магадан. Как сказано в Библии: «Оставь отца и мать своих и прилепись…», «Тот кто любит должен разделять участь того кого любит». Жизнь звала нас, звали заботы, которых требует жизнь, и мы ехали все вместе навстречу неизвестности. В вагоне было много пассажиров. Потом, со временем, убаюкиваемая однотонным стуком колес, я стала понемногу освобождаться от тяжелых дум и старалась отвлекаться от них, хотя это не совсем удавалось. Впрочем, чему быть, того не миновать.
Ночь прошла быстро. Вот и Москва. Встретила она нас приветливо. Москва, наверное, всех въезжающих встречает приветливо и доверчиво. Меня она ошеломила своей грандиозностью и движением на улицах, толпами куда-то спешивших людей и витринами магазинов. Это было мое первое знакомство с Москвой. Столица велика, и чтобы осмотреть все ее достопримечательности, нужно немало времени, а мы располагали всего несколькими днями. Все-таки побродили по ее улицам, площадям. Посмотрели Большой театр и памятник Пушкину, посетили музеи, которые меня покорили. Вспоминая, я даже не уверена, что слышала это слово в детстве. Впервые я побывала в музее лет десяти от роду, но с тех пор прошло много лет и я почти ничего не помню. Все забыла. И вот, спустя столько лет я вдруг оказалась в Историческом музее. Передо мною предстала чуть ли не вся история нашей Родины.
В восторге я была и от Третьяковской галереи, где впервые увидела подлинные картины великих художников. В юности мне нравились картины. Более того, некоторые из них сильно волновали мое воображение. Нет-нет, и отзовутся они в моей памяти. Правда, видела я их на открытках с репродукциями, но и они тогда восхищали. А такое собрание полотен в галерее меня увлекло и поразило, однако многое перепуталось во мне. Картина же Н. Иванова «Явление Христа народу» оставила большое впечатление, не своею религиозностью, а скорее простотой. Глядя на нее, чувствуешь себя присутствующей в толпе удивленных, и любуешься фигурой Христа, смотришь на него с умилением, даже слезы наворачиваются на глаза. До чего картина написана правдоподобно, что, глядя на нее, хочется поверить, что все это правда.
Там я впервые увидела картину Саврасова «Оттепель», «Троицу» Рублева и многое другое. «Вечерний звон» Левитана заставил как бы услышать звуки, и мне показалось, что я слышу звон колокола, доносящийся откуда-то издалека. Это от того, наверное, что романс того же названия -«Вечерний звон», я очень люблю: вечерний звон, вечерний звон, как много дум наводит он…
Вот почти и все, что осталось у меня от первого посещения этого удивительного музея.
Побывали в столичных магазинах, купили кое-что из необходимых вещей, а Толюшке - большого черного медвежонка, на память. Я его храню до сих пор.
День отъезда из Москвы выдался тихим и теплым, провожала она нас ласково, словно знала, что мы еще вернемся сюда, хотя мы в то время этого не знали. Я, да и Тима, наверное, переживали уже пережитое,  оставшееся позади, и надеялись, правда, смутно, что не все еще потеряно.
Ведь надежда – символ желания. Нам так хотелось верить в хорошее, что эта вера стала единственной поддержкой в нашем положении.
Поезд отправлялся вечером. Московский вокзал был забит пассажирами до отказа. Люди сидели на скамьях, на мешках, на чемоданах, обвязанных веревками и ремнями. Многие спали. В зале стояла духота и спертый воздух, какой всегда бывает в помещении, где много народу. Сидеть в таком помещении было трудно, и мы вышли на платформу. Но и на платформе было не лучше. Вдоль нее сновали люди, носильщики, а суматоха и шум были невероятные.
Усевшись на чемоданы, недалеко от входа в вокзал, мы стали ждать посадки.
И вот Толюшка, сидевший у меня на руках, уронил носовой платочек, нагнулся его поднять, и в это время заметил, как по перрону за носильщиком спешит женщина с ребенком на руках. Всматриваясь в нее и вертя пальцами платок, спросил:
- Мама, а эта «пассажирница» тоже с нами поедет?
Я с улыбкой посмотрела на него, пожав плечами. Почему именно эту женщину он выбрал из толпы пассажиров? Несмотря на наше томление, минуты летели незаметно. Но вот мы уже в вагоне. Поезд тронулся тихо-тихо.
Заняв свои места и освободившись от багажа, мы стали поудобнее устраиваться, так как нам ехать не один день. Попутчиков своих я уже не помню, да и вообще я смутно припоминаю это долгое путешествие.
Ясно помнится: вагон бежит, шумят колеса, свистит гудок. Мы двигались через незнакомые нам края, одна картина сменялась другой. В течение всех дней, которые мы провели в поезде, были заняты только едой, беседой, да созерцанием природы, дорога была очень живописной. Потому большую часть времени проводили у окна, где перед нами, как на экране, мчались города, реки, мосты, поля и леса.
Как всюду, города и села начинались с одного домика, потом их становилось три, пять, десять. Потом уже навстречу поезду летит множество домов и домиков. И вот опять они редеют, вот последний дом и снова город растворяется в пустом пространстве нескончаемого поля. Встречались горы, которые быстро приближались и так же быстро удалялись. За окном вагона сгущались сумерки и вот неожиданно за поворотом мы увидели гору с высеченным огромным барельефом Иосифа Сталина.
Глядя на барельеф Сталина, мне почему-то припомнилось, как, стоя перед иконой «Троица» Андрея Рублева в Третьяковской галерее, она взволновала меня, но, наверное, не так, как волновала современников Рублева. Они видели в иконе изображение Бога, который распоряжается судьбами людей, в том числе и судьбой самого зрителя. Меня взволновало не сочетание красок, так как в музее я видела краски других картин, более радующие глаза. Меня волновало то, что я вижу икону из далекого прошлого: она существует уже много веков и дает почувствовать давно исчезнувшую жизнь. Это не просто доска с изображением, она еще поглотила немало молитв, страстей и наполнилась силой и теперь отражает ее.
А вот увидев барельеф Сталина, воспоминания острой жалостью всплыли в моей памяти, и я ощутила, что смотрю на него именно глазами современника, как на портрет человека, который вершит судьбы людей.
Две иконы, а между ними века.
И, кажется, никаким клеем их не склеишь, так как великое видится не столько на расстоянии, сколько через толщу пятисотлетнего восхищения и волнения. Картины прошлого и настоящего быстро сменялись в моем воображении.
А сколько мы видели рек и ручейков, сколько проехали мостов и тоннелей, куда поезд бешено мчался, врывался в темные душные коридоры и снова вылетал на простор. Видели и короткие тоннели, когда, выезжая из него, видишь хвост поезда, его последние вагоны, еще не спрятавшиеся под горой.
Кончается одно, приближается другое. Вот налево и направо потянулась бескрайняя степная гладь, которая как бы разделена надвое дорогой, по которой мы едем. Не было края степи, не было и края дороги.
Сколько проносилось мимо нас безудержных пассажирских, скорых поездов, товарных и маневровых паровозов.
«Вагонный быт в дороге дальней,
под стать квартире коммунальной…»
Некоторые пассажиры целыми днями читали книжки, кто-то спал, поджавши ноги и укрывшись с головой, кто-то сидел на  месте и, глядя перед собой, задумчиво курил.
Как-то рано утром Тима восторженно воскликнул:
- Смотрите, Байкал!
Мы и пассажиры бросились к окну. Наверное, пассажиры поездов дальнего следования, проходящих по берегу Байкала, редко отрывают свои взгляды от ставшего легендарным озера.
И мы прильнули к вагонному окну, так как давно ждали этого момента. И вот мы видим Байкал,  уникальнейший и самый глубокий водоем планеты. Поистине священные воды. То, что вода в этом озере самая чистая и самая прозрачная, почти дистиллированная, – общеизвестно. Но мы не знали, что вода его еще и очень красивая. Мы видели ее летним утром в тени берега, где она - иссиня-густая. А когда поднимается солнце все выше и выше, меняется и цвет воды: он становится нежнее и сочнее. Нельзя оторвать глаз от таких, тогда еще почти диких красот. Озеро - удивительное и его невозможно забыть. Это, в самом деле, красивое, поразительное зрелище.
Но вот вагон идет среди леса. Кругом лес и опять лес. И что приятно, лес начинается срезу же за железнодорожным полотном и бескрайности не видно конца, тянется он куда-то очень далеко. Из окна вагона лес виден так близко, что как будто бы чувствуешь, что земля в тайге - мягкая, вся из мха, опавших хвойных иголок и влажная. Совсем близко лежат поваленные грозой деревья, лежат и гниют, ведь они никому здесь не нужны. И мы, стоя у открытого окна, вдыхали запах гнилых листьев. Леса, леса…
- Как бы хотелось побродить по этой чаще пешком. Да, сыночек? Да только страшно: в ней легко заблудиться, - говорю я.
- Вот хорошо, что мы в поезде, правда, мама? – быстро проговорил малыш.
- Конечно, сыночек!
То вдруг перед глазами промелькнет серая,  высохшая, без единого листика, без зелени, – тайга. Видны только кусты и молодые деревца, но и они бессильны, им не хватает мощи дотянуться к солнышку. Они пропадают – сохнут. Попадались и болотца, и низкорослые болотистые леса.
Потом поезд неожиданно начинает спускаться в низину и под тенью высоких деревьев, густо обсаженных гнездами, мы вдруг заметили, как жмутся друг к другу, по-видимому, ягоды, - целый ковер.
- Мама, смотри, сколько их. Что это такое?
- Скорее всего, ягоды, да разве разберешь издали. Мы, наверное, никогда и не видели их.
- Хорошо было бы, - говорит малыш, толкая меня, - остановиться и набрать немножко ягод в…в…забыл как называется.
И я не могу сразу припомнить, во что собирают ягоды.
- В лукошко, - подсказал кто-то.
- Да, да! В лукошко, - обрадовано прошептал малыш.
- Но поезд нельзя остановить, сыночек, ведь это не лошадь. Да и не лес это, а тайга. Здесь ягоды, наверное, не слыхали о том, что их собирают. Их еще ничья нога не топтала. Лес, по-видимому, нехоженый.
- А медведь? – вставляет малыш.
- Правда, может быть один медведь и прижмет их лапой к земле, - промолвила я, - представив себе эту картину.
Интересно, что все, что мы видели, было другое, совсем не такое, как на юге: и трава не такая, и не те деревья. Здесь дерево - не для красоты, оно здесь хозяин, что кедр ветвистый и смолистый, что белая береза. Человек еще не пришел вглубь тайги, но он скоро придет и все изменит.
А сколько было задано вопросов! И вопросы, и ответы чередовались так быстро, что однажды пассажир из соседнего купе спросил меня:
- Куда везете этого любопытного?
- Мы едем… - поспешил с ответом малыш, и запнулся.
- Куда, мама? …А?
- В Магадан…
Малыш повернул головку, взглянул на говорившего, и смущенно отвел глаза, и не проронил ни слова.
Вот понеслись мимо поезда ковры из цветов. При движении поезда цветы сливаются в цветную мозаику и манят к себе. А растут эти цветы сами по себе и для себя, и никто не увидел бы этих красот, если бы не железная дорога, которая здесь пролегла, и по которой мы ехали.
Сколько пересмотрели мы вокзалов и полустанков, тупиков – не перечесть. Перевидали уйму людей, который бойко суетились на вокзалах и были заняты каждый своим делом. А мы, когда смотрели на все это из окна вагона, по-видимому, были похожи на тех троих из картины Ярошенко «Всюду жизнь», и так же, как они, удивлялись тому, что всюду, даже в отдаленных местах нашей большой родины, кипит жизнь. Картина  отражала в какой-то степени наше положение.
В Третьяковской галерее я обратила внимание на картину Ярошенко, и она понравилась мне, но не вполне дошла до моего сознания, и волнение быстро прошло, так как другие картины вызвали уже новые чувства. А в поезде, когда мы семьей стояли у окна и любовались природой и вокзальной жизнью, я снова вспомнила «Всюду жизнь» и почувствовала силу и тонкость живописи. Да, вполне похожая композиция, с той только разницей, что на наших окнах не было решеток. «Ведь это живая натура, задвинутая в раму», - вспомнила я слова Сурикова, сказанные им по поводу чьей-то картины.
Мне кажется, жизнь повторяет свои сюжеты, но привносит, понятно, какие-то коррективы, меняет обстановку, действующих лиц, а схему-то повторяет.
И опять на меня повеял запах из недавнего прошлого и вместе с ним я вспомнила слова соседей, которые говорили нам, что в Магадан ссылают, а вы едете туда по своей воле. А Тима, помню, ответил: «Лучше мы поедем туда по своему желанию, чем нас туда повезут!»
Мы простаивали у окна вагона почти весь день, и не один день. Ноги у меня уставали, гудели, словно это на них, а не вагонных колесах мы катили из Москвы во Владивосток. И потому поездка наша не слишком хорошо запечатлелась в моей памяти, ибо мысли были заняты не созерцанием, а переживаниями.
Шло время. И хотя дни сменяются быстро один другим и перед глазами мелькали прекрасные пейзажи с восходами и закатами солнца, огни станций, но мы стали уставать и нам не терпелось поскорее сойти на твердую неподвижную землю.
В конце пути видели уссурийскую тайгу, но не встретили в таежных дебрях, несмотря на то, что они самые крупные и покрыты светлой и густой шерстью, уссурийских тигров. Наверное, в жизни каждого животного есть время, когда его нелегко увидеть.
Поезд мчался, и мы приближались к Владивостоку. Большая часть пути осталась позади. Один мудрец сказал, что в первые дни пути вспоминается, что оставили за спиной, а вторую половину пути неотвязно думаешь о том, что ждет впереди. И правда, я все реже вспоминала прошлое, а с тревогой думала о том, что впереди у нас трудный рейс по водам Тихого океана и по спине пробегали мурашки, чем ближе мы продвигались на восток.
Кроме бесконечности, все на свете имеет конец, в том числе и маршрут нашего поезда.
А вот и Владивосток, один из крупнейших городов Дальнего Востока и конечный пункт нашего земного путешествия и конечный пункт железнодорожной магистрали. Прекратились шутки и веселые разговоры. Проехав много дней с пассажирами, которые «стали, что родня…», мы благодушно со всеми расстались и, по всей вероятности, никогда больше не встретимся.
Когда поезд остановился, я почувствовала биение своего сердца: мне так не хотелось выходить из вагона, но через несколько минут пришлось-таки спуститься со ступенек на платформу.
Было раннее утро. Оставив вещи в камере хранения, мы решили в течение двух часов посмотреть город, прогуляться, поразмяться, чтобы убить время, и прийти на вокзал как раз перед самой посадкой в поезд, который повезет нас до станции Угольная.
И вот мы в г. Владивостоке. Город нам понравился, он очень своеобразный, расположен амфитеатром на сопках южной оконечности полуострова Муравьева-Амурского, вокруг бухты Золотой Рог. Набережная залита солнцем.
С Угольной мы направились в порт Приморского края - Находку. Порт расположен в бухте Находка залива Америка у северо-западного берега Японского моря. Один из крупных транспортных и рыбопромышленных центров Дальнего Востока.
В Находке мы разместились в большом и мрачном бараке, где предстояло прожить некоторое время. Парохода еще не было. Вдруг через несколько дней нам говорят, что парохода долго не будет, отправим вас в Хабаровск, откуда самолетом в Магадан. Но в Хабаровске выяснилось, что самолеты поставлены на прикол, и мы пустились в обратный путь, в Находку.
Трудными были дни ожидания парохода. Правда, я уже не помню, сколько времени прожили мы на берегу Японского моря. Достаточно долго бродили по берегу и дышали полной грудью, словно впитывая ширь горизонта и свежесть морского воздуха. А парохода не видно.
Дневника я не вела, надеялась запомнить все, но теперь поняла, что совсем забыла многое, что тогда бередило душу. Видно память тоже залечивает свои раны.
Шел август. Питание и условия - тяжелые, сколько еще ждать – неизвестно, и мы приуныли. Часто охватывала тоска по родным местам и, вопреки разумным доводам, властно тянуло домой, к прежнему уюту.
Странные бывают вещи. Где сейчас наш дом? Там, куда тянет, его нет, и будет он теперь, по-видимому, в каком-то другом месте, и воспоминания иногда долго не дают покоя и мешают уснуть.
Однако надо было находить силы, стряхнуть усталость и навязчивые мысли: как уберечься и не заболеть. С нами наш малыш. Надо пережить этот период.
Как мне странно писать эти строки, может быть и глупо. Но раз решила, так напишу. Случай этот покажется ничтожным, но он произвел на меня тогда потрясающее впечатление, и не предашь забвению этот эпизод жизни, поэтому и сочла своим долгом рассказать тебе о нем.
Однажды, незадолго до прихода парохода, у Тимы, несмотря на внешний бодрый вид, было плохое настроение, а на вопрос: Что с тобой? - он, как всегда, отвечал: «Ничего, с чего ты взяла?»
И тут случилось то, чего мы так боялись. Оберегали сынульку от болезни – и уберегли, а вот Тима заболел. Как-то мы с Толюшкой бродили и ждали Тиму из туалета на улице. Что-то мне было не по себе, я насторожилась: почему он так долго не выходит. Прошло несколько минут мучительного ожидания. И вдруг мы услышали болезненный стон, сердце у меня забилось, и я бросилась к нему, оставив малыша стоять невдалеке. Раскрыв дверь, я несколько секунд смотрела на него, боясь или, может быть, не зная своих действий. Тима с расширенными глазами и дрожащими от волнения руками, вцепился в косяк доски и медленно приседал и вот-вот должен был упасть. Он даже не мог позвать на помощь, так как от боли онемел.
Я подхватила его, желая облегчить ему невыносимую физическую боль и судорожно сжимала его за талию, он сделал движение вперед, но ноги у него подкосились, и я почувствовала, как его тяжелое тело обвисло, и моя попытка поднять его была напрасна, я не в силах была его вывести на свежий воздух и сама почувствовала слабость в коленях,  едва не опустилась на землю. Это была одна из тех минут, когда сердце останавливается и кровь застывает в жилах – я только и смогла, что громко позвать на помощь. Кто-то подбежал и прошептал:
- Господи, как ужасно.
Мы подхватили Тиму и осторожно повели на дорогу, ведущую к бараку.
Толюшка стоял испуганный, полуоткрыв ротик и, чуть не плача, стал цепляться за меня. «Боже, не сон ли это?»
- Сыночек, миленький мой, не плачь, иди тихонько и не упади.
А сама дрожащими руками медленно и осторожно вела Тиму в барак, который еле шел, обхватив меня за шею. Положив его на кровать, я открыла окно, чтобы вышел барачный табачный дым, и завесила наш уголок простыней, чтобы любопытные не мешали ему спокойно лежать. А лежал он неподвижно со страшным застывшим взглядом. Единственным признаком, указывающим, что он жив, было лишь прерывистое дыхание. Временами его губы раскрывались, но ничего не говорили, только пальцами собирал и комкал простыню на груди. Кто-то дал ему таблетку от боли. Весь вечер он чувствовал себя плохо, лоб был горячим, а боль выражалась в подергивании лица. А спустя некоторое время, я увидела, что Тима уснул, дышал ровно и тихо. Лицо стало спокойным.
Всю ночь я просидела, прислонившись к стене, и, прижимая к груди Толюшку. Мы сидели притихшие, и скоро малыш уснул у меня на руках. Я же была встревожена, мысли кружились и менялись без всякой связи. Я ничего не видела и не понимала, находилась во власти страха, все путалось в голове: тревога за Тиму и что если врач узнает, что в бараке больной, могут не только нас, но и всех людей, живущих в бараке, не пустить на пароход, который вот-вот должен подойти. Врач объявит карантин. И придется ждать в течение недели, может быть и двух, пока положение не выяснится.
Прошло довольно много времени, прежде чем я снова обрела способность думать.
В ночной тишине вдруг кто-то высказал мою мысль вслух, а в ответ послышалось:
- Типун тебе на язык!
Звук голосов, раздавшись в тишине, отчасти подбодрил меня. О том, что случилось, промолчали все, так как знали и понимали, чем все это может кончиться. А мне нужно было заставить себя не думать об этом. Но как? А вдруг! Лезет в голову… Нужно будет ждать до следующего, второго парохода, а когда он будет? Мы-то ведь не видели еще ни одного парохода. Тем более надвигалась осень, а за ней придет зима. Как бы не пришлось ждать до весны. А это уже совсем страшно.
Не смыкая глаз, я прислушивалась к дыханию Тимы и боялась пошевельнуться, чтобы не побеспокоить Толюшку, сладко спавшего у меня на руках.
К рассвету я незаметно задремала. А проснувшись, не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, они занемели. Придя в себя после сна, я вдруг вспомнила обо всем пережитом накануне и от сонливости не осталось и следа, сразу посмотрела на сына и Тиму, они спали спокойно. Мне стало легче. Ночь близилась к концу. Стояла тишина, лишь время от времени ее нарушал чей-то храп.
Соседка присела на край скамейки и шепотом спросила:
- Ну, как он?
- Как будто ничего!
- Вот и хорошо, только очень уж он бледен, в лице ни кровинки.
Ночь прошла более или менее спокойно, а чуть забрезжило, Тима открыл глаза. Положив малыша на нагретое Тимой место, мы вышли с ним на улицу и побрели между бараками. Тима шел как-то неторопливо, неслышно ступая. Где-то далеко залаяла собака. Занимался день. Утро было тихое и свежее. Тима чувствовал себя лучше, но должен был вернуться, чтобы еще полежать, так как сильно ослабел. В середине дня он встал, и я увидела, как он осунулся, плечи опустились, и глубокие тени избороздили его худое лицо. Он ведь еще не совсем оправился после тяжелой болезни почек, и мы забеспокоились, как бы они снова не дали о себе знать. Диету не было возможности соблюдать.
Тима бодрился и был в благодушном настроении, много времени гулял с малышом на свежем воздухе, крепко взявшись за руки. Страх чуть-чуть поулегся. Можно было бы подробнее описать нашу поездку, но многое ускользнуло за давностью лет.
Миновал август, шел сентябрь, а парохода все не было. Люди с тревогой и надеждой поглядывали на океан, но из-за горизонта он не показывался. И вот приходилось, как говорится, сидеть у моря и ждать погоды.
Но вот, наконец, на наших лицах засияла радостная улыбка, и приближение парохода поглотило все наше внимание. К пристани медленно причаливал гигантский, красивый пароход «Ильич». Пассажиры зашевелились. Вот он долгожданный. Стоял превосходный сентябрьский день, отъезжающие по трапу поднимались на палубу. Сели и мы. Судно до отказа было заполнено, но мы не имели основания жаловаться. У нас была отдельная каюта, в ней мы были одни, имели спальные койки, и была она вполне просторной.
И вот в теплый и ясный день теплоход «Ильич» снялся с якоря, дал отходной гудок, подобрал трап и медленно стал отчаливать от берега. Все пассажиры, наверное, все до единого, и мы в том числе, стояли на борту, обращенном к причалу и, свисая через борт, наблюдали за суматохой. Настроение у всех было приподнятое. От волнения мы не могли говорить и безропотно подчинялись судьбе и только покрепче прижимали к себе малыша, который радостно с удовольствием махал ручонкой. Я как будто бы никого на берегу не оставила, а слезу с лица пришлось смахнуть. Кто думал, что будут скитания.
Теплоход стал разворачиваться, машины заработали на полный ход, и перед нами все шире открывалась панорама порта. Исчезали детали, прятались бараки, зато четче просматривалась линия берега, глядя на который не верилось, что когда-нибудь доведется побывать в этих краях. А вот довелось. И теперь надо привыкать к мысли, что за бортом теплохода – океан.
Правда, раньше я с увлечением мечтала о всякого рода путешествиях, но на этот раз думала о нем не с наслаждением, а скорее содрогнулась, как только ступила ногой на палубу теплохода.
Медленно пополз «Ильич» по морской глади. Когда вышли из бухты, ветер усилился, погода вдруг испортилась. Поворачивали на север: быстро холодало.
Мы уплывали все дальше и дальше от родного дома и постепенно оставались позади берега, и уже не было так жалко расставаться с ними: так как мы оставили на них все свои неприятности и хотелось поскорее узнать, что же ждет нас впереди, на берегу Охотского моря.
Толюшка с Тимой много времени проводили на палубе и все всматривались в океанские просторы и с большим наслаждением рассказывали обо всем, что видели. Первое время и я поднималась на палубу, хотелось увидеть пролив Лаперуза, что между островами Сахалином и Хоккайдо (Япония). И, несмотря на то, что наименьшая ширина пролива 43 км, остров Хоккайдо мы видели, правда, в тумане и далеко-далеко, так как теплоход плыл ближе к родным берегам. Запоминающаяся картина.
Пройдя пролив Лаперуза и оставив позади воды Японского моря, пароход поплыл по полузамкнутому морю Тихого океана, названного по реке Охота, Охотским. Оно отделено от Тихого океана Курильскими островами и Камчаткой.
Земля скрылась и птицы, которые долго летали над теплоходом, полетели назад к берегу, как бы испуганные необозримостью моря. Чего нельзя было сделать нам, слишком далеко мы были от родных мест и не было возможности думать о возвращении.
И вот мы в открытом море, беспредельные воды шумели вокруг нас и теперь море да небо оставались единственными предметами для наших глаз. Эти предметы были величественными, но и страшными. Меня мучила мысль, как кто-то выразился, о «влажной смерти». Эта мысль преследовала меня уже давно и только сейчас с внезапной отчетливостью сверкнула в моем сознании. Правда, я старалась гнать ее от себя, но она завладела мною надолго: я очень беспокойный человек, а теперь еще стала всего бояться, когда поняла, что и невинно можно страдать. Страх от какой-то неопределенности. Мне везде мерещилась опасность.
Толюшка тянул Тиму на палубу, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного и любоваться бескрайностью моря. Мы с наслаждением и любопытством следили за всем вокруг и приучали себя к тому, что находили новое на палубе и в море. У меня начали рассеиваться мрачные мысли, но видела вокруг только безмерное холодное море и сколько ни оглядывалась по сторонам, в надежде что-нибудь увидеть, вокруг ничего не было.
Нельзя, конечно, оставаться безучастной, впервые видя перед собой ширь океана, бескрайние просторы и гладь зеленой воды. Нежная игра красок, света – рождали ощущение красоты и должны были настраивать на благоприятный лад, но все это время у меня были другие мысли: какие мы крошечные и беспомощные в этом просторе.
И потому благодушие длилось недолго. Унылый шум и вид бескрайнего моря, а также качка, действовали на меня неблагоприятно. Дремота, неприятное ощущение внутри, держали меня больше в постели, чем на палубе.
Уже несколько дней мы находились в открытом море, держа курс на Магадан. Погода стояла ясная, и море было спокойное. Толчки были не резкие, и мы спокойно спали в своих койках. Мне хотелось припомнить это путешествие во всех подробностях, но в памяти оно не сияло, а теплилось где-то смутными намеками. Трудно копаться в памяти.
Но вот через несколько дней пути, однажды утром, в достаточно серое и мрачное, испытали мы и величественную картину шторма. Море сильно заволновалось и мы, слегка балансируя по палубе корабля, который уже довольно сильно поднимался и опускался, поспешили в каюту, так как оставаться на палубе было опасно, сильный ветер продувал насквозь, и мы стали ежиться от холода. Началась качка, устоять на ногах было трудно.
Пароход бежал, казалось, с удвоенной скоростью. По крутой, мокрой лесенке мы спустились в каюту, и я бросилась в постель, словно она могла укрыть меня от всех бед. Лежа, мы не испытывали большой неприятности и не вставали с коек до самого утра.
На следующий день, выйдя из каюты, нас охватило крепким запахом, пахло людьми и сыростью. Ночью многих людей укачало, они стонали и непрочь были покинуть корабль, но куда уйти, когда кругом море и море. Мы поспешили на свежий воздух. На палубе нас охватили холодный ветер и водяная пыль, но море было спокойнее, чем вчера. Стало уютнее.
У Толюшки и Тимы было хорошее настроение, и это избавляло меня от множества тревог и страха, сосущего под ложечкой. Эти два существа я люблю больше всех на свете, и думала, если наше «путешествие» кончится благополучно, я, наверное, и вправду…

