Новейшая Доктрина

Новейшая доктрина

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Новейшая доктрина » Николай Александрович Морозов » «Христос» книга IX «Миражи исторических пустынь».


«Христос» книга IX «Миражи исторических пустынь».

Сообщений 31 страница 49 из 49

31

Глава IX
Размышления по поводу предшествовавшей главы.

Новые доказательства огромного значения Велико-Ромейского императора Юлиана Философа в развитии средневековой теократии и мистической литературы. Отголоски двух метеоритных катастроф в Библии.
.
Поразмыслим немного по поводу предшествовавшего. Вот мы дали на таблице    стр.     отожествление:
361—363 год: Юлиан Философ — Ормазд — Дарий.
Но Юлиан по-гречески значит Солнечный; Ормазд по-еврейски значит Основа Света, каким и является солнце, так что оба названия одно и то же имя на разных языках, а Дарий по-славянски значит Дарящий или Дарованный.
И все три имени знамениты в истории.
Юлиан сначала дал повод к возникновению у христиан и мессианцев мифа о пророке Илии, взятом живым на небо и скачущем теперь на облаках во время грозы, а затем и о Спасителе Мира — Иисусе Христе, сначала как о младшем сыне Юпитера Громовержца, а потом как об единственном сыне Творца Миров.
А вот теперь мы видим, что он же дал начало и зендскому мифу об Ормузде и Аримане, и это сразу бросает свет и на время возникновения такого мифа уже в средние века, и на его развитие вплоть до нашего времени. Прежние историки, относя этот миф в глубокую древность, и дополнив своими собственными философствованиями, провозгласили его наивысшим проявлением мистической дуалистической философии, объяснившей все явления в природе борьбою доброй силы, олицетворяемой в Отце Света-Ормузде — с равносильной с нею злой силой, олицетворяемой в отце тьмы Ариа-Мане. Но можно ли поверить, чтоб такая развитая философия могла возникнуть задолго до начала нашей эры, когда люди жили еще в пещерах и в шалашах из древесных ветвей?
Конечно — нет!
Но вот теперь нам все становится ясно. Не отвлеченная идея олицетворялась в двух индивидуальных образах, а наоборот: борьба двух реальных индивидуумов постепенно развилась в отвлеченную философию, когда оба индивидуума были уже забыты по причине давности.
Вспомним трагическую судьбу Юлиана, как мы обрисовали ее в VIII томе.
Молодой принц, мало интересовавшийся обыденными мелочами власти, но всей душой предававшийся изучению лишь за несколько поколений до него возникшей и потому детски наивной науки и литературы, сам задается целью ее продолжения и смело отправляется сначала на запад, чтоб посмотреть, где и как там сходится небо с землей и садится на нее солнце. Он едет с немногими спутниками, очевидно, верхами на уже прирученных к тому времени лошадях, по берегам морей и рек все далее и далее на запад, что и дало начало преданию о походе Юлия Цезаря (т.е. того же Юлиана) в Галлию. Но это не был, конечно, поход завоевателя, так как завоеванное в далеких странах нельзя было удержать только раз побывавши в них и не завязав постоянных сношений. Это была научная экспедиция вроде, например, путешествия Ливингстона в центральную Африку в XIX веке, так как Западная Европа была тогда для Византии-Ромеи на таком же положении, как внутренняя Африка в XIX веке. И совершал эту экспедицию Юлиан не как полководец с мечом в руке, а скорее, как волшебник с магическим снарядом, каким несомненно, служило незнакомое еще тогда почти нигде, обычное для нас зеркало.