12

Однажды утром, по мере продвижения на север, все более тускнели в глазах мелочи путешествия, мы увидели, что корабль плывет по слегка подернутой льдом воде. Подул сильный холодный ветер и принес темные тучи. И вдруг, чего мы никак не ожидали, пошел снег. Мы залюбовались им, но мгновенно настроение испортилось, тучи идут-то со стороны Магадана. Значит и там идет снег. Так рано? И на душе стало грустно. Снег продолжал идти, но падал уже не крупинками, а мягкими хлопьями и сквозь него ничего кругом не было видно. Через некоторое время неожиданно снег прекратился, пелена тумана расползлась, и море до самого небосклона стало доступно глазу, море очистилось, лед остался позади и пароход плыл по темной морской воде. Погода значительно улучшилась. Ветер стих и наш «Ильич» приближался к месту назначения.
Кругом вода и вода. Потом я поняла, что нет для успокоения лучшего лекарства, как слушать лепет волны за бортом. Я, покрасневшими от ветра глазами, всматривалась в затянутый дымкой горизонт. Но вот в сумерках мы увидели горы, вернее, сопки (горы здесь называются сопками), которые образовали как бы «каменные ворота» и через них поздно вечером теплоход вошел в бухту Нагаево. Скоро причалили к порту, разместившемуся у скалистых берегов бухты. И хотя был сентябрь, порт и сопки были в снегу и дул сильный ветер, но это нас уже не удивило.
Огней города Магадана не было видно. Как нам сказали, он находится по ту сторону сопки, а со стороны бухты на сопке расположен поселок Нагаево, но из-за слабого освещения его нельзя было рассмотреть. Яркие огни горели только в морском порту. Мысль о том, что где-то здесь, в этой глуши обретаются человеческие существа, взволновала нас и успокаивала.
Сама природа дала городу безопасное место. Что это за город? Каков он? Раньше, думая и говоря о Магадане, как о далеком и суровом городе, о котором узнали всего несколько месяцев назад, и то - из книг, мы пугались. Но постепенно сами себя успокоили. Дорога к нему уже есть, люди пришли и протоптали, а теперь вот и на пароходе привозят. Чего же мы боимся? Тешили себя надеждой и с трепетом ждали встречи с ним.
14 сентября пароход остановился. Мы вышли на верхнюю палубу и медленно пошли к трапу. Быстро спустились по ступенькам трапа и неуверенной и качающейся походкой направились к ожидающим нас машинам. Ветер в порту утих, и вода едва-едва колебалась. Правда, нас не встречали друзья. Встретили незнакомые люди, но с улыбкой и дружелюбными приветствиями. И казавшаяся затерянность в безбрежном океане – прошла. Мы увидели просторный порт, было шумно. Море как будто не шумело, шумели люди, и было светло, хотя последний луч солнца уже давно погас за сопками.
Вот мы и прикоснулись к магаданской земле и, со свершившимся фактом, рано или поздно миришься. Мы перешли из одного мира в другой, в знакомство с новой, совершенно неведомой действительностью. Всех нас погрузили в машины и повезли к месту ночлега. Вот машины проехали ворота порта и через несколько минут они уже катили вдоль неизвестного нам поселка. На редких столбах тускло горели фонари, и свет от них падал на лица людей, делая их желтыми и уставшими. Остановились машины у деревянных бараков на окраине города. В бараке, где нам дали место, гудели голоса, люди теснились на нарах и жались по углам. В воздухе стоял махорочный дым и водочный перегар, были слышны «словечки». Несмотря на холодную погоду, двери часто были распахнуты настежь.
Длинный барак, помню, вмещал много нар, расставленных по-над стенами и в два ряда посередине. Без электрического света даже днем было бы в нем темно. Увидев все это, наши лица, наверное, приняли выражения беспредельного ужаса. Казалось, что мы перестали быть людьми. Незавидное было положение. Но теперь, когда наша связь с прошлым оборвалась совсем, несмотря на такие условия, мы должны продолжать жить в новой обстановке.
Оглядываясь во все стороны, мы приметили свободные нижние нары и расположились на них. Тима и малыш сидели притихшие, и у меня что-то подступило к горлу и мешало говорить. Но вот мы стали привыкать к шуму и, немного поуспокоившись, стали устраиваться поудобнее, хотелось скорее лечь отдохнуть, мы так устали и очень хотелось спать.
В бараке многие уже спали, а кто-то еще сидел, большей частью на нижних полках. Изредка кто-нибудь вдруг громко вздыхал. Шум то нарастал, то стихал, но потом начинался снова.
Наконец, мы улеглись и, прижавшись друг к другу, пытались как можно поудобнее провести остаток ночи. Надо уснуть. Мы думали, что некоторое время это будет трудно сделать, так как мешали шум, разговоры и хлопанье дверью, но мы усталые с дороги не успели как следует согреться, сразу заснули. Однако, несмотря на ужасную усталость, сон был неспокойным, отрывистым и тревожным. Мучило многолюдье, было тяжело дышать от недостатка свежего воздуха. Но только я заснула по-настоящему, как среди ночи сон ушел от какого-то внутреннего стука, словно меня толкнули в бок. Я вздрогнула и сразу села. Но когда пришла в себя, поняла, что это было во сне. В бараке более или менее было спокойно, вокруг нас все спали. Но я больше уже не заснула и стала разглядывать барак. Голова была тяжелая, и думалось: ни одной минуты человек не имеет  полного покоя: всегда и во всем что-то, да кроется.
Прислушивалась к дыханию малыша и Тимы. Они спали и ничего не слышали. «Слава богу, они спят!» - Тиме ведь рано утром идти оформляться на работу. Но ко мне безмятежный сон не шел. Хотелось выйти на улицу, чтобы глотнуть воздуха, и при свете Луны постараться разглядеть в темноте незнакомый город. А есть ли сейчас Луна? Но выйти было страшновато. В бараке было неспокойно.
Мне было ужасно досадно, что я не могу уснуть, продолжает мучить неизвестность, но не единой слезы сожаления я не пролила на земле нового города. «Надо только не захиреть и не покрыться плесенью от недостатка тепла среди суровой северной природы».
Отдохнув и подкрепившись непродолжительным сном, часов в восемь утра, Тима отправился в институт, а я с малышом решила выйти на свежий воздух и осмотреться вокруг. Когда мы вышли на улицу, то были ослеплены и сразу оттаяли: погода выдалась очень хорошей и превзошла все наши ожидания. Ярко сияло солнышко, было совсем тепло, но чувствовалось, что это не юг и где-то недалеко лежит снег. Оглянувшись вокруг, вчерашнего снега не увидели. Первый снег пролежал недолго, только немного его осталось на вершинах сопок. Была чудная осенняя погода, солнце низко висело над сопками. Мы щурились от ярких лучей и жадно вдыхали свежий магаданский воздух.
С минуту мы постояли, размышляя о том, как быть дальше, куда свернуть и решили пойти вверх по улице. Улица была чистая и оживленнее, чем мы предполагали. Оказывается, мы стояли около тысячекилометрового шоссе, которое здесь называют - знаменитая Колымская трасса, а отрезок в городе – Ленинский проспект. Эта широкая улица одним концом упиралась в невысокую сопку, а другим – в удаляющуюся между сопок трассу.
Мы остановились у края тротуара. По нему двигались оживленно болтающие и спешившие на работу люди, мчались автомобили, и гудки их висели в воздухе. Мы повеселели. С первых минут, увидев Магадан, у меня было странное чувство: что все это уже было когда-то. Мы прошлись немного возле зданий, но, ни они, ни высокие лиственницы, которые виднелись по-над шоссе, хотя видела я их впервые, не удивили меня, а ступая по деревянным тротуарам, мне казалось, что я уже ходила по ним, точно все это я уже видела во сне или в своей предшествующей жизни. Как тут не поверить в переселение душ. Правда? … Все иллюстрации из энциклопедии, которую мы жадно много раз рассматривали, глубоко и четко запали в мою душу.
Итак, первое знакомство с городом состоялось. Магадан – город молодой, без старины, пока без уюта, тесен, но не безобразен.
Кругом лиственница с мягкими и яркими иголками. Елка – не елка, сосна – не сосна, иголки – не иголки. Лиственница, одним словом.
Кто-то рассказывал, что город поднят из вечной мерзлоты и начался он с одной землянки. В свое время она находилась вблизи берега бухты Нагаево, «повернувшись спиной» к морю. Потом появился временный деревянный город, который первые магаданцы называли «городище неандертальской архитектуры». Как на дрожжах поднимались поселки – Ягодное, Сусуман, Сеймчан, впоследствии - крупные горнодобывающие районы.
Когда мы приехали, в городе еще было много деревянных домов. Первым кирпичным зданием, якобы, было здание  телеграфа. Вот недалеко от этого здания мы и гуляли с малышом в то далекое утро.
Прошло, наверное, около часа, как мы бродили по улицам, радовались прекрасному утру и новому городу, но пора было подумать и о возвращении, хотя охотно бы согласилась на предложение Толюшки продолжать осматривать город. Он тянул меня идти дальше. Но, как ни прискорбно, надо было спешить в барак.
День тянулся, как две недели. Наконец, вернулся Тима и с хорошими вестями, это было заметно, как только открылась дверь, и он появился на пороге: лицо его улыбалось, хотя на нем были выражены восторг и вместе с тем смущение.
- Ну, как твои дела? – спросила я.
- Откровенно говоря, хорошо. Встретили меня приветливо, работу предлагают интересную. Вот только не могут сейчас дать квартиру. Придется ждать!
- И жить в бараке? – с тревогой спросила я.
- Безвыходное положение, – промолвил он.
Другого он просто не мог ничего сказать. И, представив себе этот ужас, до боли прижала малыша к себе. Чем защитить себя от приступа нервной дрожи, которая охватила меня?
Да, эти условия вообразить себе нельзя. Никто не может их вообразить, кто сам не прошел через это. Я приуныла и сидела, не говоря ни слова, казалось, что мы как мухи, запутавшиеся в паутине.
Я не сознавала тогда, что обилие новых впечатлений и при быстрой смене их, незначительные эпизоды вырастают в события. И прошло несколько минут, прежде чем я пробудилась от мысли, в которую погрузилась после слов Тимы. Овладев собой и прильнув к Тиме, сказала:
- Ничего, Тимочек! Ничего! Живут же люди, и мы должны пройти через это. И как бы то ни было, будем жить и мы. Лишь бы на работе все было благополучно.
В эту мучительную пору нашей жизни я пыталась разогнать мрак, ведь человеку подобает смотреть прямо в лицо своей судьбе. Мы не можем полностью управлять жизнью, но нельзя сгибаться под ее ударами. Должен же человек во что-нибудь верить. Я не верю в случай, в совпадения, а почему-то кажется, что в моей жизни и в самом деле все предопределено.
Покорившись, другого выхода у нас не было, надо было приноравливаться к новым условиям. Мы успокоились, но к бараку, несомненно, привыкнуть не могли.
Дни шли за днями. Тима работал, а я, оставшись с малышом, оставляла всякие мысли быть недовольной помещением и условиями, принималась за житейские дела. Любовь к семье помогала мне забывать все невзгоды.
Как-то, - случилось это через несколько дней после нашего приезда, -заболел Толюшка. Среди ночи он проснулся и пожаловался на боль в животике. Утром я повела его к врачу. Он осмотрел его, в горлышке ничего не нашел, а, подавив живот, определил, что у него аппендицит, который надо немедленно удалить. Недолго думая, написала направление в больницу. В больнице был карантин, нам продлили направление на две недели, по истечении которых мы обязаны прийти снова.
К вечеру малыш говорит мне:
- Мама, животик перестал болеть.
- Вот и хорошо, что перестал. Может быть, он больше не заболит, тогда совсем будет хорошо. Правда, сыночек?
- Нет, правда, перестал, - не унимается малыш, - совсем не болит. Пойдем завтра гулять. Да?
- Если будешь здоров, обязательно пойдем. Только лежи спокойно.
На следующее утро, разогревая что-то в кастрюле, я заметила, что малыш не спит, протирает глазенки, потом вдруг вскочил с постели, чуть не ударился головкой о верхние нары и принялся ручонками давить и ощупывать свой живот, по-видимому, убеждаясь, что он не болит и с радостным выражением на лице громко сказал мне:
- Мама, смотри, не болит, - и опять принялся давить ручонками живот.
- Ну и прекрасно, молодец!
Чудесное и забавное получилось зрелище.
Итак, шли дни, а мы все еще живем в бараке. А барак с утра до ночи, набитый своими обитателями и развешенным для просушки бельем, был полон запахов и шума. И, находясь все время на людях, становишься каким-то рассеянным, поглощенным своими мыслями, часто погружаешься в задумчивость, а в ушах стоит вечный гул, как, например, тот, что таится в глубине большой морской раковины. А если кто обращался ко мне, то слова доходили до меня медленно, точно их произносили шепотом. Даже на вопросы малыша порой не могла сразу найти ответ. Иногда охватывало желание укрыться с головой чем-нибудь непроницаемым и спрятаться под ним от посторонних взоров. Жизнь оказалась прозаичнее и запутаннее.
…Главное наше развлечение заключалось в частых прогулках недалеко от барака.
Неделю спустя, вернувшись с работы, Тима рассказал нам, что в институте встретил сотрудницу, которая в недавнем прошлом работала у него в лаборатории в Донецке, а сейчас работает в том же институте, где и он. Приехала она в Магадан на несколько месяцев раньше нас. Разговорившись, и узнав в каких мы условиях, она предложила Тиме, пока мы не получим квартиру, пожить вместе с ней в ее квартире.
Как быть? Правда, неистово хотелось уйти из барака и в то же время не желали стеснять женщину: нас-то ведь трое.
Но на следующий день в назначенное время мы все-таки отправились к знакомой.
Комната произвела на нас потрясающее впечатление: она была очень маленькой, не более 5-6 кв. метров. Каким образом разместиться в ней? Вот тут мы и решили отказаться от искреннего предложения Елизаветы Михайловны, но она уговорила нас, что лучше все-таки жить в этой комнате всем вместе, чем в бараке.
Кончилось тем, что мы согласились. И вот мы живем почти рядом с институтом. Первое время было трудновато, особенно ночью – смущала теснота. Но со временем привыкли, а днем, когда мы с малышом оставались одни, то не ощущали недостатка в свободном месте.
К нам вернулась энергия, и мы питали доверие к жизни, а это было лучшим лекарством. Понемногу привыкали к новой жизни. Ко всему привыкают люди, привыкнем и мы. Надо только ждать. Правда, мы давно живем ожиданием!
Первый снег, легкий и пушистый вызвал у нас восторг и недоумение. Наверное, он продержится не больше одного-двух дней, ведь ему еще, по нашим представлениям, не время. Но мы ошиблись в предсказаниях. Снег лег в конце сентября и укутал землю надолго.
Осень прошла. Начиналась наша первая магаданская зима. Днем обычно бывает тепло, морозец небольшой, он только бодрит, да пощипывает за щеки и нос. Магаданцы всю зиму ходят в ботинках, а мы думали, что они все поголовно будут в валенках.
Однажды утром я сидела за столом, на котором была еще не убрана посуда, и что-то искала в сумке, а малыш сидел в сторонке на кровати и пытался одеться сам. Смотрю, надевает чулочки, потом лифчик, незаметно посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но промолчал. Слез с кровати и притих: поднимает ручонки и старается застегнуть две пуговицы на спине, но никак не может дотянуться до застежки. Вдруг садиться на корточки, опускает голову и хмурится, а я, как бы не видя его затруднений, спрашиваю:
- Что случилось, сыночек, почему ты присел? Вот копуша!
Он поднял только головку и с явной растерянностью говорит:
- И вовсе я не копуша. Чтобы стать короче и застегнуть пуговицы.
И он с улыбкой покосился на меня и присел опять.
Я не помогаю, занимаюсь своим делом, и из-под опущенных век, слежу за ним.
Он увлекся своим делом, пыхтит, но пуговицы все равно не застегивались, и, поднявшись, чуть не плача, растягивая слова, говорит:
- Не я длинный, а руки короткие!
Пришлось выручать сына.
Одевшись, мы вышли на улицу. Утро было холодное. На всем лежал белый пушистый снег. Не знаю почему, но магаданский снег, несмотря на то, что кругом были скверные домишки, мне очень нравился. Он мне казался самым чистым, чистым, хотя и прозаическим, но таким свежим и искристым, какого мне еще не приходилось видеть.
Мы побывали с Толюшкой в магазине, прогулялись по городу, обогнули несколько зданий и медленно пошли домой. В комнату идти не хотелось, и мы завернули на рынок, который был в десяти метрах от крыльца нашего дома. Осторожно перешагнув доску внизу калитки, пошли к прилавкам. Осмотревшись вокруг, мне показалось, что я вижу что-то похожее на капусту, и мы подошли к прилавку. Да, действительно, капуста, я обрадовалась и в то же время была удивлена. Взяв кочан в руки, я ощутила, что он тугой и не мерзлый. Не успев спросить в какую она цену, вдруг почувствовала, как вокруг нас образовалась толпа, люди гомонили и чувствительно прижимали меня и малыша к прилавку. Малыш крепче сжимал меня за руку. Поспешно положив капусту на место, я стала энергично выбираться из толчеи. Когда мы оттуда вынырнули и отошли в сторону, я случайно заметила, что моя сумка открыта. От неожиданности я растерялась, а когда вспомнила, что в ней лежат все наши деньги – испугалась. Вдруг их там уже нет и дрожащими руками стала рыться в сумке, искать деньги. Но они оказались на месте. По-видимому, своими резкими движениями мы помешали кому-то совершить гнусный поступок.
Пришла в себя. Любопытство заставило меня оглянуться на арену действий, но возле прилавка уже никого не было. Где же они? Создалось впечатление, что «толпа», - скорее всего, человека три-четыре, - окружила нас для того, чтобы создать впечатление давки и в ней проверить, что лежит в меня в сумке. Не видя никого возле прилавка, я уже плохо отдавала себе отчет о случившемся, было ли все это?! Не показалось ли мне? Но раскрытая сумка и недовольство малыша подтвердило, что это - не галлюцинации.
Выйдя из рынка, мы повернули не домой, а пошли куда попало. В голове у меня ничего не вязалось. Прошли мы с Толюшкой шагов пятьсот, как вдруг кто-то нас окликнул, мы обернулись и увидели Тиму, он догнал нас с недоумением на лице. Он шел на обеденный перерыв домой, а мы почему-то удалялись от него? Пережитое выбило меня из колеи, и я забыла и о времени и что скоро перерыв. Возвращаясь домой, я рассказала Тиме, что с нами произошло, на что он, улыбаясь, заметил:
- Да, туговато было бы нам без денег. До зарплаты еще довольно далеко.
Мне оставалось поблагодарить судьбу: она распорядилась иначе и опасность на этот раз обошла нас стороной.
Весь этот день для меня был днем полной акклиматизации…
Оставим эти воспоминания. Потом наступило затишье, просто не произошло ничего особенного. Одним словом, мало-помалу наша жизнь стала ровной и спокойной. Уже несколько дней мы живем на новом месте. Занимаемся житейскими делами: варим еду, стираем, гуляем. Иногда мы с Толюшкой забирались на кровать, устраивались поудобнее, брали книгу и читали, читали. Так хотелось уйти от будней действительности в мир «Чука и Гека» или в мир чудесных приключений в «Аленьком цветочке». Толюшка слушал внимательно и прерывал меня только словами: «Покажи поближе». Когда хотел подробнее рассмотреть иллюстрацию, хотя видел он их уже не один раз.
Так с утра до вечера длилось наше существование без Тимы и Елизаветы, но мы не знали ни минуты скуки, все время находили источники для своих занятий. Только прятаться было некуда, и малыш не мог наслаждаться мгновенным высовыванием головки из укрытия.
Время тянулось почему-то долго, и часто казалось, что оно остановилось, и у дней не было часов, так долго Тима не возвращается с работы.
Но вот как-то Тима пришел с работы в веселом настроении и сообщил нам, что на материк выехал один из сотрудников института, и ему предложили занять его комнату. Радость пронзила меня, я так соскучилась по своему углу. Правда, Тиме дальше будет ходить на работу, но это его не пугало, и мы поспешили переехать. Мы были охвачены одним-единственным желанием поскорее открыть дверь в свою комнату.
Расстались мы с Елизаветой Михайловной с благодарностью, хотя успели привыкнуть друг к другу. Но свой уголок манил.
Комната, куда мы переехали, была в бревенчатом домике, изолирована, и имела отдельный вход. С соседями мы встречались в помещении, похожем на веранду.
Когда мы открыли дверь и перешагнули порог нашего нового жилья, первое, что мне бросилось в глаза, - это слишком маленькие окна. Комната тоже была довольно тесной и совсем пустой, если не считать какой-то лавки и деревянной бочки для воды, купленной Тимой у предыдущего ее хозяина. В тот же день мы привезли из ЖКО стол, два стула, табурет, односпальную железную кровать для малышки и двуспальную сетку, без кровати. Сетку мы примостили на деревянные чурбачки, которые скрепили внизу досками, и получилась прекрасная кровать.
Стены в комнате были обиты выкрашенной масляной краской фанерой. Маленькие окна в короткие северные дни и особенно зимой давали мало света, точно окна были из мутного стекла или снаружи чем-то занавешены. В комнате была сделана перегородка из фанеры, она отделяла часть площади с печкой, образуя как бы кухню, отчего комната казалась совсем крохотной. Но все это не смущало нас, мы были рады, что после опасностей дороги и таких испытаний обрели желанное жилище и покой.
Как-то Сергей Есенин сказал: «…вся наша жизнь есть не что иное как заполнение чистого полотна рисунками». И как ни жаль было портить кусочек или кусок чистого полотна, мы все-таки принялись заполнять его своими рисунками. Мы дружны, а согласного стада и волк не берет.
В комнате пахло морозом и, казалось, что домик насквозь пропитан им. Пришлось быстрее разжигать огонь в печке, и скоро дрова с шумом потрескивали, а холодный воздух в комнате смешивался с теплым запахом горящих дров. Мы впервые в жизни услышали этот запах, запах дыма от большого количества горящих дров. Мы оторвались от старого, перешагнули из прошедших времен в настоящее. Надо жить, извлекая пользу из того, что имеешь сейчас и наслаждаться жизнью в пределах доступного.
Освоившись, мы с усердием начали приводить в порядок свое несложное хозяйство. Расставили «мебель» по местам, стремясь, по возможности, создать удобства для себя. Быстро поужинали и со спокойным сердцем, с глубоким облегчением мы легли спать, так как было довольно поздно. Кругом было тихо. И теперь, когда я пишу эти строки, мне кажется, что все это произошло лишь вчера.
На следующее утро начался новый день, он отличался от предыдущего тем, что мы ощущали радостное возбуждение и чувствовали себя, как дома. В комнату врывались коротенькие солнечные лучи, и она уже не казалась нам такой маленькой и неуютной. Даже окна перестали пугать. В печке потрескивали дрова, отсвет огня дрожал на потолке, а большой зеленый чайник время от времени шипел и попыхивал. Сердце стало биться ровнее и спокойнее. У нас появилась надежда на что-то хорошее, ради чего стоит жить.
В этот период зимние дни выдались особенно холодные. Стояла настоящая стужа. Но тепло, исходившее от печки, приятно согревало.
Печку топили дровами. Дрова покупали. И всегда заготавливали их заранее. Часто слышали стук в окно, это шофер предлагает полную машину большущих бревен. Мы их складываем под домом у стены и спим спокойно: не замерзнем. По воскресеньям вдвоем с Тимой мы пилили стволы на чурбачки, потом Тима колол их колуном на поленья, а я с малышом складывала их в коридоре перед нашей комнатой, а потом оттуда брали поленья и подбрасывали в печку.
Пилили дров много, впрок, чтобы хватило на несколько недель, на случай заносов или сильных морозов.
Переколол дров за два с лишним года Тима довольно много, ведь топили печку зимой почти целый день до поздней ночи, а летом два раза в день, утром и вечером. Хлопот было много и много сожжено дров.
Возле дома не было водопроводной чугунной колонки с хоботком, воду в  бочках нам привозили к дому на лошади, и я ведрами наполняла  нашу бочку водой, чтобы ее хватило до следующего привоза, дня на три.
Зима. Стоят ясные морозные дни. Снег плотно укутал землю, а бури наметали его под самые крыши и утром все выходили прокладывать во дворах и на улицах проходы, похожие на фронтовые окопы. Повсюду немало сугробов.
На улице воет и свистит ветер, а в комнате тепло. Правда, в ней было тепло только тогда, когда топилась печка, но по ночам мороз крепчал, и в комнате к утру становилось так холодно, что вода в бочке покрывалась довольно плотной корочкой льда. Спать в такой комнате хорошо. Но я, вставая с постели, первым делом принималась разводить огонь в печке. Дрова трещат и быстро разгораются, и в печке начинает гудеть. И вот, когда в комнате воздух нагревается, только тогда поднимался малыш и Тима.
Тима уходил из дома рано, до института было далековато, немало нужно было пройти пустынным местом, подняться на сопку, перевалить ее и уже потом оказаться в городе. Мы с тревогой его провожали и всегда с волнением ждали возвращения. Ведь зима и ночная темнота – лучшие спутники воображения, а воображение рисует всякие ужасы. Кроме этого до нас доносились рассказы о всяких происшествиях. И чем больше мы их слушали, тем тяжелее становилось на душе. Говорили об ограблениях, что немало совершается убийств, и что ходить вечерами довольно опасно. И когда наступал вечер, ожидания становились невыносимыми: так как были окончательно напуганы. А сколько было радости, когда услышим долгожданный стук в окно и оба спешим отбрасывать дверной крючок.
Малыш цеплялся и не отходил от Тимы, усаживался к нему на руки или они ложились в постель и вели разговоры обо всем, что произошло за день или читали, до чего малыш был большой охотник.
Помню, как-то шел снег, вьюга сильно бушевала, в трубе выл ветер, в такое время особенно приятно было чувствовать себя в тепле.  Зимний день короток, особенно, если валит снег. Совсем рано все погружается во мглу, в комнате становится темно и только единственная керосиновая лампа на столе освещает ее. Как хотелось, чтобы керосиновая лампа превратилась в электрическую. Но, увы. При тусклом свете мы с Толюшкой всегда чем-то занимались и прислушивались, и как только что-то хрустнет на снегу, нам казалось, что пришел Тима. Я подошла к окну, протерла стекло, на дворе уже много снега и стало дальше видно. Но кругом было пустынно, так как уже довольно поздно. Я присела с Толюшкой на руках погреться ласковым пламенем и теплом от огромных поленьев, горящих в печке, и посматривала в темноту окна, все надеясь издалека заметить возвращение Тимы. Окно  маленькое и комната тоже, и создавалось впечатление, что мы выглядываем из берлоги и смотрим, как валит снег. Сидели тихо-тихо, только огонек потрескивал, да мы изредка обменивались словами.
Лампа на столе светила слабо, ее свет не столько рассеивал темноту, сколько усугублял унылый вид комнаты. Тимы все не было, и сколько ни строила я догадок о причине задержки, ни в одной из них не нашла успокоения. Мои мысли сменялись без всякой связи, в голове ничего не остается, все проходит насквозь, мысли летели, а время шло. Не знаю, сколько времени пролетело, пока мы сидели у печки. Малышу стало скучно и, ворочаясь, он спросил меня:
- Почему папы так долго нет? Почитай мне, и он скорее придет.
Я взяла книгу и, повернувшись спиной к печке, собралась читать, но вдруг посмотрела на часы. Уже давно малышу было время спать. Уложив его в постель, я развернула книгу и, сев рядом с ним на край кровати, принялась читать «Страшную месть» Гоголя. Через некоторое время я заметила, что Толюшка ворочается, прижимается ко мне и это его волнение привело меня в себя, и я как-то сразу поняла, что читаю не то, что нужно – волнение о долгом отсутствии Тимы, подвело меня. Я запнулась на полуслове и прекратила чтение. Несколько прочитанных страниц произвели на него потрясающее впечатление, он не мог уснуть, ему чудилось что-то, он прижимался ко мне и не отпускал ни на минуту. Сидя на краю кровати, я положила свою руку ему на бочок: так он любил засыпать, чувствуя на попе мою руку. Но стоило убрать ее, как он хватает меня за руку и снова кладет себе на бочок. Скоро он успокоился и заснул. Гоголь был убран надолго.
В комнате стало тихо и уныло. Лампа горела неровно, и тени ползали по стенам. От этого тусклого освещения, мягкого и неназойливого, все вокруг кажется каким-то призрачным и потусторонним. Прислонившись к спинке кровати, я внимательно разглядывала Толюшку. Он спит спокойно. Тима в тот тревожный вечер возвратился домой очень поздно.
Итак, жизнь шла своим чередом. Каждый день приносил с собой что-нибудь новое, и мы постепенно стали привыкать к жизни на берегу Охотского моря. В этом бревенчатом домике прошли дошкольные годы нашего малыша.
В процессе игры, к четырем годам малыш выучил буквы, научился читать слоги, а по ним быстро составлять слова. В пять лет Толюшка читал небольшие рассказы и сказки, пересказывал их и приучался сочинять миниатюрные рассказы по картинкам. В этом возрасте Толюшка уже и писал и считал. Скоро самостоятельное чтение стало самым любимым его занятием. Но очень долго малыш любил, чтобы ему читали вслух. Мы читали  детские рассказы и стихи, читали сказки и даже романы о разведчиках в годы Отечественной войны, которые он слушал с большим интересом. Слушая ту или иную сказку, малыш часто боролся со сном и боялся, что его вот-вот, с минуты на минуту могут уложить спать, бормотал:
- Читайте, читайте! Интересно, что там дальше?...
Можно без преувеличения сказать, что многие сказки - про бабу-ягу, Ивана-дурачка, «Аленький цветочек», «Детство Темы», «Белый пудель», «Чук и Гек», «Филиппок», «Му-Му» и многие, многие другие были прочитаны ему, большей частью папой, множество раз, а сказка «Конек-горбунок» втрое больше. И при каждом чтении, он заслушивался повествованием настолько, что забывал обо всем на свете, не пропускал ни единого слова, и нам не давал пропускать, так как всегда замечал это и только шептал:
- Читайте еще, читайте!
Мы не отказывали ему в этом, так как знали, что сказка развивает малыша, ее образы - яркие и запоминающиеся. Благодаря этому, у него воспитывалось внимание, терпение, сосредоточенность и интерес. Тренировалась память, зависящая от ежедневного упражнения, так как воспроизведение в памяти одних и тех же событий и предметов подобны ударам резца, которые запечатлеваются тем глубже, чем чаще они воспроизводятся. А это поможет ему в школе быстрее ориентироваться по аналогии предметов и событий, осевших в  памяти. «Без памяти нет идей…»
Но мы оставляли что-то недосказанное, чтобы ему захотелось еще и еще раз возвратиться к тому, что он знал. Дело в том, что самые обыкновенные и ежедневные явления, хорошо внушенные ребенку, для него во стократ полезнее, чем высокие истины, плохо уложенные, и им не понятые. А. Герцен писал: «Есть истины, которые… не передаются раньше известного возраста».
Ребенок по своей природе – пытливый исследователь, ему интересно все знать и, вспоминая образы из сказок, рассказов, он спешит сравнивать со всем, увиденным наяву. Через книгу ему открывается окружающий мир, каждый день он находит в нем что-то новое. Фантастические картины сказок останутся в сознании на всю жизнь, а пересказывание развивает речь и мышление. Именно в этом возрасте интересную книгу слушают «взахлеб», самозабвенно, как потом уже не слушают никогда.
Как только малыш утомлялся от чтения, мы брали с ним тетрадь и сочиняли маленькие рассказы в несколько предложений. Потом рисовали, лепили, играли, гуляли, бродили по берегу холодного моря, особенно любили, когда на песке можно увидеть множество ракушек, обнажившихся после отлива. Мы не утомляли малыша однообразием.
Нашей идеей было учить сына в той мере, в какой он может усвоить, а не той, какой только он сам хочет. Ведь все дети хотят поменьше, чтобы больше оставалось времени на ничего-неделанье. Сынулька не ведал отдыха в прямом значении этого слова, у него, едва заканчивалась одна работа, как на смену тотчас приходила другая.
По нашим понятиям, отдых для малыша, да и для нас самих, заключался в том, что мы меняли ему род занятия и фактически он работал непрерывно. Мы не боялись нагружать его нервные клетки. Чем разнообразнее работа, тем большее количество клеток будет в нее вовлечено – меньше будет нагрузка на одни и те же клетки. Кстати, это дает легкость усвоения и освобождает от умственных нагрузок.
Так мало-помалу обучение сделается потребностью ребенка, а познание станет наслаждением.
Да и способности развиваются. Они ведь растут медленно, незаметно, но потом их развитие ускоряется. Кто-то из ученых сказал, что чем больше ребенок видит и слышит, тем больше он хочет увидеть и услышать. Но надо следить, чтобы соотношение нового к уже накопленному не утомляло.
Если нового слишком много – оно не воспринимается, так как устает внимание. А когда слишком мало – скучно. И вот мы старались выбирать нужную дозу, так как правильное соотношение ведет не просто к накоплению сведений, а формирует мозг и влияет на способность и восприятие.
Обучение грамоте тесно связано с рисованием, и пусть еще не очень красиво, но ребенок постепенно должен почувствовать жизнь в каждом рисунке. Первыми рисунками малыша были машины, которые он начал рисовать с трех лет. Мы часто открывали с ним альбом или брали лист бумаги и начинали рисовать. Рисовал он охотно. А я в то время думала о другом. Мне хотелось, чтобы позже, в школе, малыш без страха и с уверенностью сел бы за первое сочинение, предложенное учителем, и смело взялся бы за карандаш и принялся рисовать. Вспоминая свою юность, я знала, что все это пригодится ему потом в старших классах, когда нужно будет срисовать схему, карту, какой-то рисунок или предмет, для лучшего усвоения материала. И, кроме того, мы старались развивать в нем работоспособность и внимание. Хотелось, чтобы Толюшка не пропускал ни одной буквы, линии, тени или полутени. Внимание поможет запечатлеть в памяти предметы и слова, оказывающие на ребенка слабое, незаметное впечатление.
Как можно хорошо научить, если сами мы не владели этим искусством? Мы сами рисовали без художественного образования и, конечно, не могли привить сыну никаких законов, присущих живописи. Делали это все из чистой практики. Так как с маленьких шагов в детстве, а потом в юности, начинается жизненный путь. Самые ничтожные, незаметные впечатления, полученные в детстве, влекут за собой очень важные и, я бы сказала, длительные впечатления.
Далеко не каждый человек может стать художником. Для этого нужно иметь призвание, талант. Но научиться рисовать может и должен каждый ребенок. Умение рисовать поможет ему в любой профессии. Карандаш тренирует руку и придает ей уверенность и безошибочность. Умение зрительно представить свою работу, очень важно для человека. Без рисования нельзя представить чертеж машины или ее деталей. Ну, а если у него будет к этому страсть, то что ж, пусть станет художником. Не знаю почему, но мне хочется рассказать еще один небольшой эпизод, который до сих пор помню.
Однажды говорю малышу:
- Толюшка, одевайся, пойдем гулять.
Он сидел и рисовал ворону.
- Нет! – еле промолвил он и продолжал рисовать, как бы не слыша моих слов.
- Ну, пойдем, сколько же я буду ждать? Собирайся.
- Нет! – голову еще не нарисовал.
Я уже хотела было обрушиться на Толюшку, а потом решила подойти и посмотреть, что его задерживает. Смотрю на рисунок, а он смотрит на меня. И, посмотрев ему в глазки, я поняла, что нельзя мешать вдохновению. И когда смотришь сыну в глаза, то трудно сказать что-нибудь несправедливое по отношению к нему. Надо чаще смотреть детям в глаза.
Пришлось подождать, пока платок в крапинку не обвил шею птице. Кончив рисовать, он стал одеваться. Глазки сияли и улыбались.
Малыш охотно проводил время с самим собой, в своем тайном детском мирке, среди игрушек и не очень тянулся к детям. Он играл с детьми, но очень мало. Впрочем, бывая много среди детей, можно перенять у них много плохих привычек, которые так легко воспринимаются в юном возрасте, да и не только в этом возрасте, а вообще. Но от которых потом будет так трудно избавиться.
Так проходили дни, недели и месяцы.
И вот однажды ранним утром солнышко на несколько минут заглянуло в комнату и в комнате стало светлее. Малыш проснулся, и мне бросилось в глаза, что он беспокойно заворочался в постели. Я подошла к нему и спросила:
- Ты уже проснулся, сыночек?
Он молчит.
- Ты не выспался?
Но он молчит.
Я прислонилась губами к горячей головке, и почувствовала, как у височка часто-часто бьется жилочка. У него была температура. Измерила. Она оказалась высокой – 38,6. Я забеспокоилась. Вызвала врача, и он сказал:
- Ангина, придется полежать.
Ангина, опять ангина. Сколько же она будет мучить сына. Легкая простуда заставляла малыша очень часто сидеть дома. О чем я сказала врачу. Она посоветовала нам обратиться к известному в Магадане специалисту по гландам, который делает операции детям пятилетнего возраста, чего медицина вообще не допускает. И что он найдет лучшим, так и сделайте.
Мы побывали у этого врача и после долгих колебаний и советов, он согласился прооперировать Толюшку.
- Дня через три, после того, как спадет температура, и он немножко окрепнет, вы должны сделать анализ крови, и потом прийти ко мне, - предупредил нас врач.
Много дней малыш пролежал в кровати, терпеливо пил лекарство, поправлялся.
Помню, как иногда он отказывался принимать рыбий жир. Тогда мне приходилось утешать его мыслью, что мы оба болеем, и  пить с ним эту неприятную вещь. Никакие другие доводы, - пусть самые разумные, – не убедят ребенка так, как чувство внутренней связи с матерью: пью я, пьет и он.