Вы можете себе представить панический ужас дикаря, подошедшего к вам, чтобы ударить вас дубиной, когда заслонив себя от него зеркально отшлифованным щитом, вы заставляете его увидеть на месте вас — его собственную персону, замахнувшуюся на него? Что оставалось ему тут делать другого, как не бежать и постараться умилостивить носителя такого щита приношениями всего, что имеет. Благодаря именно первой неожиданности такого (теперь с детства привычного нам) явного призрака и прошли через все средневековье в Европе и Азии, вплоть до наших дней, легенды о «магических зеркалах», как о чем-то, посредством чего можно все увидеть, хотя поводом к ним и послужили только первые впечатления от этого простого прибора, как обладающего, по толкованию магов, волшебными свойствами. И вы сами понимаете, что мирная научная экспедиция с такими серебряными щитами на левой руке и мечом в правой, когда вольное шаманство еще повсюду процветало, а мелкие властелины были еще более суеверны, могла проехать куда угодно, вызывая лишь содействие и помощь.
Только этим и можно объяснить, каким образом в бытность свою принцем, Юлиан мог добраться, как говорят, до Лютеции Парисиев, теперешнего Парижа (а еще ранее того, до Орлеана) и откуда мог доехать по Луаре на самоизготовленных судах и до Французского Назарета (Saint Nazaire), что могло подать начало евангельскому мифу о том, что «Иисус Христос» был родом из Назарета. НО, даже и побывав в «Святом Назарете» в устье Луары, Юлиан мог видеть только как солнце заходит в Атлантический океан, а плыть по нему в безбрежность в погоню за заходящим солнцем ему было невозможно. Пришлось ехать назад с разочарованием.
А возвращение берегом моря через Канну Галльскую (теперь город Cannes близ Ниццы), откуда действительно он мог вывезти в Византию виноградную лозу и установить там виноделие, как праздничное угощение, могло породить миф и о Канне Галилейской, где «Спаситель», будто бы, превратил воду в вино, пережиток чего и сохранился в обряде причащения вином и хлебом.
Понятно, что такие результаты его погони за заходящим солнцем, хотя он и не поймал его, сделали Юлиана знаменитым и, получив в 361 году Велико-Ромейский трон, он не усидел на нем более 2—3 лет и отправился таким же способом на восток, чтобы приветствовать восходящее там на небе солнце. Дошел ли он до Инда — неизвестно, так как древнее повествование оставляет его, на этот раз по-видимому, уже действительно, где-то в Фарзистане, между Бендер-Буширом и Бендер-Аббасом, на восточном берегу Аравийского залива, может быть, даже на обратном пути из Индии, удостоверившегося, что солнце и восходит тоже из океана, который таким образом обтекает всю сушу.
На этом возвратном пути он, — говорят нам старинные историки православной церкви, сделавшие из него вместо основателя христианства — отступника от него, — и был поражен невидимою стрелою, а его полководец Иовиан (т.е. Юпитерец) поехал на родину один, но тоже умер, не доехав даже до Европы, где воцарились тотчас же на Западе — Валентиниан (363—375), и на Востоке, в Царь-Граде, упорный арианин Валент (363—378).
Но из сопоставления легенд выходит, как я уже показывал в VII томе, что Иовиан и спутники просто бросили в Фарсистане безнадежно заболевшего Юлиана и возвратились домой, но Юлиан, так сказать, в первый раз воскрес из мертвых и через 5 лет возвратился домой весною 368 года.
Что было делать Валенту? Почтительно уступить ему свой трон или объявить самозванцем и отделаться казнью? Валент выбрал последнее и даже применил очень мучительный по своей продолжительности способ казни — столбование, причем, конечно, не употреблялось никаких дорогих по тому времени гвоздей, а заломленные за спину руки обвиненного привязывались простой веревкой к крестообразной перекладине вверху столба и человека оставляли так висеть, на заломленных за спину руках (как впоследствии при пытках на дыбе в древней Руси), пока не обеспамятеет, а тогда ему перебивали бедра.