13

Наряду с заботами о малыше, нам еще предстояло, как следует подготовить его к операции. А он все время допытывался:
- Мама, а я долго буду болеть? Да?
Занимаясь чем-нибудь, я, как бы между прочим, говорю:
- Да, сыночек, еще долго. Но вот доктор вырежет тебе шишечки-гланды в горлышке, и ты сразу начнешь поправляться, сможешь выходить на улицу, дольше гулять, и не будешь больше так часто болеть.
Малыш заерзал в постели.
- Что с тобой? Ты плачешь?
Я подошла к нему и взяла его за ручонки, он отвернул заплаканное личико и еле слышно проговорил:
- А как это вырезать? Будет очень больно?
- Понимаешь, сыночек, вначале будет больно, конечно, но не долго. Ты же знаешь, когда ударишься крепко обо что-нибудь, всегда очень больно, но со временем боль проходит; так будет и с гландами. Когда врач будет вырезать шишечки, будет больно, а как только он их отрежет, сразу станет меньше болеть.
Малыш на минуту задумался, потом с мучительным вниманием посмотрел на меня. Жаль было смотреть на опечаленного малыша, но пришлось спросить:
- Ты не будешь плакать, правда, сыночек? Ведь ты - мужчина терпеливый, и не будешь бояться? Да?
Толюшка промолчал, а я не стала настаивать на ответе. Пусть он привыкает к этой мысли. Но возвращалась к ней не один раз.
И вот наступило время собираться в больницу.
Утром, когда Толюшка открыл глазки, шепотом спросила:
- Ну как, сыночек, пойдем в больницу?
Вдруг щечки у него загорелись, он весь сжался, сел на кровати с полуоткрытым ртом и с глазами, в которых был еще страх, но уже без слез, и смотрел на меня.
- Боишься? Да, сыночек?
Он потупился, губки его дрожали, но, собрав силы, ответил тоже шепотом:
- Немножко…
- Не бойся, мой родной сыночек, врач никогда не сделает маленькому мальчику очень больно. Он будет стараться вырезать гланды осторожно. Ты веришь мне? Не будешь плакать?
Малыш кивает головкой, на его уголках безулыбчивых глаз не выступили капельки влаги, и сказал:
- Ладно, не буду.
Этих слов я давно ждала, и знала, что, произнеся их, сыночек сдержит свое обещание, даже если в сердечке у него будет «та-та-та».
Сказав эту короткую фразу, малыш замолчал, а я, вглядываясь в его личико, увидела, что губки его дрожали, щеки побледнели, но не изменилось его выражение, оно стало спокойнее, страх, конечно, не исчез полностью, но уменьшился. Ни одного слова испуга не сорвалось с его уст.
Мы оба освободились от длительного сдавливающего нас напряжения.
Настроение немного улучшилось, одевшись, мы вышли из дома. Было рано и сыро. Ночью прошел дождь. Дул обволакивающий ветер без ясного направления: ни в лицо, ни в спину. Мы шли и разговаривали. Вдруг Толюшка, идя по гладкой вмятине, оставленной в грязи машинным колесом, запутался, переставляя ноги, и упал в грязь и испачкался.
- Какой ты неловкий, Толюха! Ну, посмотри, что ты наделал, как я заявлюсь в больницу с таким грязным, - сказала я с раздражением, но тут же замолчала. Что это я делаю!
Почистившись, мы пошли дальше. А вот и больничное крыльцо. У застекленной двери на первом этаже мы остановились. Неожиданно открылась дверь и показалась сестра. Узнав кто мы, она ввела нас в сравнительно небольшой кабинет с зеркальной чистотой. И может быть от этого, а еще и от тишины у меня на мгновение возникло грустное ощущение, будто бы меня застигло здесь минувшее детство. Я пробовала прогнать его, но ничего не получалось, я волновалась и крепко прижимала к себе Толюшку. Предавшись воспоминаниям, я совсем забыла, где нахожусь и лишь стук открываемой двери, и голос врача вернул меня к действительности. Услышав звук отворяемой двери, малыш поднял голову, посмотрел на меня, и я почувствовала, как тельце его напряглось, он ничего не сказал, только дышал неровно, и это выдавало его волнение. Я нагнулась и губами прижалась к его лобику, а личико его то вспыхивало, то бледнело, и он с тревогой поглядывал на врача.
Тем временем, врач подошел к Толику, и, увидев его побледневшее личико, нежно погладил по головке. Усадив его возле стола и сам сев с ним рядом, попросил снять с малыша одежду. Наклонившись, стал выслушивать его.
- Горлышко покажешь? – спросил он. Скажи-ка «а», ну, скажи «а» - попросил врач.
Внимательно осмотрев малыша, и записав что-то в тетрадь, он, улыбаясь, положил на плечо Толюшке свою руку и прошептал, наклоняясь над ним:
- Молодец, малыш, молодец! Все ясно!
Толюшка несколько успокоенный, тоже улыбнулся и внимательно следил за врачом. А, посмотрев на меня, врач промолвил:
- Разве можно так поддаваться унынию. Не волнуйтесь. Оденьте сына.
Взяв малыша за руку, повел его в операционную.
- Будь умничкой, сыночек, только и сказала я, целуя в щечку.
Его улыбающиеся губки задрожали.
Тревожным было ожидание. Через некоторое время вошел врач и, подойдя ко мне, сказал:
- Не волнуйтесь, мамаша. Все хорошо. А мальчик ваш молодец, не произнес ни звука, только в конце промолвил:
- Покажите мне, какие они эти гланды?
- Я, конечно, показал. Славный мальчик. Сейчас он уже в постели, в соседней комнате, можете посмотреть на него в окно.
Я поблагодарила врача, пустила слезу, конечно, и вышла на улицу. Подошла к окну, но заглянуть в него было не так просто: оно было высоко. Взяв несколько кирпичей, валявшихся возле забора,  встала на них и только тогда дотянулась до окна. Внимательно всмотрелась в оконное стекло, прежде чем рассмотрела, где лежит Толюшка. А он как раз лежал возле окна, и мне стало его хорошо видно.
Толюшка тоже меня заметил и повернул головку. Глазки его были спокойны, круглые, без слез, но и без улыбки, носик заткнут ватным тампоном, который уже пропитался кровью. Губки сжаты. Я старалась улыбаться, и мы смотрели друг на друга.
Вдруг в окне показалась чья-то головка в марлевой повязке с крохотным личиком, но с большими глазами. На стекло легли две маленькие ладошки с растопыренными пальчиками. Мальчик стоял, закрыв собой малыша. Толюшка забеспокоился, но тут нянечка, сердясь, бросилась к ребенку и унесла его от окна. Толюшка поднял головку и, увидев меня, улыбнулся. Теперь я рассмотрела, что личико у Толюшки осунулось, ручки лежат поверх одеяла, а сам завернут одеялом, как пеленкой. Лежал, тесно прижавшись к стенке, чтобы не упасть.
У меня по спине пробежали мурашки, - родной мой, - шептала я, и сердце радостно забилось. До операции я так беспокоилась и никак не могла избавиться от мысли, что в больнице малыш будет раскрываться во время сна и ему будет холодно, может простудиться. А когда увидела эту трогательную картину и его, завернутым в одеяло, во мне поселилась надежда, что все будет хорошо. Мои просьбы следить за одеялом, чтобы оно не свалилось на пол, как дома, когда я несколько раз за ночь вставала и укрывала его, остались у него в памяти. Умничка мой…
Ночь мы провели в тревоге. С трудом дождались рассвета, и рано утром были в больнице.
Заглянув в окно, я увидела, что малыш еще спит, сжав в кулачке край простынки. Время от времени я поднималась на кирпичи и заглядывала в окно. Вот Толюшка проснулся и провел ручонкой по носу, отбрасывая с него простыню, потом увидел меня и заулыбался. Волнения остались позади. Все окончилось благополучно.
Через несколько дней я вела малыша домой. Шли молча, так как боялись, чтобы холодный воздух не попал в ротик. Я только вглядывалась в его личико, и удивилась, каким оно стало не по-детски серьезным. Он похудел, вытянулся, но на щечках был небольшой румянец.
Дома он весь день носился, как на крыльях, заглядывал во все уголки, брал в руки книжки и игрушки, и чтобы скоротать время до прихода Тимы, пускал мыльные пузыри, все хохотал и говорил:
- Мама, смотри, как дуется пузырь и не рвется!
…Шли последние дни короткого магаданского лета. Очень недолго царствует оно на улицах города, мало теплых дней и в конце августа дыхание зимы нет-нет, да и повеет.
Однажды я заметила, что малыш стал щуриться и присматриваться, наклоняясь над книгой. У меня защемило сердце, а вдруг он стал плохо видеть? Осторожно, чтобы он не заметил, подвергла проверке его зрение. Сказала о своей тревоге Тиме, но он не поддержал моих сомнений, пока сам не убедился, что зрение у малыша стало хуже. Гуляя с ним на берегу моря, он указал Толику на корабль, показавшийся из-за горизонта между сопками, образующими вход в бухту. Толюшка напрягал зрение, но так и не увидел далекого парохода, как ни старался. Тима согласился, что Толюшке нужны очки. Сходили к глазному врачу, проверили. Да, зрение ниже нормы. Надели ему очки. Стали лечить. Малыш принял множество уколов алоэ, на протяжении многих лет, но близорукость прогрессировала, остановилась она, когда Толюшке было уже двадцать лет.
И все это перед самыми занятиями в школе. Вот-вот должен был начаться его первый учебный год. Мысль о школе, куда скоро начнет ходить наш сын, теснилась в душе и напоминала о заботах и ответственности.
И вот пришла ночь, когда я спала почему-то тревожно, боялась проспать, боялась, что испортится погода. Несколько раз просыпалась и смотрела в окно. Но вот подошел момент, когда несколько секунд стоишь в нерешительности и с тревогой смотришь на часы. Было раннее утро, едва рассвело. Скоро Толюшку будить в школу. Будить ли? Нужно ли? Да, нужно!
Толюшка спал, высунув из-под одеяла ножку с оттопыренным в сторону большим пальцем. Я накрыла ноги одеялом. Что-то удерживало меня, и я никак не решалась разбудить его.
И вот  стала дергать его за ногу.
- Сыночек, проснись! Вставай!
Толюшка высунул из-под одеяла заспанное личико, но видно сон не хотел его отпускать, и недоумевающими сонными глазами, еще не совсем проснувшимися, посмотрел на меня, потом на полутемное окно и сказал:
- Мама, разве надо уже вставать? Ведь еще ночь!
И хотел повернуться на другой бок. Но сон прошел, и он очнулся. Опустив ноги с кровати и позевывая, поднялся. А как не хотелось ему вставать и расставаться с теплой постелью: так сладко спится под утро.
Но сегодня мы торопились, была уже половина восьмого. Около восьми часов по улицам Нагаево то здесь, то там появлялась детвора в сопровождении родителей. Скоро они собрались возле школы в кучки, а потом в толпу, заполнившую двор школы. В этой толпе были и мы.
Появились учителя. Гудение толпы утихло. Зашелестела бумага. Стали зачитывать списки. Дети окружали свою учительницу и заглядывали ей в глаза. Пошел к своей учительнице и наш Толик. Ее звали Надежда Павловна. Своих учеников учителя повели в классы. Двор опустел. Родители тоже вошли в школу и остановились у двери, заглядывая в классы, желая убедиться, хорошо ли устроились их дети.
Но самые приятные минуты ждали малыша на следующий день, когда ранним утром первого сентября, раздался школьный звонок, первый звонок в его жизни. Правда, это только пятнышко, но которое не мелькнет второй раз.
И вот он прозвенел. Дети расселись по партам. Вошла учительница и сказала:
- Здравствуйте, дети!
- Здравствуйте, Надежда Павловна, - закричали они так чисто, звонко и весело, что и у меня стало молодо на сердце.
Учительница закрыла дверь. Все стихло. Услышав ровный голос учительницы, начавшей урок, родители постепенно разошлись.
Вот и начался первый урок. С этого дня детей будут учить и воспитывать. Первые классы – это основы основ и они должны дать детям определенный объем знаний и умений, без которых немыслимо дальнейшее обучение.
А я, идя домой, какое-то время вспоминала свои первые школьные годы. Вспоминала мальчишку, с которым меня посадили за парту, и который заснул во время урока и свалился под парту. Вспомнила свою первую учительницу Анну Петровну, многих учеников, но первого урока, как ни старалась, вспомнить не удалось.
Думалось о том, что открылась дорога в новую жизнь нашему сыну. Как по ней пойдет наш ребенок, прямой ли дорогой?
Часа через три я пошла встречать малыша. Вышел он из школы возбужденный и торопливо рассказывал мне обо всем, что они делали в классе. Что его посадили с девочкой на первую парту, что учительница читала им из букваря рассказ, что они почти ничего не делали, только слушали.
И на вопрос Тимы, понравилось ли ему в школе, и будешь туда ходить, малыш утвердительно кивнул головкой и улыбнулся.
Вот и окончился первый школьный день. Портфель лежал на стуле, в нем собрано все, что нужно для следующего урока, а ученик спокойно и крепко спал. Были спокойны и мы, так как заранее решили вопрос о том, когда наиболее целесообразно начинать обучение малыша, когда он сядет за парту, или несколько раньше. Мы решили, что лучше - в дошкольные годы, и потому малыш пошел в школу подготовленным.
Мы понимали - чем раньше ребенок начнет учиться читать и писать, тем успешнее пойдет учение. Правда, наша уверенность немного смешна, но, как говорят, таков человек: сам выдумает, сам и верит. Мы же не столько выдумали, сколько верили тому, что написано о воспитании великими людьми, и много знали о том, как их воспитывали и с какого возраста. Конечно, читали мы биографии великих людей прошлого вовсе не для того, чтобы восхищаться ими и только, и не для того, чтобы повторить их в жизни, нет: подвиги ученых повторить нельзя. Но их пример должен прибавить силы и поднять дух. На примерах жизни Ломоносова, Толстого и многих других показывали сыну, как надо учиться и работать. Эти люди ясно видели цель своих стремлений и как сосредоточивали свое внимание на том или ином предмете и видели в нем то, чего не могут увидеть многие, как они умели ценить время и как много успевали сделать.
Мог же Алишер Навои, создатель гениальных художественных ценностей, в возрасте трех или четырех лет читать стихи Анвара так, что люди удивлялись его чтению.
Человеку для движения вперед необходимо постоянно иметь перед собой на вершинах славные примеры и пытаться подражать им.
Когда Толюшка шел в школу, была общая установка – не учить ребенка до школы. Пусть, мол, играет. Но это не повлияло на наши взгляды, хотя выслушали мы немало критических замечаний в свой адрес. Нас считали людьми, изменившими общим убеждениям. Но у нас хватило мужества восстать против установившегося мнения и делать так, как подсказывало собственное сердце. Много раз нас предупреждали, что подготовленному ребенку не интересно будет на уроке. Он возомнит, что ему все известно и не сможет сосредоточиться и будет невнимательным и недисциплинированным. Нет! И нет!
Вспоминая свое детство, вспоминаешь, что именно неподготовленные ребята были самыми невнимательными и непослушными. Потому, что усвоить массу незнакомого материала труднее, чем уже зная кое-что из него. А знания как раз и вызывают интерес, и ребенок с вниманием будет слушать как раз тот материал, который ему знаком, и он не заметит того, что напрягает свои силы. А у неподготовленного ребенка накапливается много сведений, понятий, которые он не в силах усвоить и представить, так как на это надо затратить много сил и времени. Так как он не обучен быть внимательным, усидчивым и работоспособным. Ведь все это – сложные качества. Сюда входят и много умений, почти независимых друг от друга. Нужна заинтересованность, усердие и умение слушать учителя, а главное – умение учиться. Сколько сил и времени тратится из-за отсутствия таких навыков. У ребенка накапливается все больше и больше непонятого, а раз не понято, значит и не интересно. Ему надо приложить немало труда, чтобы догнать упущенное. Некоторым это удается, сильному ученику нетрудно догнать самостоятельно. Но бывают дети, которые не могут это сделать, они устают, раздражаются, им бы отдыхать, да отдыхать, а не учиться, потому что они все время догоняют, а потом начинают и отставать. Ребенок теряет интерес, так как безнадежно отстал, не понимает - о чем говорит учитель, о чем беседуют ученики, не видит возможности догнать класс.
Нужно показать ребенку, что он может, что он способен это сделать, возбудить интерес, чтобы у него не возникли мысли: вчера учитель вызывал – завтра не спросит, заниматься ли дома или нет? Нужно следить, чтобы не было пробелов, и помочь ребенку выработать внимание, работоспособность и трудолюбие, именно выработать, так как эти навыки сами не приходят.
Тут хочется вспомнить один день. Был он давным-давно. Как-то, спустя несколько дней после начала учебного года, я встретила малыша, и он, смеясь, рассказал мне интересный случай, который произошел у них в классе.
Надежда Павловна написала на доске несколько палочек и крючочков и попросила ребят:
- Теперь вы, ребята, нарисуйте в своих тетрадях строго по линиям такие же палочки и крючочки.
Ребята старательно выводили палочки. Учительница прошла между рядами парт и посмотрела, как ученики выполняли задание.
- Молодцы, вот молодцы, хорошо!
Потом она подошла к доске и сказала:
- Теперь вытрем все, что здесь написано, - и, взяв тряпку, стала тереть ею по доске.
Некоторые ребята, видя, что она с доски стерла палочки и крючочки, стали ладошкой водить по тетради, желая вытереть и свои палочки и крючочки.
Многие ребята расхохотались, и я с ними.
- Что такое, что за шум, - спросила Надежда Павловна и повернулась к ученикам.
Кто-то из ребят не выдержал и заметил:
- Смотрите, что они сделали!
Учительница, увидев, что натворили ребята, тоже рассмеялась.
Он рассказывал мне эту историю очень живо и все время смеялся, а вместе с ним - и я. Прошло много-много лет с той поры, а  кажется, что происходило это не далее, как вчера. И тот смех не забыть, он умрет вместе с памятью.
Мы обучали малыша до школы, этим хотели не вносить резкого перелома в его жизнь. Пусть он, став учеником, продолжает делать то, что  уже делал дома, и новое появится для него не неожиданно и не испугает силой впечатлений. В играх мы обучали грамоте, учили рисовать, читали ему и помогали складывать цифры, в общем, соединяли дошкольное воспитание с обучением в школе. Рисовали буквы, пусть пока не очень красиво, но смысл слов поймет очень хорошо. Пусть ничего не дается ему легко. Если в учении все дается легко, то у ребенка постепенно будет воспитываться лень мысли и лень вообще, которая потом развратит человека, и он легкомысленно будет относиться к жизни. Как ни странно, а лень развивается чаще всего у способных детей и именно в младших классах. Ибо, овладев тем, что для других детей связано с определенным напряжением сил, по существу такой ребенок бездельничает. Вот мы и старались не допускать такого безделья. А это - сложная воспитательная задача. Еще Фирдоуси писал:
«Коль в воспитанье сил не обретут,
врожденные достоинства замрут…»
Мы стремились приучать малыша к тому, чтобы он умел отвлекаться от всего окружающего в данный момент, и все усилия направлял на  задание, которое ему дали. Приучали к сосредоточенности и вниманию, усидчивости.
Часто учителя говорят, что способных детей много, а вот умеющих работать – куда меньше.
Не помню, чьи это слова: «Усидчивость я бы назвал вдохновением, умноженным на уверенность в том, что он достигнет успеха».
У малыша был строгий режим. Ведь точный распорядок не есть нечто, навязанное ребенку извне. Он подсказывается самой природой, она вся живет в точных ритмах восходов и закатов, приливов и отливов и многого другого. Нам хотелось, чтобы сын придерживался этого разумного правила и формировал в себе представление о том, что всему есть свое время. Соблюдение режима необходимо ему не только в детстве, оно упорядочит его на всю жизнь. Режим дня он выполнял беспрекословно. За уроки не усаживали, а приучали его самого следить за этим. Так как, заставляя ребенка что-либо делать, значит снимать с него эту заботу. А «беззаботное» детство становится почти несчастьем, он привыкает к понуканию. Забота не возникает сразу, она должна постепенно созреть, и мы родители должны набраться терпения и ждать роста заботы. Но рост идет медленно, поначалу даже сопряжен с трудностями и неприятностями. Однако самостоятельная забота непременно придет. Надо только терпеливо ждать и контролировать. Разумный контроль как раз и должен повысить ответственность.
Ребенка в первую очередь надо научить наилучшим образом распределять свое время, и умело им пользоваться. Следить, чтобы он не спешил, делал все без рывков, а в свободное время занимался любимым делом. В меру играл на воздухе и с детьми. Наша же задача –  постоянно пополнять источник энергии и не дать ей исчерпаться, чтобы знания не отделялись от его интересов и увлечений, чтобы все, что не ясно, непонятно он мог найти в книгах, тогда книга станет источником знаний. Дети могут с самого начала постигать основы науки, как бы приобретая теоретические знания, помогающие им открывать существенное в явлениях, предметах, событиях. Но процессом познания надо управлять, чтобы у ребенка появился интерес к самому учению. Главное, чтобы у ребенка был огонек любознательности, а любознательность у детей сильна, она еще не подавляется страстью. Мы помогали сыну, чтобы он осознал свою силу и вкусил радость успеха, и всегда находил, чем себя занять.
Мы следили за его способностями и всегда требовали выполнение всех уроков, как можно лучше, а Толюшка любил сидеть за уроками. Каждый день он узнавал что-то новое, пусть самую малость, но узнавал. Иногда заставляли его несколько раз выполнять одно и то же задание по письму. Например, для того, чтобы он смог убедиться на собственном опыте, что  может выполнить его значительно лучше, чем выполнил вначале.
Есть, по-моему, три силы, заставляющие детей учиться: послушание, цель и увлечение. Причем учиться надо с увлечением. Не потому учусь, что нужно, не потому, что заставляют, и не потому, что это сулит выгоду. Учиться – интересно! Но это - идеальный случай. Сила послушания: ребенок учится потому, что заставляют родители, потому, что так принято. Чаще он не задумывается, отчего учится: все ходят в школу, все готовят уроки – и он тоже. Не сделаешь уроки – будут ругать или стыдить, а это ему не нравится. Он в какой-то степени послушный.
Сила цели, как ни странно, больше всего действует в начальной школе, когда почти каждый хочет быть хорошим учеником, чтобы его хвалили. Это тоже цель. В 5-7 классах у них другие представления о хорошем человеке, а в 10 классе эта сила опять действует.
Учись, даже если рядом с тобой не учатся. Учись, даже если тебе кажется, что учитель плохой. Учись так, будто ты первый на свете учишься, будто никто до тебя не учился.
Чтобы и в овладении трудным он увидел интерес. Это поможет ему открыть в себе творческие силы, и он будет радоваться, видя свой успех, и познает уверенность в себе. А, поняв и воспитав в себе радость познания, - а это почти то же, что и радость жизни, - он познает гордость собственного достоинства. Ребенок, переживший это чувство, не ищет легкого пути, не пользуется подсказками, списыванием и никогда не станет лодырем. Привычка упорно трудиться, добиваться лучших результатов, воспитывает у ребенка желание всегда работать сегодня лучше, чем вчера и всегда надеяться на свои силы.
Оценки мы тоже рассматривали, не ради оценки, а как стимул заставить его работать. Ведь до сих пор самое главное в школе поощрение и самое сильное наказание – это оценка. Ведь любая деятельность нуждается в оценке. Мы воспитываем детей ради будущего, знаем отдаленную цель обучения и понимаем его необходимость. Ребенок же не способен так далеко заглядывать, в нем преобладают эмоции, он живет сегодняшними интересами.
Сейчас, сию минуту, лично ему это не нужно – с гораздо большим удовольствием он гонял бы в мяч. И вот, помогая ему учиться, мы и используем искусственные стимулы. Нам, взрослым, приходится формировать мотивы к учению, чтобы оно стало для ребенка близкой и доступной целью.
Конечно, речь идет не о внешней занимательности, а то вообще можно превратить уроки в развлекательное представление. Разумеется, учение не может быть легкой игрой, сплошным и постоянным удовольствием. Оно, прежде всего, труд. И организовать этот труд должны родители, они же должны развивать и поддерживать желание учиться. А если источник желания иссяк, никакими приемами не заставите ребенка сидеть за книгой. И напрасно взывать к совести, - бесполезно. Нужен контроль и самоконтроль.
Толюшка, как все дети, был очень пытливым и мы старались отвечать на каждый вопрос, но не раскрывали полностью сущность явлений, оставляли много недосказанного, то, что он в то время еще не мог понять как следует. Это будет поддерживать любознательность. Конечно, эта работа кропотливая, но ее надо проводить.
Правда, некоторые родители видят проявление своей любви в том, чтобы их ребенок был накормлен, не загружен учебой, хорошо и модно одет. И получается, костюм видно, а человека нет. Он не носит, а несет на себе свой модный туалет, не становясь от этого ни естественнее, ни элегантнее. Не люди, а какие-то манекены. Это обычная, я бы сказала, очень распространенная ошибка – подмена любви чувством долга. Ценность человека не в том, чтобы казаться, а в том, чтобы быть.
Мы любим своего сына и не жалея отдавали ему все свое время, покой и свободу, зная и чувствуя, что на нашей совести судьба нашего сына. И как можно меньше говорили о своей любви, а выражали ее в заботе о нем.
При подготовке уроков не лишали его самостоятельности, чтобы он мог сам подумать. Если выполнение затягивалось, помогали ему. Просили внятно прочесть условия задачи, чтобы он лучше понял смысл, предлагали облегченную задачу, чтобы ему стал понятен принцип решения. Наконец, помогали поставить вопрос, а он, рассуждая, сам дойдет до правильного решения. Надо поощрять мышление у ученика и не давать решений в готовом виде, так как собственные поиски ответа на сложные вопросы – это самое важное в обучении. Желание знать должно быть самым сильным.
Если во время диктанта Толик допускал ошибки, мы предлагали ему найти эти слова в учебнике, а позже и в словаре, и не разрешали исправлять ошибку, не задумываясь. Пусть несколько раз напишет слово, где была сделана ошибка, или вспомнит правило, которое поможет уяснить, как оно пишется. Даже при чтении рассказов и сказок он отыскивал нужные ему слова и выписывал их в специально для этого отведенную тетрадь.
Много времени уделяли дополнительным занятиям, не оставляли в учебнике ни одной нерешенной задачи, ни одного невыполненного по русскому языку упражнения. Писали диктанты и все время повторяли. Если решали все задачи из задачника и выполняли все упражнения по русскому языку, или повторяли историю, или зоологию и географию, или писали сочинения, то все это делали не из желания повысить оценку (хотя и этим не стоит пренебрегать), а рассматривали  как вспомогательное средство для развития памяти. Много раз возвращались к уже решенным задачам и повторяли решение, воспроизводили в памяти правила, законы, события, даты и т.д.… Ведь повторение – мать учения. Но суть - не столько в правилах, сколько в упражнениях.
Повторяя материал и рассказывая его вслух, малыш вырабатывает уверенность в себе, охотнее будет поднимать руку на уроке и смелее отвечать на вопросы учителя. Твердые знания придадут ему сил и радости.
Малыша смело можно было в шесть лет отдавать в школу, а в семь – он мог успешно учиться во втором классе. Мы пытались это осуществить, но нам не разрешили. И хотя малыш многое знал, учился он в первом классе с желанием, был дисциплинированным, внимательным и добросовестным. Учительница ни разу на него не пожаловалась.
И когда проходят годы, то многое видится лучше. Мы не ошиблись: основы интеллекта закладываются в первые годы, и если семья не подготовит ребенка к школе, учителя не смогут радикально изменить положение.
В начале 1953 года нам дали другую квартиру,  ближе к месту работы Тимы.
Но прежде, чем переехать в город, мне хочется вспомнить один эпизод, который произошел в магазине Нагаево.
От дома, где мы жили, начинался крутой спуск к небольшой равнине у берега моря, там был магазин. И вот однажды мы с Толюшкой спускались со склона горы по тропинке, которая вела к магазину, и перегнали двух мужчин, медленно шедших в том же направлении. Они с улыбкой пропустили нас вперед, сказав какие-то слова малышу. В магазине, купив что-то, я развернула газету на подоконнике и, положив на нее покупку, собираясь завернуть. Вдруг кто-то прикоснулся к моему плечу. Я обернулась. Смотрю, рядом со мной, по сторонам стоят двое мужчин в милицейской форме. Я удивилась, но не растерялась, как это обычно бывает, когда тебя вдруг остановит милиционер, и чуть не улыбнулась, считая, что мы как бы уже знакомы, узнав в них нами перегнанных мужчин… Но один из них смотрит на меня злыми глазами и грубым голосом говорит:
- Гражданка, вы думаете о том, что делаете?
Не понимая о чем идет речь, уже с испугом смотрю на них и неведомая сила заставляет волноваться… В первую минуту как-то не знаешь, что следует говорить, спрашиваю:
- Не понимаю вас?
- Поймете! Надо смотреть, во что заворачивать. На газете портрет вождя. Надо быть внимательной, гражданка. Следующий раз смотрите!
Боже мой! Кровь бросилась мне в голову и охваченная уже почти забытым страхом, молча взяла газету свернула и положила в сумку, а рядом не завернутую покупку. Поспешно взяла малыша за руку и поспешила покинуть магазин. Всю обратную дорогу шла, тревожно озираясь по сторонам: нет ли за нами людей в военной форме. До сих пор не могу завернуть что-либо в газету, на которой есть портрет. Не потому, что я боюсь, нет! Такие газеты стали вызывать во мне условный рефлекс, перешедший в безусловный.
И когда сейчас восстанавливаю в памяти этот эпизод, мне хочется думать, что эта грустная история - только сон, или что все это было просто шуткой.
Итак, мы получили новую квартиру. Квартира не отдельная, мы заняли одну из комнат в трехкомнатной квартире с общей кухней, на втором этаже в двухэтажном бревенчатом доме. Мы были довольны, так как комната была просторная с большим окном, отоплением и электрическим освещением. Не нужно было заботиться о дровах, хотя немного всегда имели: в кухне была печь, которую топили, чтобы подогревать воду для ванны. Пищу готовили на керогазе… Малышу приходилось немного дальше ходить в школу, но это было неплохо, так как, идя в школу, он мог подольше побыть на свежем воздухе, как перед занятиями, так и после них. В школу мы малыша провожали почти до пятого класса, потому что в половине восьмого на улицах еще довольно темно. А встречали почти всегда, когда учился во вторую смену.
Если опаздывала встречать его возле школы, и он шел некоторое расстояние сам в темноте, то как только увидит меня, говорит:
- Мама, а я не боялся.
Но было видно, что он беспокоится не менее моего, глазенки светятся, слова произносит поспешно и четко, потому что сердечко бьется быстро-быстро.
Школу посещали  раз в неделю и обязательно: встречались с классным руководителем и учителями. Не пропустили ни одного родительского собрания. И так все десять лет.
Толюшка посещал школу с удовольствием, и своя учительница казалась ему лучше всех. Хотя она после первого класса попыталась от него избавиться, так как он знаниями выделялся среди учеников, и она никак не могла ребят поднять до его уровня. И во втором классе отдала его другой учительнице. Но Толик за год уже привык и к ней и ребятам, и мы попросили ее вернуть малыша к себе. Отдавая его другой учительнице, она мотивировала тем, что в том классе якобы нет хороших учеников. Правда, позже мы об этом пожалели, поняв ее намерение.
Толюшка любил свою учительницу, и мы старались это обаяние сохранить как можно дольше. Но, увы, нередко сами родители разрушают это обаяние: за плохую оценку или замечания ругают учителей. А мы всегда  старались дать сыну понять: если знаешь, как следует, то и оценка будет хорошей, - оценку надо добывать знаниями.
Нужно быть справедливым, а дети, между прочим, удивительно справедливый народ. Конечно, учитель тоже не лишен недостатков, но указывать на них сыну мы не имели привычки. Стоит раз сказать, что учительница такая-сякая, несправедливая и злая, как ребенок смело начинает ее критиковать и во всем видеть несправедливость. Дети рано начинают понимать недостатки учителей, но мы не поощряли этой темы. Если ребенок рано начнет замечать недостатки учителя, прислушиваться к разговору взрослых, то скоро вся его нервная система возбудится, и он уже не уважает учителя и начинает относиться к нему с озлоблением. Огрубение его чувств скоро перенесется на отношения с родителями и другими людьми и приведет к тому, что он уже не сможет разобраться, где добро, а где зло. Постоянно «будет прав» и всегда найдет возможность оправдать свои поступки, взвалив вину на учителя или товарища. Матери часто видят в своем ребенке только красивые поступки и не замечают отрицательных черт. И если ребенка вовремя не одернуть, он будет расти эгоистом, будет считать, что все существует только для его радости. Родители, как водится, в ребенке души не чают. Все ему дозволено: конфеты, игрушки, ласки сверх меры, так почему не разрешить ему ругать и учителей. Ребенку от такого внимания еще больше хочется, а чего, порой он и сам уже не знает…
Байрон писал:
«…ребенок-баловник!
Если нарушают родители при воспитании
Любви границы. Бедное
создание, растет как сирота
без воспитания…»
А ребенок должен знать, что в жизни есть не только радости, но и горе.
Дел у малыша было достаточно. У нас сложилась довольно хорошая детская библиотека. Он много читал. Его мысли были заняты. И мы были очень довольны. Пусть ребенок стремится к уединению с книгой, уединение – не одиночество. Любовь к книге – это самовоспитание и духовная потребность. Но ему было строго запрещено читать книги, в которых есть вещи, которые детям знать не следует. Запрет оставался в силе довольно долго. Он привел однажды к такому казусу.
Как-то, когда он уже учился в университете, я дала ему прочесть книгу Гроссмана «Записки Д'Аршака». Он прочел ее и сказал мне:
- А почему ты не дала мне ее читать раньше, наверное, из педагогических соображений, - и лукаво улыбнулся.
Толюшка развивал свою любознательность не только вопросами и книгами, но и трудом. Он много лепил из пластилина, увлекался конструктором и игрой на свежем воздухе.
Удивительно отчетливо помню тот день, хотя с тех пор прошло уже двадцать лет, когда Толик очень порадовал меня. Как-то он пошел побродить по парку, находившемся от нас через дорогу, посмотреть на белую медведицу Юльку. Он ушел, а я, в окно, время от времени поглядывала за ним. Через некоторое время смотрю, возле Юльки его нет. Куда-то исчез. Подождала немного, он не появляется. Пошла его искать. Постояла возле медведицы, все время оглядываясь, но его не видно. Где же он? И уже собралась уйти в другую сторону, как вдруг что-то заставило меня обратить внимание на аттракцион-карусель и нечаянно заметила Толюшку там, где не ожидала увидеть, и он, заметив меня, замахал рукой, как бы приглашая меня к себе. И уже издали я увидела такую картину: Толюшка насажал на карусельные самолетики малышей и сам вручную крутит эту карусель, так как была зима и карусель, естественно, не работала. Да крутил так охотно и быстро, что детвора визжала от восторга. Толик получал не меньшее удовольствие, чем  малыши,  катавшиеся на самолетах. Побыв немного возле него и, насытившись этим зрелищем, я медленно пошла домой, раздумывая над тем, что только что видела.
Игра - не прихоть и не причуда, а одно из важнейших средств воспитания. В играх ребенок начинает проявлять самостоятельность, инициативу, принимать решения и делать другим удовольствие.
Как-то Тима рассказал мне, что его сотрудники удивлялись, видя, как наш Толик, уже большой мальчик, гоняет вокруг дома железный обруч, да так увлеченно, что не замечает никого вокруг, кроме колеса.
Как-то, когда время близилось к вечеру, Толюшка попросился покататься на санках с небольшой горки в парке. И вот, съезжая с нее, натолкнулся полозьями на скрытый снегом камень, санки резко остановились, а он, лежавший на животе, от удара не удержал голову, и ударился личиком об изогнутую железку для веревки, и расколол передний зубик почти пополам. Пришел Толюшка домой с полным крови ртом. По личику катились крупные, как горох слезы, мокрые очки слепили его и дрожавшей ручонкой протянул мне окровавленный платок. Глядя на все это, и у меня на глаза навернулись слезы:
- Мой родной, что случилось?
Он молчит, слезы льются беззвучно, застилая глазки, и стекают по щекам, которые были не так румяны, как прежде. Но вот он, еле раскрывая рот, тихонько рассказал нам, что произошло.
Как жалко было смотреть на оставшуюся половину зубика, мурашки бегали по коже при взгляде на его рот. Поврежденная губка опухла и изменила его вдруг осунувшееся личико. Он сидел на кровати, вобрав головку в плечи, на лбу появились морщинки, как у взрослого, а на щечке слеза еще не обсохла.
Зуб постепенно подрастал, но все равно остался короче других. Я по сей день не могу без содрогания смотреть на его зубы.
Вспоминается такой эпизод. Когда у малыша шатался молочный зуб и вот-вот должен был выпасть, он держался только на живой нитке, Тима брался за зуб чистым платком и отрывал его от десны, так как при еде он мешал и было больно. Толик не боялся этой процедуры, и смело открывал рот, а порой даже просил:
- Папа, вытащи зуб!
Однажды, после такой манипуляции, я спросила у Толюшки:
- Ну как, болит зубик?
И он, пожимая плечами, проговорил:
- А я не знаю, он же у папы в платочке.
Я рассмеялась не сразу, а сказано было прекрасно. Правда?
Как-то, рассказывая о событиях в школе, Толик рассказал:
- Алик Огонян (его товарищ) приходил в школу в новом полупальтике, все ребята дразнили его.
- В чем, в чем он пришел? – спросила я, не поняв услышанное слово.
- В полупальтике!
- А что такое полупальтик? – недоумевала я.
- Ну, такое пальто.
- Так ты так и скажи, что пришел в пальто.
- Но оно не пальто, а почему-то короче моего, и все кричали: в «полупальтике».
Так вот, что! Действительно, на другой день Алик пришел к нам в коротеньком пальтишке, похожем больше на курочку, чем на обычное пальто.
Помню, хотя прошло немало времени, и тот далекий день давно отошел, но как сейчас звенит у меня в ушах вопрос, заданный мне Толиком, едва только он распахнул дверь и, не успев еще как следует войти в комнату.
- Мама, а что такое «шарлатан»?
Брови его были сдвинуты, казалось, он силится что-то вспомнить. По-видимому, это слово мучило его всю дорогу, пока он шел из школы.
- Шарлатан? Это  обманщик или плут, хитрый обманщик, понимаешь?
- Понимаю, но это не человек, а так называются какие-то волосы.
Я рассмеялась и, вспоминая названия цвета волос, еле промолвила: - Шатен?
- Да! Шатен! – замялся он, немного задумавшись.
- Шатен – это человек с темно-русыми волосами, например, как у Алика (он был армянин). А у тебя русые, так как светлее.
Часто я видела его с вытянутыми и подергивающимися губами, когда он был занят чем-нибудь увлекающимся. Но сейчас, стоя с вытянутыми губами, его лицо выражало удивление или нечто на него похожее: что общего между этими двумя словами? Как случилось, что они стали рядом? По-видимому, возвращаясь из школы, он всю дорогу повторял в уме слово «шатен», чтобы оно покрепче осталось в памяти. И вдруг на мгновение он забыл его, а когда попытался вспомнить, то оно зазвучало, как слово «шарлатан», и его-то он и принес домой.
Смешно, правда? Но как бы там ни было, теперь эти слова он запомнит навсегда.
Шли годы нашей жизни в Магадане. Мы очень любили его зиму. Часто гуляли вечерами в парке, смотрели, как катаются на коньках, среди катающихся был и наш Толик. Любили ходить на зимний стадион смотреть хоккейную игру. Любили бродить во время вьюги. Она свирепеет, снег слепит глаза, мороз в такие дни небольшой, и быть на улице в это время очень приятно. Мне нравилось наблюдать, как только в полосе фонарного света было видно, что идет снег.
Как-то вечером я и Толик сидели за столом и занимались каждый своим делом. Отрываясь от занятий, я мельком поглядывала на малыша, и вспомнилось мне то раннее утро, когда он родился, и даже ясно помнила  чувство, охватившее меня, когда я дала ему жизнь в непривычный мир. Думала, как он вырос и окреп, и в то же время мне было трудно отключиться от того, что передо мной уже не ребенок, которого я пеленала, купала; помню - его тельце радостно шевелилось; он улыбался и пальчиками ловил что-то в пустоте; брал ручонкой свою розовую ножку и тянул ко рту, как бы желая пососать. Потом показывала первые буквы, учила читать и познавать мир. Неужели это он? Да, время тает, минута исчезает за минутой. Но как бы ни шли годы, как бы он ни вырос и возмужал, для меня он, наверное, всегда будет маленьким. Да, трудно очнуться от такого удивительного ощущения, но теперь мои мысли будут очень часто витать среди воспоминаний, а светлые воспоминания о детстве малыша всегда подбавляют мне сил в минуты уныния.
А Толюшка сидел со мной рядом и не ведал - какие мысли теснятся у меня в голове. Спокойно мастерил грот из различных минералов. Неожиданно  встал со стула, потом снова сел. Видно было, что он сердится.
- Что случилось, сынок?
- Да вот, никак не могу заставить светиться маленькую лампочку внутри грота.
- Подожди папу, он скоро придет и поможет тебе.
Но Толюшка сопит и продолжает возиться. Потом зачем-то полез под кровать, а под кроватью…
И тут хочется вспомнить, что Толюшка, идя из школы или играя во дворе, нет-нет, да и поднимет с земли гвоздик, кусочек проволоки, шайбу и даже дощечку и дома обязательно не забудет положить находку в одну кучу, в ящик, который стоял под кроватью. И был очень рад, если к нему обращались с просьбой, поискать в ящике, нужную для нас деталь. «Ага! Пригодился ящик!»
Вылез Толик, держа что-то в руках, и принялся вновь возиться в гроте. Спустя несколько минут, лампочка засветилась. Толюшка быстро погасил свет в комнате, и мы увидели, как минералы в гроте ярко засияли.
- Прелесть-то какая! Красиво, правда? – промолвила я.
- Ага! – и лицо его осветилось радостью.
По сжатым губам его пробежала быстрая улыбка, которую я помню у него с детства. Минуту спустя стало темно. Лампочка погасла. Долго еще Толюшка возился с ним и, не дождавшись Тимы, убрал все со стола. Но только он спрятал грот, как раздался легкий стук в дверь и малыш вышел из комнаты, чтобы открыть ее. Войдя с Толюшкой в комнату, Тима усмехаясь сказал нам:
- Могу сообщить приятную новость: мы едем в отпуск. Отпуск продолжительный и вы начинайте к нему готовиться.
Толик забыл о гроте и закричал:
- Ура! Ура!
Да, это была одна из радостных вестей. От прошлых бурь не осталось и следа. Но мы не отбрасывали прожитое. Ведь без него - все равно, что отречься от своей души. Я часто мечтала: кто знает – может еще улыбнется счастье, выдадутся светлые дни и, как видишь, предчувствия не обманули меня. Время - лучший лекарь. Острота переживаний постепенно притупилась. Жизнь брала свое.
Толюшка сделал меня самым счастливым человеком, и все на свете померкло - и тоска и сожаление. Но об этом, как ни странно, я сама запрещала себе думать. Из убеждения, сохранившегося у меня с детства, что ничего не происходит так, как мы того ждем. Поэтому не надо заранее представлять себе события такими, как нам хотелось бы. И я старалась о многом умолчать, не выдать чувствами и присутствием (как, например, не хотела идти на защиту диссертации сына, так как своим присутствием боялась чем-нибудь навредить). Счастье сына – старая мечта. И сколько раз повторялась она в моей жизни.