По преданию, сохранившемуся во всех евангелиях, на верху этого креста-дыбы была прибита еще доска с насмешливой надписью «Царь иудеев» (т.е. богославцев) на греческом, латинском и еврейском языках, но вдруг произошло сверх-полное лунное затмение 21 марта 368 года, когда яркая лунная ночь, тотчас после полуночи, сменилась во всей империи непроглядным мраком. Перепуганная стража разбежалась от креста (который был скорее всего в самом Царь-Граде, а не в Палестинском Эль-Кудсе), считая это проявлением гнева божия за несправедливость, а сторонники Юлиана сняли его измученного с дыбы и спрятали где-то по-видимому у сочувствующих ему славян, чем евангельский миф о «Христе» и кончается.
Валент царствует неблагополучно еще 10 лет, все время теснимый вест-готами, т.е. юго-западными славянами, сторонниками Юлиановых идей и погибает во время бегства от них под Адрианополем в 378 году. На его место садят Великого Богодарованного (Феодосия Великого по-гречески), который, очень возможно, и был сам Юлиан, живший до 378 года у балканских славян, и под руководством его в 381 году Царь-Градский Вселенский собор отлучает ариан и запрещает совсем свободное шаманство. А в 395 году, благодаря смерти Феодосия, в первые месяцы Аркадия и Гонория, по-видимому, произошло новое оживление арианства, и вот тотчас же гремит Апокалипсис на земных царей, считающих «Христа» умершим, и предвещает его «второе пришествие» на облаках небесных к 400 году нашей эры.
Действительно, случайно ли это совпадение — смерти «Богодарованного царя» и вышедшего почти вслед за ним Апокалипсиса? Не является ли «Великий Богодарованный» самим Юлианом, вторично воцарившимся после низвергнутого им своего врага Валента? Невольно хочется ответить: да! В этом случае было бы понятно и то, почему этот двойник исключен а перечислении Ахеменидов и Парсакидов, как видно из таблицы.
Вся история Юлиана, как она изложена здесь у меня, конечно, очень похожа на роман, но разве менее похожи на роман описания деятельности почти всех великих людей, создававших после себя эпохи и оставивших о себе мифы?
В данном случае мне важны не детали этого мифа, а выяснение причин возникновения зендского мифа об Ормузде и Аримане, как о силе добра и силе зла, борющихся между собою. С нашей точки зрения эта дуалистическая философия развилась не как отвлеченное размышление какого-то древнего философа, похожего на Гегеля или Шопенгауэра, а вызвана реальными событиями.
Выходит, что начало представлению об Ормузде —Основе Света и добра — дал Юлиан, имя которого и значит Солнечный, а начало представления о творце мрака и зла — Ариа-Мане — дал арианин Валент. Этот Ариаман-Валент пытается замучить Ормузда-Юлиана на дыбе, а его спасает затмившийся месяц и принимают к себе Вест-готы и в конце концов сажают его на престол под прозвищем Великого Богоданного Феодосия, считая его бессмертным. Но вот в 395 году «Бессмертный» умирает и провозгласившие его бессмертие осмеяны арианами, вновь ставшими у власти, но не сдаются.
Автор Апокалипсиса, уверенный, что эта смерть, как и прежняя на дыбе, не настоящая, рисует его возвращение — так называемое «второе пришествие» — на облаках небесных и гибель всех не верящих в него.
В Апокалипсисе, написанном осенью 395 года, впервые художественно вырисовывается дуалистический принцип в природе, в виде борьбы солнца (Юлия по-гречески) — единородного сына божия, с заслоняющими его посланниками сатаны — грозовыми тучами.
«И произошла на небе война, — говорит автор в 12 главе. — Богоподобный и гонцы его (светлые облака) воевали против Дракона, а Дракон и гонцы его (темные облака) воевали против них, но не устояли и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был (в символе темных туч) великий Дракон, древний змий, называемый дьяволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю (за горизонт) и гонцы его (тучи) вместе с ними. И услышал я громовый голос, говорящий на небе:
— Теперь настало спасенье и сила и царство бога нашего и власть Христа его, потому что низвержен клеветник братьев наших, клеветавший на них перед богом день и ночь. Они победили его кровью Овна и словом своего свидетельства, потому что они жертвовали за него душою своею. Итак, веселитесь небеса и все, живущие на земле и на морях, потому что к вам сошел дьявол в сильной ярости, зная, что не много уже остается ему времени» и т.д. и т.д.