14

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
.

Прежде чем продолжать свой рассказ, родной сыночек, я хочу обратить твое внимание и попросить прощения за то, что некоторые эпизоды воспоминаний спаять в одно  никак не смогла. Трудно выбирать промежутки, я боялась не дать им нужного фона и не передать ощущения того времени. Некоторые периоды жизни сливаются в сплошное темное пятно, а в воспоминаниях о других - уцелела каждая подробность.
Пусть они остаются так, как картины из мозаики. Ладно?
...Узнав об отпуске, на наших лицах, вероятно, засияла безграничная радость. Воспоминания о старых пережитых днях бледнели. Правда, медленно зарастала рана, но все-таки зарастала, и порой казалось, что наша горькая жизнь была лишь сном. Хотя человек не всегда может знать, он может приказать себе, надеяться, желать, но все равно полное забвение не снизойдет к нему. Забыть - это очень трудно.
Как только в школе закончились занятия, мы, не теряя времени, упаковали чемоданы, распрощались с соседями и в такси отправились в аэропорт. Серое шоссе мелькало под колесами машины. Солнышко пригревало, а пыль заволакивала неприхотливый пейзаж. Мы радовались поездке, так хотелось увидеть родные места. Было ранее майское утро 1954 года.
А вот и аэропорт. Самолетов на аэродроме было мало, но все равно они страшно шумели. Скоро мы направились к самолету на посадку. Толюшка уже не держался за наши руки, а сам поднимался по высокому трапу в огромный самолет. Тима и Толюшка сели рядом, а я - в крайнее сидение через проход. Больше всего малышу понравилось, что он сидит в своем отдельном кресле и возле окошечка.
Едва самолет оторвался от магаданской земли и поднялся высоко в небо, я откинулась в кресле, боясь, как бы не было неприятностей. Толюшка жадно прилип к иллюминатору, потому, что все было для него впервые в жизни. Но перелет оказался для малыша очень неприятным, так как неожиданно у него заболели ушки, и мы переживали, глядя на его мучения. Глаза его стали задумчивыми и грустными. Тима и я, хотя летела первый раз, перенесли полет нормально.
Малыш лежал в кресле с закрытыми глазами, то и дело, глотая слюну, чтобы немножко уменьшить давление на ушные перепонки. Через некоторое время он успокоился, научился терпеть и осторожно снова поглядывал в круглый иллюминатор. А через него он действительно увидел много необычного и интересного. Бескрайнюю тундру, сплошные болота и необозримую тайгу. Любовался с высоты реками Леной, Енисеем и Обью. Кстати, видел Лену и на расстоянии нескольких метров. Красивейшее это зрелище и холодной зимой и летом.
Любоваться землей с высоты приходилось недолго, только в промежутках – после взлета или перед посадкой. Так как с высоты восьми-девяти километров увидеть что-либо, кроме сплошных белых облаков, очень трудно. Слышали только, сквозь шум мотора, как свистит по сторонам ветер, а внутри все оставалось таким же нетронутым и спокойным.
Приземляясь в Олекминском аэропорту, расположенном среди горных склонов на левом берегу Лены, мы видели, что склоны покрыты лиственными лесами, а на вершинах - горная тундра. Река течет по тайге извилисто и красиво. Подходили к Лене, видели ее берега, заросшие густой высокой травой с яркими и разнообразными цветами и кустарниками.
...Как-то, ночуя в Якутске, запомнилось раннее утро, когда мы шли на аэродром. Выйдя из гостиницы,  очутились среди большого поселка, который ночью в темноте не увидели. И вот переходя железнодорожный переезд, мы, не сговариваясь, оглянулись и увидели множество белых от снега деревянных домиков, а над ними дым из печных труб. А как приятно пахнет таежный дымок. Мы долго восторгались причудливой игрой дыма, поднимавшегося ввысь ровными белыми линиями. Как красиво и морозно. Это было, вероятно, самое холодное утро в нашей жизни. Мороз был сильный, градусов сорок, а может быть и больше. Спасало то, что утро было безветренным. Но все равно дышать было трудно, мороз сжимал и жег лицо до боли, а пар, казалось, замерзал, не успев как следует вылететь изо рта, белой струйкой поднимался вверх.
- Мороз кусает, да сынок?
- Ага!
Толюшка был закутан до самых глаз, а то бы отморозил и нос и щеки. И удивительно и приятно.
...Через несколько часов полета, мы благополучно приземлились во Внуковском аэропорту. А вот и Москва. Надежды, еле-еле теплившиеся у нас в душе, оправдались. Сердце переполнилось радостью, и мы почувствовали невероятное облегчение. С наслаждением бродили по улицам столицы, ее площадям и музеям.
Еще раз сходили в Третьяковскую галерею, более внимательно рассматривали картины, побывали в театрах, цирке, парках. Выстояли живую очередь в мавзолей, прошлый приезд мы были в нем, но теперь рядом с Лениным лежал Сталин, нам хотелось его посмотреть.
Москва быстро утомляет, и мы поторопились выехать в Донецк, к родным и знакомым. Погостили у дедушки и у бабушек, повстречались со знакомыми, побывали в доме, из которого выехали в Магадан. В городе,  несомненно, произошли большие перемены, но еще было немало мест, которые вспоминаются и не потускнели. Зашли только к Землянским. И первое время было трудно поверить, что мы уже несколько лет  не были в этих местах.
Быстро летело время. В конце августа надумали переменить обстановку и решили поехать в Сочи, позагорать и покупаться в Черном море. Природа Кавказа нас очаровала. Мы побывали на озере Рица, Никитском ботаническом саду, ознакомились с разнообразными  тропическими растениями в Дендрарии. Недалеко от него облюбовали кусочек пляжа и провели на нем приятных полтора месяца.
Летом в Сочи необычайный наплыв, по всему побережью бродят полуголые с облупленными носами растрепанные москвичи, ленинградцы, киевляне, рижане и... обгорелые молодые женщины, юноши и семейные люди. И глядя на обилие тел, не ощущающих стыда, на берег, полный смеха и шума, и от горячего песка, становится не по себе. Много пошлости. И мне часто вспоминались слова Тургенева: "Около них все еще копошатся козявки, знаешь, те двуножки..." Я не особенно любила ходить на пляж, наверное, потому, что не плавала, а учиться плавать в этом возрасте не смогла, слишком трудно было преодолеть смущение, и у меня еще было отвращение к берегам, запруженных флиртом и праздными людьми, ищущими приключений. Лучше побродить вечером возле берега, когда море своими волнами несет свежесть и прохладу. Да, антипатия, довольно странная вещь! И откровенно говоря, к курортному обществу меня совсем не тянуло. Толюшке море понравилось, и он не боялся его, все время лез в воду, брызгался и пытался плавать. Помню, как любил он искать под ногами разные камешки, ракушки, подбирая их по игре цвета и размеру. Скоро Тима научил его плавать, хотя до этого моря Толюшка не видел. Соленая вода сама его держала. Они часто и с удовольствием шли в воду. Я только изредка заходила в воду, так как часто видела, как Тиме было неприятно видеть меня с испуганными глазами, спешившую от высокой волны на берег. С большим удовольствием я любила греться на солнышке, ходить по городу – ведь места были новые. Я с интересом бродила.
Как-то мы купили Толику сачок и, гуляя по прекрасным лужайкам, он ловил все, что попадалось на глаза: бабочек, блестящих жуков, стрекоз. Но всех их надо было умертвлять, и это доставляло ему немало хлопот и огорчений. Ему было жаль хрупких насекомых, и он с большим трудом втыкал в них булавки и часто просил нас сделать это, так как не мог спокойно смотреть на мучения изящных маленьких существ. Привезли мы бабочек и жуков в коробках из-под мармелада, которого, по этому случаю, нам пришлось съесть немало. В Магадане оформили небольшую коллекцию. Но со временем это увлечение было забыто, а я все еще храню жалкие ее остатки.
Так шли дни, так протекал наш отдых.
Вот и август прошел, дни бежали, а солнышко по-прежнему грело. Каникулы прошли, и в школе начались занятия, а наш малыш - рядом с нами. Но это нас не волновало. Среди отдыха и развлечений он несколько минут в день сидел за работой, особенно когда стояла дождливая погода. Мы с ним занимались по учебникам следующего класса. Благодаря чему он не отстал от программы, и ему не пришлось догонять: и учеба не пострадала и отдых тоже.
С берегов Черного моря поехали в Ленинград, где провели несколько дней в бегах по достопримечательностям города, и устали, конечно, от всевозможных впечатлений.
Музеи Ленинграда не имеют себе равных не только в нашей стране, но и среди крупнейших музейных центров Европы. Ленинград как бы вобрал в свои музеи, дворцы, особняки не только замечательную часть лучшего, что было создано в России, но в них собрано большое количество первоклассных культурных ценностей Западной Европы. Через несколько дней выехали в Таллинн, где живет брат Тимы - Вася. В этой семье мы провели еще несколько недель. Толюшка познакомился со своими сестричками Ниной и Элей, дядей и тетей, и Тима встретился со своими родственниками после многолетней разлуки.
Город Таллинн по праву можно назвать городом-музеем. В нем много хорошо сохранившихся исторических памятников. Наиболее древняя часть города – Вышгород. Это массивная крепость, находящаяся на холме, увенчанная башней Длинный Герман и обнесенная глубоким рвом. Народный эпос называет этот холм могилой Калева.
Давним центром города была Ратушная площадь, где стоит двухэтажное здание - Ратуша. Она построена в готическом стиле и сохранилась до наших дней в своем первоначальном виде. На вершине восьмигранной башни, которая венчает Ратушу, находится фигура воина, держащего в руках флюгер - так называемый "Старый Томас".
Из ее помещений я запомнила только зал магистрата и камеру пыток, в которой наказывали нарушителей законов. За меньшие преступления виновные наказывались у специального места около входа в Ратушу, где сохранились железный ошейник и четыре кольца для крепления рук и ног. Далеко видна церковь Олевиста (Святая Олая). Припоминается здание Большой Гильдии с красивыми фонарями у входа и Домская церковь, где  похоронен уроженец Эстонии путешественник И. Ф. Крузенштерн. Вообще церковь походит на гробницу, весь пол покрыт надгробными плитами.
Остались в памяти скромный, но впечатляющий дом "Три сестры" на улице Пикк, здание старой аптеки, основанной  где-то в XV веке, круглые башни у ворот Виру, а также ворота, пробитые в городской стене.
Оригинальна подковообразная орудийная башня "Толстая Маргарита". На башне ярко выделяется тонко выработанный герб из гранита.
Много раз гуляли мы и в Кадриорге. Петр I во время своего пребывания в городе Таллинне построил дворец, вокруг которого разбит сад. В честь жены Петра I – Екатерины – это место было названо Екатериненталем (в переводе на эстонский язык Катерийна орг, откуда происходит народное название – Кадриорг).
Дворец вместе с парком является одним из красивейших ансамблей. Во дворце мне понравилось два красивых камина, над которыми выделяются вензеля Петра I и его супруги.
В нескольких сотнях метров от дворца построен, с крайней скромностью для царя, полутораэтажный домик с высокой черепичной крышей. Видели мы в нем целиком сохранившуюся в первоначальном виде кухню с открытым очагом, которая является как бы расширением нижней части дымохода. Стены кухни сходились кверху, образуя дымоход. Видели много вещей, принадлежавших Петру I, и среди них знаменитую сковороду, на которой жарили яичницу из трех десятков яиц.
С Кадриоргом связан приморский сквер, расположенный в сторону моря. Достопримечательностью сквера является памятник "Русалка". Он воздвигнут в память русского броненосца "Русалка", погибшего на пути из Таллинна в Хельсинки. Памятник изображает нос корабля с якорями и цепями, а наверху – фигура ангела с простертой к морю рукой.
Видели развалины монастыря Пирита с очень красивыми окнами с каменными рамами. Монастырь якобы был разрушен русскими войсками при осаде Таллинна.
Красивый европейский город, расположенный на южном берегу Финского залива, нам очень понравился.
Но вот наступила осень. Время от времени листва вздрагивает сильнее и слетает на землю. Отступили осенние дни. Пришла зима. Прошла половина декабря.
Много ли прошло времени, мало ли, но мы затосковали, и нам захотелось домой, в Магадан. Правда, отпуск еще не кончился, и до его истечения оставалось еще месяца два.
И нам захотелось скорее начать нормальную жизнь, а значит, не оставалось ничего другого, как возвращаться.
В общем, после недолгих раздумий, как-то утром снова пустились в путь и через несколько дней благополучно добрались до Магадана. Семь месяцев отпуска остались позади.
В Магадане была уже настоящая зима, и довольно холодно. В городе как будто бы ничего не изменилось за время нашего отсутствия. А дома, когда мы заглянули в дверь нашей комнаты, нас встретили знакомые предметы и запах. Солнышко ярко светило в окно и наполняло комнату светом и теплом, и жизнью. И войдя в нее, мы были очень рады, что возвратились к своему очагу.
Наш неожиданный приезд удивил жильцов нашей квартиры, соседей и знакомых. Обычно людям, отъезжающим в отпуск, всегда не хватает времени до полного отдыха, а у нас оно оказалось лишним. Как не удивиться!
Отдохнув немного от дальней дороги, мы принялись за дела. Нужно было спешить, так как до Нового Года оставалось немного больше недели. Надо было купить маленькую елочку и подготовиться к встрече Нового Года. Правда, наши встречи никогда не отличались веселостью и шумом. Я, к большому сожалению, плохой затейник, новых друзей не сумела завести, по соседям не любила ходить. Жили мы уединенно, Новый Год встречали всегда в своем семейном кругу. Толюшка иногда заходил к Андрею, малышу Лиды и Николая Степановича, нашим соседям по квартире, чтобы поиграть с ним возле елки. Ходил на елку в маскарадном костюме Деда Мороза.
Но вот часы пробили двенадцать, и наступил Новый 1955 год. Волей-неволей декабрь сменился на январь.
Скоро Тима отправился на работу, а Толюшка, по окончании каникул,  - в школу. К концу первой недели выяснилось, что малыш не отстал, материал усвоился и контрольные, проверочные, были им написаны хорошо. Мы были очень довольны, что Толюшке не пришлось догонять, он снова влился в коллектив и учеба пошла своим чередом.
Я занялась домашними делами. Да, они однообразны, целый день топчешься на одном месте, сто раз делаешь одни и те же движения, моешь посуду, пол, стираешь, достаешь продукты, готовишь еду. Каждый день - одно и то же, и не один год. Большую часть домашних работ делаешь "как робот". От этих хлопот больше устаешь, и их никто никогда не видит. Иногда просыпаешься с мыслью: что опять одно и то же. Становится страшно, но проснувшись окончательно, понимаешь, что надо.
Я благодарна своему отцу за то, что он научил меня испытывать удовольствие от любой работы, без чего я, наверное, не смогла бы просидеть столько лет в четырех стенах. И поистине удивлена, что выполняю советы отца так долго.
От Тимы я ничего не требовала. Он должен к утру отдохнуть и идти на работу, а Толюшке надо учиться, - тоже бережешь его время, вот и отдаешь им свое внимание и заботу. "...Что все для них, мол, для детей. Для них готовишь ты покой и счастье".
Мы не требовали от сына заботы о себе, а терпеливо ждали, когда он сможет проявить ее сам. Никогда в семье не было попреков: "Мы из-за тебя ночей не досыпали, а ты..."
Ведь заботы нельзя требовать, забота по требованию перестает быть заботой в истинном значении слова. Заботу надо проявлять. Я никогда ни при каких обстоятельствах не требовала заботы о себе, все делала сама, своими собственными руками. Это было для меня даже некоторым развлечением. Не доставляла хлопот никому, так как боялась вызвать затруднения у других, а сама постоянно стремилась облегчить жизнь своим любимым.
Толюшка бы смирного нрава, с малых лет был выдержан и большой любитель пофантазировать, не капризный, никогда не мешал взрослым, был покладистым и со всеми хорошо уживался.
Он не был в семье, как говорят, магнитом всех событий, стержнем и основой. Мы заботились друг о друге, не забывали и не хотели, чтобы наш сын больше всего на свете любил только себя. Хорошо известно, что если ребенок - в центре семьи – он эгоист. Это известно-переизвестно, а все-таки люди растят таких эгоистов из поколения в поколение. Мы старались не забрасывать в душу своего сына зерно эгоизма.
Мы считали, что лучше, не жалея времени, заняться с ним чем-нибудь полезным и интересным и развивать его любознательность не только вопросами, но и трудом. Чем больше мастерства в детской руке, тем лучше, оно не пропадет даром. Толюшка не слишком отбивался от дома, хотя и был жаден до впечатлений. Дома он получал немало пищи для детского воображения. У него не проявлялись дикие желания: истязать собак, бить стекла, драться, не было возбужденного и неуемного озорства и раздражения. Он не был изолирован от жизни и знал, что есть в ней и скверное, и что от встречи с ним он не застрахован. Дети способны понимать и усваивать гораздо больше, чем мы полагаем. И чем полнее жизнь ребенка, тем лучше приготовится он к будущей взрослой своей деятельности.
Мы радовались тому, что Толик умел проводить свое свободное время. Однажды он изъявил желание посещать кружок натуралистов при Магаданском Доме пионеров. Там ему понравились животные, и он охотно за ними ухаживал. Дома мы не держали ни кошки, ни собаки: условия не позволяли. Правда, у соседа был кот Кузьма, и Толик часто играл с ним. Бывало, перевяжет кусочек бумажки ниткой и тянет ее по полу, бумага шуршит и движется, а кот бегает за ней и пытается схватить лапой, да никак не поймает, а Толик мечется по комнате и радостно смеется.
Правда, будучи в Москве, Тима как-то привез нам аквариум. Разворачивая сверток, мы увидели стеклянный сосуд, довольно вместительный, и сразу спросили:
- А где же мы достанем рыбок?
Тима, довольно улыбнувшись, медленно достает из внутреннего кармана пиджака стеклянную баночку с водорослями и рыбками. Мы очень удивились и обрадовались. Оказывается, в самолете было холодно, и чтобы рыбки не замерзли, Тима поместил их в карман и согревал своим теплом. Толюшка был рад, много вечеров мы провели у освещенного аквариума, наблюдая за рыбками, которые резвились и дрались среди зелени и ракушек.
Однако увлечение рыбками скоро было забыто, так как он полностью отдался заботам о кроликах и белых мышах в Доме пионеров. Животные завладели его вниманием, и он с большим усердием и любовью за ними ухаживал, строил кормушки, кормил. Аквариум утешал теперь нас.
Руководительница Ольга Николаевна Пиккель заметила, что Толюшка неплохо рисует, предложила ему нарисовать на картонных листах, довольно большого формата, цветными карандашами овощи, грибы, фрукты, а потом множество бабочек, жуков, насекомых и большое количество представителей пернатого мира. Своими ручонками он нарисовал, кроме всего этого, немало стенных газет для живого уголка. Рисунки были отправлены на выставку в Москву в павильон "Юннатов" при ВДНХ. Все это обогащало впечатление, знание прививало любовь к природе.
Толюшка вылепил из пластилина многих зверей и птиц, обитающих на Крайнем Севере, раскрасил их масляными красками, покрыл лаком, подобрал и сделал растительность, папа заказал подставку в виде неглубокого ящика прямоугольной формы. В этом ящике-подставке Толик сделал макет природы и животного мира края. И он тоже был выставлен на ВДНХ, в павильоне "Юннатов", в Москве.
За рисунки и макет Толюшка получил наградные медали выставки.
Толик был участником радио-конкурса юных математиков, который проводила Магаданская "Пионерская зорька" и завоевал первый приз за правильные, хорошо оформленные и раньше всех присланные, решения математических задач.
Мы не смотрели на разнообразные увлечения сына, как на забаву, отнимающую время от учения, а рассматривали их как средство, помогающее ему лучше познать мир и себя.
Мы никогда не считали своего сына "вундеркиндом", не отыскивали в нем определенных способностей, таланта, не принимали поспешных решений, а терпеливо ждали и настойчиво и, не ослабевая, приучали к труду, причем, к самому разнообразному, так как привычка трудиться даст сыну возможность раскрыть его подлинную личность, его наклонности и отыскать для себя цель в жизни.
Чтобы следовать своему призванию, нужно его знать. Но распознать дарование не так легко. Трудно определить талант ребенка. Признаки, обнаруженные с детских лет очень ненадежные, в них зачастую большую роль играет подражание, чем талант. Наклонности могут проявиться даже от случайных встреч, чем от определившейся способности, ведь сама наклонность еще не говорит о подлинном даровании. Опасно мнимый талант принять за настоящий.
Ведь невозможно проснуться однажды утром, почистить зубы, вымыть уши и вдруг почувствовать, что ты готов к великим свершениям. Проснувшись однажды утром, можно лишь почувствовать, что хочется чего-то вкусненького. "Тот, кто с детства знает, что труд есть закон жизни, кто смолоду понял, что хлеб добывается только в поте лица... тот предназначен для больших дел, ибо в нужный день и час у него найдется воля и сила для свершения их".
Эти слова Жюль Верна я прочла недавно и очень обрадовалась им, они как раз выражали так просто и ясно мою мысль, которую я так стремилась, по отношению к сыну, претворить в жизнь, но которую не смогла бы так хорошо выразить словами.
Хотелось, чтобы Толик понял, что все это мы делали для облегчения выполнения им многих жизненных необходимостей. Делали, любя его, и не думая, что это должно сторицей нам возвратиться, или потом иметь основания требовать. Нет, любимый! Хотя Л.Н. Толстой сказал: «Дети дороги родителям, а родительская любовь, как и всякая другая, нуждается во взаимности».
Мы следили за друзьями Толика. Он дружил с ребятами, но они больше ходили к нам. Болтаться где-то по улице с ними не позволяли, в этом у меня была твердая решительность. Так как, гуляя по улицам одни, они могли свободно решиться на неблаговидные поступки. Но, если малышу надо было идти в Дом пионеров или на занятия в кружок юннатов, в театр или на вечер – он шел. Толюшка был правдив, отвечал без лжи и не уклонялся от ответов. И мы всегда знали, где он, и чем занят.