Ну, разве не видно уже тут того зерна, из которого развилась затем вся дуалистическая мистическая философия, закончившаяся только в недавнее время?
Отсюда видно ясно, что миф о Зрителе-Звезд — Зоро-Астре — возник уже в средние века нашей эры, и в основе его лежит Апокалипсис Иоанна «Златоуста», как начало астрологии.
Пойдем теперь и дальше. В разбираемом нами теперь отожествлении — Юлиан-Ормазд-Дарий — мы видим, что и Дарий отожествляется здесь с Юлианом. Но опять древняя знаменитость. Отец наших клиноведов Раулинсон, как мы видели в главе III, нашел это имя даже на Месопотамской скале, около селения Бизутуна, написанное смесью славянских, французских, греческих и латинских слов:
«Я, Дарий, князь великий, князь князей, князь Парси, князь областей Юстаспа, ребенок Арсама, внук Ахаменуса сказал: «мой отец — Юстасп, отец Юстаспа — Арсам, Арсаму отец — Арье-Рамн, Арье-Рамну отец Циспис (Teispis), Циспису отец Ахаменис, чего ради мы называемся Ахеменидами».
А далее над фигурами его лежащих пленников:
Над 1-й: «Это Гомад Маг, одурачивавший, говоря: «Я Берди (или Перди, у греческих классиков Смердис) сын Кира, князь».
Над 2-й: «Это Атвин, одурачивавший, говоря: «Я князь Уози (Хозистана)».
Над 3-й: «Это Надыдабир, одурачивавший, говоря: «Я Неб-укодра-царь Набонтей (Набонтад) князь Бабиро (вместо Вавило)».
Над 4-й: «Это Фраортис, одурачивавший, говоря: «Я Ксетвид Уосударева (Государева) дома князь Мадьи (т.е. Мадьяр)».
Над 5-й: «Это Шерди, одурачивавший, говоря: «Я Уменис, (Хеменис) Уозии (Хозии-Хозарии?) князь».
Над 6-й: «Это Цитвадакм, одурачивавший, говоря: «Я князь Асгардии, Уосударева дома».
Над 7-й: «Это Юсдад, одурачивавший так: «Я Берди (у греческих классиков Смердис) сын Кира, князь».
Над 8-й: «Это Арак, одурачивавший, говоря: «Я Неб-укодна-царь, Набонтей (Набонтад) князь Бабиро (вместо Вавило)».
Над 9-й: Это Фрад, одурачивавший, говоря: «Я князь в Марге, в Азебейджане».
Над 10-й, в остроконечном калмыцком колпаке: «Это Марук, Сак».
Я обращал уже внимание, что эта надпись сделана не местным жителем, так как в ней нет ни одного местного слова, а смесь исковерканных слегка славянских, греческих, латинских и даже французских слов и вся она безграмотна. Теперь посмотрим на нее и по содержанию.
Прежде всего, она сама себе противоречит: сначала Дарий, т.е. император Юлиан, действительно бывший в Иране, дает себе родословную из двух человек Ахеменида-Безбрачника и Арсама (Марсианца), совпадающую с генеалогией классических источников (табл.    Колонка II и III), только Камбиза он называет Арсамом-Марсианцем. А потом он же сам повторяет эту генеалогию, давая себе уже 5 предков-царей (табл.   Колонка I), из которых Юстасп по-гречески значит Арий-Романский.