Он часто удивлялся и спрашивал:
- А откуда ты знаешь?
Приходилось отвечать:
- Вижу по твоим глазкам.
Он не был самолюбив и если оказывался виноватым, всегда сознавался и просил прощения.
Мы не баловали его деньгами, чтобы они не оказали на него властной силы, которую он может испытать. Но никогда не отказывали ему ни в чем, что находили для него нужным. Лишних денег на карманные расходы старались никогда не давать. Если бы деньги появились у него, к нему быстро бы прильнула веселая компания товарищей, да и ощущение полной свободы,  возникающее при трате денег, может породить привычку, и он будет считать все это в порядке вещей, не пускаясь в лишние рассуждения. И товарищи становятся приветливее, когда у него есть деньги. Но будут сдержаны и даже могут отвернуться, если их у него вдруг не станет. Мы боялись, что он мог попасть в зависимость от своих приятелей, и это могло привести к болезненному разрыву с ними и страданиям, а в деньгах может затеряться человеческая жизнь.
Правда, трудно устоять перед соблазном, но только тот будет спокоен и в безопасности, кто дальше всех ушел от обольщений мира и его пороков.
Все родители, конечно, хотят, чтобы их дети жили лучше, чем пришлось жить им самим. Все это понятно и по-человечески объяснимо. Детство удлинилось, и вырос материальный уровень. С детей - какой спрос, какие могут быть у них обязанности и заботы. Учись и все! Но не все так, как нам кажется. Подчас пожелание добра оборачивается во вред ребенку. Рождается неуважение к труду, а, в конце концов, человек оказывается в затруднительном положении при выборе места в жизни и оказывается неприспособленным к работе.
От этого мы оберегали своего любимого сына, и Толюшка не давал нам повода для беспокойства и подозрений. Мы надеемся, что и он не осудит нас за добрые намерения и не употребит наше к нему доверие во зло.
Можно согласиться с Р. Ролланом, утверждающим, что нет лучшей школы для развития мысли, чем когда они вынуждены вмещать свой размах в ограниченные пределы.
«В этом смысле можно назвать «нищету» учителем не только мысли, но и стиля (в искусстве). Она вырабатывает выдержанность, как духа, так и плоти».
Конечно, человеческое существование не бывает идеальным, оно немыслимо без ошибок. Мы приложили все силы, не всегда, может быть, удачно, ошибки были и у нас. Но что поделаешь! Порой трудно найти решения, каких ни в книгах, ни на устах, ни в уме даже самых умных людей быть не могло.
Часто хотелось выйти из трудной ситуации так, как когда-то Колумб, решая задачу, как поставить яйцо на столе из гладкой яшмы. «А Колумб яичко кокнул, и оно отлично встало…», «очень трудно догадаться, коль не знаешь в чем секрет…» Иногда хочется найти готовый ответ, как в задачнике. Но, увы! Такое чувство не так уж часто испытываешь. Да и ответы по полочкам не разложены. И еще потому, что многое я познала только из книг и наблюдений и очень мало на жизненной дороге…
Толику не хватало смелости и физической ловкости. Из-за болезни глаз он не занимался физкультурой, да и мы не могли прийти ему на помощь, так как сами были очень неповоротливыми. Правда, он научился плавать, кататься на велосипеде, коньках, играет в шахматы. У нас были хорошие товарищеские отношения, правда, они иногда нарушались, когда во мне проявлялась «педагогика». А сейчас, вспоминая об этом, вполне сознаешь, что педагогика наука прямолинейная и не всегда целесообразная.
Мы многое запрещали малышу, но многое разрешали. А чтобы он не ужился с нашими требованиями и, где можно, не считался с ними, а где нельзя – выполнял, мы соблюдали контроль и доверие к сыну. Нам казалось, что он тогда не сможет обмануть и обвести. Не ставили условий: если будешь выполнять наши требования – будет тебе хорошо, получишь конфету или рубль. Нет – будет плохо. Мы не доверяли такому методу. У нас теплилось желание, как можно дальше уйти от жертвенности, пусть Толик будет всегда готов сделать то или иное, даже тогда, когда ему совсем не хочется. Жизнь требует от человека так много усилий и порой чрезмерных, и вот, если сын проявит такие способности, то можно смело сказать, что это будет гарантией правильного жизненного пути.
Всякий взрослый, а ребенок в особенности, любят делать то, что у них хорошо получается и вызывает одобрение. Но надо учить и на трудном, недостижимом для них уровне, чтобы он впоследствии не сказал: я не умею, или не могу. Пусть делает все нужное не из расчета на похвалу или награду, а от чувства потребности. Нужно дать ему возможность, помочь, чтобы он испытал удовольствие от достигнутого умения, осознал свою силу и тогда он смелее будет браться за то или иное дело. Вырабатывать терпение. И совсем не произносить слов: «брось, у тебя ничего не получится», «очень некрасиво, лучше ты не сделаешь» и т.д. и т.п. Этими возгласами мы только лишаем ребенка, да и не только ребенка, веры в себя. Они могут отбить у него желание за что-либо взяться, так как заранее знают, что у него ничего не получится. Куда лучше поддержать ребенка: «сейчас не получится, получится в другой раз», «отдохни и попробуй еще». Поддержка, помощь и старание – почти всегда приведут к желаемому результату. Стремление к труду, учению появится у ребенка тогда, когда он увидит плоды своего старания. И главное, чтобы ребенок вкусил сладость успеха. Когда Толик рисовал или лепил, он приложил немало сил и терпения, чтобы у него что-либо получилось. Но макет «Природа и животный мир Магаданской области» был сделан им уже легко и уверенно. Я часто вспоминаю - с каким наслаждением смотрела на лицо Толюшки, занятого работой, и на измазанный краской стол. Его личико запечатлелось в моей памяти с такой фотографической четкостью, что, даже столько лет спустя, я продолжаю видеть его. Когда он сделал макет и отнес в Дом пионеров, там оценили его труд и даже отослали на выставку в Москву, в павильон «Юннатов» на ВДНХ. А, получив медаль за свой труд, Толик понял, что все требует внимания, времени, старания. То, чего он достиг своим трудом, должно доставить ему удовольствие, но это уже не тщеславие и не самовлюбленность, а оценка его труда.
А ведь многие дети могут сделать ту или иную вещь или работу, но не всех их учат, не всех поддерживают старшие и не всем им оказывается своевременная помощь.
Нужна настоящая и постоянная забота и внимание. А это - немалый труд.
Нельзя, чтобы ребенок впал в отчаяние после первой неудачи. Он не виноват. Виновны родители, что сделали его неспособным понимать радость труда и не выработали у него привычку доверять своим рукам. Тут надобно не сердиться на ребенка, а жалеть. Все, утерянное в раннем детстве, не восполнится никогда. Никогда! И может случиться, что именно из-за болезненной неуверенности в себе не проявятся до конца способности ребенка. А умение не достигается, если ему не учиться. Многие девушки и юноши страдают из-за отсутствия таких навыков.
Часто дети не сразу выполняют советы старших и относятся к советам с подозрением. И мне казалось, что мои слова не доходят до сознания Толика, но потом поняла, что дети, оказывается, быстро рассеиваются, на время забывают, но потом возвращаются к тому, что слышали. И я не раз видела, как на следующий день или через несколько дней после разговора, он все равно сделает так, как его просили или советовали.
Здесь хочется вспомнить, как в 1957 году во второй наш длительный отпуск, мы, по прибытию в Москву, первым делом съездили на ВДНХ и посетили павильон «Юннатов» в надежде увидеть работы Толика. Множество рисунков было размещено на стендах и стенах, но макета, сколько не искали, увидеть не удалось. Мы поинтересовались у экскурсовода, и она объяснила нам, что макет при доставке несколько потерял вид, многие детали сорваны с места, и его нельзя выставлять. Но, узнав, что с нами - автор, она радостно предложила Толику привести макет в первоначальный вид, после чего он займет свое место среди экспонатов павильона.
Толик охотно согласился. Мы купили все необходимое для работы, и он принялся за реставрацию. Обновил краской и лаком фигурки животных и птиц, поставил их на место, освежил растения и водоемы. Все засияло свежестью и красками. Макет был тут же помещен в павильон.
Приятно нам было смотреть на выставленный макет, а Толику – тем более.
Из Москвы мы направились в Донецк, потом в Крым. В начале сентября поехали в Таллинн, чтобы отвести домой Нину, дочь Васи, она отдыхала с нами на юге, и сами хотели пожить там несколько месяцев, пока Толик окончит первую четверть, так как отпускного времени у нас было еще много.
И вот наступил день первого сентября. Толик пошел учиться в шестой класс таллиннской школы.
Нам было интересно - как Толик освоится в школе другого города и соответствуют ли его знания, полученные в Магадане, такому городу, как Таллинн. В ногу ли шло его обучение со столичными программами.
Толик быстро привык к ребятам, они приняли его в свой коллектив, появились друзья, например, Боря Алексеев, с которым он долго переписывался. Учился хорошо и не сдал своих позиций, программы школами выполнялись почти на одном и том же уровне. Учителя были довольны Толиком и дали ему хорошую характеристику, а оценки за первую четверть были отличные.
Как-то учительница русского языка, она же и классный руководитель в этом классе, увидела у Толика в тетради по рисованию доисторическое животное, нарисованное цветными карандашами. Удивилась и даже усомнилась, что это он нарисовал. Попросила Толика сделать такой же рисунок в классе. Он тут же выполнил ее просьбу, и она искренне восхитилась его мастерством. Спросила: Ты, наверное, посещаешь художественную школу? - Нет! – ответил Толюшка, - я иногда срисовываю, а иногда рисую тот или другой предмет, пейзаж.
Учитель может научить всему тому, что знает и умеет сам. Например, можно усвоить размеры, пропорции, механику движений, и то - до известной степени. Но нельзя ни научить, ни научиться чувствовать форму, то есть то, что составляет душу рисунка. С художественным чувством художник должен родиться. У кого оно есть - тому надо дать только условия: натуру, свет и тишину – и он без учителя найдет дорогу.
…Припомнилась мне еще одна картина, произошедшая в Магадане.
Однажды Толик был один в комнате и что-то печатал, я открыла дверь и застала его за какими-то бумагами. Но как только я вошла, он поспешно накрыл исписанные страницы книгой. Любопытство мое было велико, я могла попросить и посмотреть, что он печатает, но воздержалась, хотя всегда горю желанием знать о сыне, как можно больше. Но я побоялась, чтобы моя настойчивость не привела к своеобразному психологическому «бунту», к разладу или полнейшему смирению. Чудная я какая-то, правда, все бы мне хотелось о нем знать. Но так не бывает. Ни одна мать не знает полностью своего ребенка, так как дети с трудом признаются в своих чувствах и не бывают полностью доверчивы, особенно сыновья. А нам, матерям «все не так, все не то, и все мало».
И тут, неожиданно для самой себя, я ощутила, что уже не смогу в своей руке крепко держать ручку сына и чувствовать, как она с полнейшим доверием повинуется моим движениям и направлению, в котором я его веду. Теперь мне не вернуть того чувства единства со мной, которое так сильно было развито у него в детстве.
Я надеялась, что он сам предложит посмотреть, что он печатает. Но этого не случилось. Он взрослел. У него начало проявляться скрытое желание делать нам сюрпризы. И сделал он их нам уже немало.
Позже мы узнали, что он сочинил большую повесть «Тайна Млечного Пути», которую писал, откликнувшись на призыв газеты «Пионерская правда» в декабре 1957 года отправиться в фантастическое путешествие в космос. Повесть состояла из двух частей, довольно внушительного объема. Да, у Толика бурно разыгралась фантазия, он любил приключенческую литературу и кино, а воображение для его возраста – вполне достаточное. Был он в то время только в шестом классе. Приведя рукопись в надлежащий вид, вскоре отослали ее в редакцию. Толюшка с нетерпением ждал результатов конкурса. И вот, будучи в Москве, Тима заходил в издательство «Пионерской правды», чтобы узнать о судьбе повести, но ему ничего определенного не сказали, так как комиссия не вынесла решения. Лишь в июле 1958 года, почти через полгода после отсылки рукописи, редакция прислала письмо, которое Толик и мы почти уже не ждали. Редакция сообщала, что повесть отослана писателю И. Ефремову, и первую часть они будут печатать. Вот еще одно сообщение в сентябре:
«…Мы собираемся в ближайшее время напечатать в нашей газете первую часть твоей повести «Тайна Млечного Пути»…
…Посоветовавшись на редколлегии, мы решили печатать твою повесть без научного и художественного редактирования, лишь несколько сократив ее. Мы также предложили нашим читателям написать свои замечания к повести, уточнить отдельные эпизоды. Полученные материалы покажем писателю И. Ефремову и опубликуем их. Согласен ли ты с таким предложением? Думаем, что и тебе это будет интересно и полезно. Напиши нам об этом поскорее».
Конечно, Толик ответил согласием.
И 30 декабря 1958 года был днем начала печатанья повести на страницах газеты «Пионерская правда».
31 декабря, в канун Нового Года, по московскому радио читали отрывки из повести. Мы слышали это чтение.
А спустя несколько дней Толюшка прочел начало своей повести в газете «Пионерская правда».
Толик получил очень много писем от ребят, в которых они писали о своих впечатлениях, после прочтения повести. Письма были интересными и смешными, наивными и откровенными.
Издательство гонорара детям не выплачивает, но тут сделало исключение и прислало вместо гонорара в подарок фотоаппарат «Зоркий» и все необходимое для печатанья фотографий (фотолабораторию). Толик был рад и с большим желанием принялся за фотографирование. Нам было приятно сознавать, что это сделал наш сын, но свою гордость старались прятать, чтобы не сделать его тщеславным. Что скрывать, мы были очень рады успехам сына, он много сделал за эти годы, но в меру сил старались не расхваливать его, ни в присутствии знакомых, ни в его присутствии. Не тискали его от избытка счастья, а ограничивались скромными словами, как «молодец». Надо было показать сыну, что все, что он делает - вполне доступные вещи, и что он обязан уметь их делать. Частые похвалы привели бы к самовлюбленности, а самовлюбленность дремлет в ребенке с детства. Дети носят в себе зародыши добродетели и зародыши пороков, и под воздействием обильных похвал пороки могут дать пышные всходы. Однажды, вскоре после того, как была напечатана Толюшкина повесть, Тима принес свою, только что вышедшую, новую книгу и показал малышу. Он внимательно посмотрел, полистал и сказал: «Папа тоже печатается!» Но это не тщеславие, а удивление.
Учился Толик хорошо, все годы был отличником. Мы следили за его успехами, предоставляли возможность деятельности, сообразно его силам, помогали только там, где у него не хватало сил и умения, но с возрастом постепенно ослабляли помощь.
Я не стыжусь написать, что Толик был готов к каждому уроку. А такое можно сказать про немногих.
Не знаю, как это назвать, но мне всегда хотелось, чтобы сын, учась в школе, делал и выполнял все работы и задания, как можно лучше других. Чтобы со временем это стремление перешло у него в сильное влечение, в постоянную склонность добиваться лучших результатов.
Наш сын, родной и любимый, надеемся, не обидишься на нас за то, что мы так настойчиво стремились к тому, чтобы ты хорошо учился, чтобы почувствовал к занятиям вкус и понял их необходимость, чтобы познал радость в учении и знал, что трудности можно преодолеть, а увидев результат своих стремлений, у тебя появится трудолюбие, страсть движения вперед, страсть деятельности. Возбужденное желание впоследствии должно перейти в сильную увлеченность, душевный подъем. Умение учиться только воспитывается, оно не передается наследственностью, родителями из поколения в поколение. Мы знаем, что сколько бы поколений людей ни училось, например, математике, школьникам в каждом поколении приходится заново воспринимать эту науку. Это касается и языка, и сознания, и чувства справедливости, и жажды знания и т.д. Если не сделать этого с ранних лет, жажда знаний погаснет, а зажечь огонек вторично – ой как трудно! Если школьника одолевает излишняя робость, он внушает себе «вот, когда вырасту, тогда возьмусь за сложные задачи», - это плохо, так как ребенок потеряет веру в свои силы и может согласиться с мыслью, что он ни к чему не имеет способности, а такое убеждение может подавить в нем чувство собственного достоинства. А это уже страшно. Надо помочь ребенку не упустить благоприятное для учебы время – юность.
Сама природа дает человеку юность для того, чтобы учиться, набираться знаний и умений. А когда человек - уже сложившийся, то общество использует его для себя. Оно втягивает его в семейные и общественные отношения, которые уже на три четверти не зависят от человека. Он уже меньше принадлежит себе, учиться ему будет трудно и для этого будет очень мало времени.
Нет ничего плохого в желании хорошо учиться. Желание это является огоньком,  озаряющим весь смысл детской жизни. Да только ли детство? Наверное, всю жизнь! Если огонек поддерживать,  он не погаснет никогда.
Однако вернусь к рассказу. Шел 1958 год. В нашей жизни ничего не менялось, и не было ничего примечательного. Вспоминаются только хлопоты, связанные с 120-летием со дня смерти А.С. Пушкина. В школе отмечалась эта дата, и Толику захотелось на вечер-маскарад пойти в костюме и гриме А.С. Пушкина. Мне пришлось заняться созданием костюма, наподобие того, в каком поэт запечатлен на портрете художника Тропинина. Темная с клетчатой красной подкладкой накидка, на шее – шелковый шарф, а на большом пальце правой руки - массивное золотое кольцо. Все это я ему приготовила, не было только парика. Соседка пообещала нам достать парик с черными волосами. И действительно, скоро парик был у нас. Мы завили его в мелкие кудри и когда Толюшка надел его и костюм, то слегка стал похожим на Пушкина, подводил только рост. Вечером он пошел в школу. Возвратился он довольный и с подарком. За первое место он получил в награду большую мелкую тарелку с широким синим ободком, которую я до сих пор храню.
В седьмом классе Толик сделал еще один макет, теперь уже доисторических животных и растительности того далекого времени. Подобрал рисунки, материал, набросал композицию и приступил к изготовлению фигур животных и видов растительности. Мне пришлось отдать для создания видов деревьев свои фетровые и велюровые шляпы. Фигурок было сделано много. Все они были соответственно раскрашены, покрыты лаком и помещены на свои места. А расставлены они были в специально для этого сделанном Тимой ящике-подставке, который накрывался стеклянной крышкой. Когда об этом узнала руководительница натуралистического кружка, она забрала его для выставки детских поделок в Магаданский Дом пионеров. Уезжая из Магадана, сынуля оставил макет в кружке натуралистов при Магаданском Доме пионеров.
Теперь, вспоминая детские годы сына, не могу умолчать о том, что я не помню ни одной истории или случая, которые бы мне было стыдно вспоминать…
И вот, после девяти лет, прожитых в Магадане, мы серьезно задумались о том, что пора покинуть Крайний Север, возвратиться в родные места, и решили, как только в школе окончится учебный год, мы навсегда уедем из Магадана.
Начались приготовления к отъезду. И вдруг мы почувствовали, что загрустили. Мы уже успели привыкнуть к этому городу, с которым предстояло расстаться, - здесь уже можно сказать – навеки. Жаль было покидать привычную комнату. Мы в ней прожили столько безмятежных лет. Прощание с местами и морозной магаданской зимой не обошлось без слез. С замиранием сердца мы покинули наш дом, и это напомнило то далекое утро перед нашим отъездом в Магадан девять лет назад.
И вот мы вылетели из Магадана. Но долго еще мне виделись – стоит только закрыть глаза – его улицы, наша квартира, да необозримый простор Охотского моря.
Вот так и проходит жизнь людей, в которой приезды иногда переплетаются с отъездами. Прошли годы, затянулись прежние раны, но пережитое не угасает в памяти. Нужно бы забыть! Забыть! Но оно не забывается, вот в чем дело.
Куда ехать? Заранее нельзя знать, как сложится наша судьба на новом месте, ведь это зависит от очень многого. Но что-то предвидеть всегда можно и даже необходимо. И вот Тима еще до отъезда все взвесил и решил остановить свой выбор на городе Луганске. И вот мы в этом городе. День для нашего знакомства с Луганском выдался удивительно ясный и теплый. Побродив по улицам, мы остались довольны. Я с Толюшкой некоторое время жила у родных в городе Донецке, но недолго. Ровно через неделю после нашего приезда Тиме дали квартиру и мы с Толюшкой приехали в Луганск.
Тима уже привык к институту, к городу, и мы понемногу стали осваиваться на новом месте.
Через некоторое время я занялась оформлением Толика в школу. Входя однажды в кабинет директора школы № 20, я немного волновалась, как-то он примет? Но директор тепло и приветливо встретил меня и, посмотрев Толюшкины документы, остался ими доволен, и охотно зачислил его в 8 класс.
Быстро пролетело лето и пришло время Толюшке идти в школу. Шел год за годом и вот Толик уже в десятом классе.
Учился он успешно и как всегда учителя были довольны и его поведением и успехами. Классный руководитель Алексей Михайлович Ушаков, преподаватель русского языка и литературы, пользовался большим авторитетом среди учеников и они его очень любили. Толик всегда с большим воодушевлением отзывался о его уроках и беседах в литературном кружке. Алексей Михайлович выделял Толюшку и всегда давал ему лестную характеристику. Толик с большим желанием посещал литературный кружок, написал немало сочинений, на которые учитель давал хорошие отзывы.
Мы были рады, что Толюшка растет, учится успешно, настойчив и честен. Мы всеми силами оберегали его от всего порочного, чтобы он не торчал в подворотне с кем попало, убивая время и тратя без толку лучшие годы юности…
***
(Здесь Воспоминания моей мамы, к сожалению, обрываются. Она не написала продолжения – А.Т.Фоменко).

15

ФОТОГРАФИИ К ВОСПОМИНАНИЯМ В.П.ФОМЕНКО
http://s7.uploads.ru/QzkWV.jpg
1. Марков Поликарп Федосеевич (1878-1959) и его жена Романова Ефросинья Андреевна (1884-1969)
- родители Валентины Поликарповны Марковой (Фоменко) (1918-2009).
http://s7.uploads.ru/BfDJq.jpg
2. Романова (Маркова) Ефросинья Андреевна (справа) и ее три дочери (слева направо): Клавдия, Валентина и Анна (г.Рутченково).
http://s7.uploads.ru/CafRY.jpg
3. Сестра Валентины Марковой (Фоменко) Анюта с сыном Анатолием и мужем Берзиным Георгием Фридриховичем.

16

http://s6.uploads.ru/RZs7w.jpg
4. Ефросинья Андреевна Романова (Маркова) и семья ее сына Николая.
Николай Ипполитович Марков, его жена Вера Алексеевна (Зорина) и сын Алексей.
http://s6.uploads.ru/rtwaO.jpg
5. Марков Георгий Поликарпович брат Валентины Марковой. 1939 год.
http://s6.uploads.ru/OqYS9.jpg
6. Марков Георгий Поликарпович брат Валентины Марковой. 1977 год.
http://s7.uploads.ru/00O4C.jpg
7. Родственники Валентины Марковой.
Г.Юзовка (Сталино, Донецк).

17

http://s7.uploads.ru/TGtBy.jpg
8. Валентина Маркова (в центре) в возрасте 14 лет.
1933 год, 5ноября. Рутченково, г.Сталино (Донецк).
http://s6.uploads.ru/JSHn8.jpg
9. Десятый класс, в котором училась Валентина Маркова. Школьный бал-маскарад, 1937 год, Рутченково, г.Сталино (Донецк).
Но узнать среди школьников Валю Маркову не удается.
На стене плакат: "Наша школа и все образование должны отвечать высоким требованиям эпохи Сталинской конституции".
http://s7.uploads.ru/C6ez1.jpg
10.Валентина Маркова (справа) в десятом классе, на бале-маскараде в честь 100летия со дня смерти А.С.Пушкина.
1937 год. Рутченково,г.Сталино (Донецк).
http://s7.uploads.ru/6jWPq.jpg
11. Десятый класс, в котором училась Валентина Маркова.
Она – во втором ряду, третья справа. 1938 год, Рутченково, г.Сталино (Донецк).

18

http://s7.uploads.ru/yFHcT.jpg
12.Валентина Маркова (в центре) с подругами. 1939 год, г.Сталино (Донецк).
http://s6.uploads.ru/j9lKF.jpg
13.Три подруги: Валентина Маркова (справа внизу), В.Захарова, В Мезина.
1940 год. Рутченково,г.Сталино.
Здесь маме 22 года.

19

http://s6.uploads.ru/YJChc.jpg
14. Валентина Маркова. 18 января 1939 года.
Рутченково, г.Сталино(Донецк).
http://s7.uploads.ru/RY2IO.jpg
15. В.П.Маркова. Май 1941 г.
Окончила литературный институт.
http://s6.uploads.ru/p0Pta.jpg
16. Первый выпуск литературного факультета Сталинского
государственного педагогического института: 19371941 годы.
Валентина Маркова в самом верхнем ряду, вторая справа от центра.

20

http://s6.uploads.ru/9jmg0.jpg
17.Валентина Маркова со своими сокурсниками по литературному институту (в первом ряду, сидит первая слева).
Город Сталино (Донецк).
http://s7.uploads.ru/eJXOY.jpg
18. В.П.Маркова. 1943 год, г.Сталино.
http://s6.uploads.ru/aJXqL.jpg
19. Т.Г.Фоменко с трехмесячным сыном Толей, 1945 год, г.Сталино (Донецк).

21

http://s6.uploads.ru/9OcJX.jpg
20. Толя Фоменко в возрасте двух лет (1947 год, г.Сталино).
http://s7.uploads.ru/Qtnyg.jpg
21. Т.Г.Фоменко. Рутченково, г.Сталино (Донецк).
http://s7.uploads.ru/t5xdD.jpg
22. Т.Г.Фоменко. Рутченково, г.Сталино. 1939 год.

22

http://s7.uploads.ru/YD8MH.jpg
23. Т.Г.Фоменко. Рутченково, г.Сталино. 1947 год.
http://s6.uploads.ru/lprdA.jpg
24. В.П.Фоменко с сыном Толей. Поселок Рутченково,
пригород г.Донецка. Примерно 1947 год.
http://s6.uploads.ru/jMe2q.jpg
25. Семья Фоменко (в центре) со знакомыми. Справа – семья Землянских. 1949 год. г.Сталино (Донецк).

23

http://s6.uploads.ru/M14wy.jpg
26. В.П.Фоменко (третья справа) с родственниками в поселке Рутченково,г.Сталино (Донецк).
Впереди стоят: ее отец Поликарп Федосеевич Марков(18781959) и ее мать Маркова (Романова) Ефросинья Андреевна (1883-1969).
http://s6.uploads.ru/dceN9.jpg
27. В.П.Фоменко с сыном Толей. 1955 год, г.Магадан

24

http://s6.uploads.ru/XVpz1.jpg
28. В.П.Фоменко. 1956 год, 12 августа, г.Магадан. Бухта "Веселая", речка "Дукча".
http://s7.uploads.ru/INGWX.jpg
29. Огромные орлы, жившие в большой и высокой клетке в городском парке города Магадана.
Фотография примерно 1956 года.

25

http://s6.uploads.ru/Lpo5e.jpg
30. Сооружения и скульптуры в Центральном городском парке города Магадана.
Мы жили прямо рядом с ним.
Фотография 1956 года.
http://s7.uploads.ru/Y46xn.jpg
31. Огромная голова витязя (из сказки А.С.Пушкина), изготовленная изо льда на Новый Год около магаданского театра.
Фотография примерно 1956 года, г.Магадан.

26

http://s6.uploads.ru/Ry9XS.jpg
32.Т.Г.Фоменко, В.П.Фоменко с сыном Толей. Магадан, 1958 год.
http://s7.uploads.ru/uF9na.jpg
33. В.П.Фоменко. Май 1958 года, г.Магадан.
http://s6.uploads.ru/VuPDE.jpg
34. Толя Фоменко (справа) на школьной прогулке в г.Магадане по окрестным сопкам.
Учителя иногда устраивали для своих классов небольшие путешествия по окрестностям г.Магадана. 1958 год.

27

http://s6.uploads.ru/9W528.jpg
35. Толя Фоменко в костюме Деда Мороза у домашней елки.
Идет на школьный новогодний вечер. Магадан, 1958 год.
http://s7.uploads.ru/68p54.jpg
36. Семья Василия Григорьевича Фоменко, брата Т.Г.Фоменко.
Дочь Эля, жена Тамара Карловна, Василий Григорьевич, дочь Нина.
Город Тарту, 16 августа 1951 г. Эстония.

28

http://s6.uploads.ru/rAhz4.jpg
37. Семья В.Г.Фоменко, брата Т.Г.
дочери Эльвира и Нина, Василий Григорьевич. 1958 год, г.Таллинн.
http://s7.uploads.ru/BYohT.jpg
38. В.П.Фоменко и Т.Г.Фоменко на прогулке. Марфино.1964 год.

29

http://s6.uploads.ru/7Z9Hw.jpg
39. В.П.Фоменко Т.Г.Фоменко на первомайской демонстрации в г.Луганске, 1965 год.
http://s7.uploads.ru/QZDUi.jpg
40. В.П.Фоменко и Т.Г.Фоменко на пикнике в г.Луганске,
2 мая 1977года.

30

http://s6.uploads.ru/rU9sS.jpg
41. Т.Н.Фоменко (Щелокова) и В.П.Фоменко.
Москва, Карачарово.
http://s6.uploads.ru/PAX5y.jpg
42. В.П.Фоменко. Москва, Карачарово.


Вы здесь » Новейшая доктрина » Николай Александрович Морозов » А.Т.Фоменко "Математика сквозь призму геометрии"