Но это еще ничего не значит, и вспомнив, что мифический Александр Македонский, списанный с того же Юлиана (как я показал в VII томе), путешествовал в этих же самых местах и даже женился на персидской княжне Согдиане, мы могли бы только считать эту находку Раулинсона за подтверждение наших выводов и даже установить, что ездя по разноязычным странам, Юлиан и выработал себе тот оригинальный язык из смеси славянских, греческих, латинских слов, который мы привели в главе III, буквально воспроизводя надпись. В таком случае ее пришлось бы отнести примерно к 362 году нашей эры, и это даже подтвердило бы уже и ранее высказанное мною мнение, что Вратами-Божиими называлась накануне средних веков арианская церковь, или, вернее, специальные места ее пилигримства: итальянский Рим, где упал с неба метеорит Sanctus apostolus dei Petrus, т.е. Святой посланник божий Камень, или храм при жерле Везувия, этот жертвенник земли, с которого возносился вечный огонь к небу, и что Навугодоносором (т.е. первично Неб-угодным-царем) назывался у славян Великий Римский Понтифекс верховный глава арианской церкви, переименованный после ее реформы в папашу-папу.
Но, к сожалению, приписать Бизутунскую надпись современнику Юлиана трудно. В ней над девятым самозванцем, приведенным к Дарию-Юлиану с веревкою на шее, написано: «Это Фрад, одурачивавший, говоря: «Я князь в Марге, в Азербейджане (т.е. в Мараге, в Азербайджане)». Но Фрат, как мы видели, есть только другое прозвище самого же Юлиана (табл.    Стр.   ), как же могло случиться такое смешение, если она написана по его приказанию его же современником?
Да и могла ли быть при Юлиане клинописная азбука, которая, как я уже говорил, представляет не самостоятельное изобретение, а первый человеческий шифр, предполагающий уже такое распространение первичной еврейско-латино-коптско-греческо-славянской письменности, что понадобились специальные значки для производства таинственной переписки и для вычерчивания надписей на плитках и камнях, где комбинации клинышков удобнее было делать резцом, чем выцарапывать сложные фигурки обычной азбуки.
А если кто-нибудь возразит мне: «Зачем кому-то понадобилось делать на скале картинку суда Юлиана над противниками, когда его путешествие по этой  стране было давно забыто?». То я отвечу на это, что картинка и не относится к его путешествию.
Ведь суд Юлиана над врагами его веры отражается, даже и теперь, на картинках католических храмов не только на берегах Босфора, но и во всех христианских городах Америки, где тот же Юлиан изображается в виде евангельского Христа, судящим живых и мертвых. Так почему же какой-то наивный художник из несториан, обладавший лишь неразвитыми представлениями о Христе и помнящий еще, что он был «Дарованным царем», не мог изобразить его суд в том первобытном виде (рис.   ), в каком нам доставил его Раулинсон? Взгляните в первом томе «Христа» на старинные наивные иллюстрации к евангелиям и скажите, чем эта картинка (рис.   ) хуже их? Ведь с ней даже и сам бог отец, совершенно как на средневековых христианских рисунках, смотрит с неба.
Установив в предшествовавшей главе тожество Дария с основателем первичного христианского богослужения, посмотрим теперь на его обычную историческую характеристику.
Дарейос (Δαρείος), по-гречески Дарайя — Бахус или Дарайя — Богус (Daraia-Vahus), причем V произносится как греческое β (средний звук между Б и В), он после смерти Камбиса и убиения Смердиса претерпел и преодолел ряд восстаний и, укрепившись снова, отдался культурной деятельности. Он раздели, — говорят нам, — страну на наместничества, устроил Суэцкий канал, присоединил (подчинил) храм в Городе Святого Примирения (Иеру-Салима по греко-еврейски), что в богославной земле (а это можно связать с переносом столицы при Константине в Царь-Град). «Всякий желающий  да идет туда… И всякому оставшемуся в других местах, где бы он ни был, да помогут идти жители того места серебром, золотом и скотом…»
Затем и здесь описывается, как встали все служители культа и пошли строить храм в указанном месте, причем перечисляется целый ряд, конечно, совершенно фантастических или аллегорических имен. А потом начинается третья глава довольно любопытно:
«Когда собрался весь народ в Городе Святого Примирения (Иеру-Салима по греко-еврейски), встал Иисус, сын Бого-Святого (или даже Бога Святого) и братья его священники, и Зритель Врат-Господних (Зоро-Бабель), сын Салати-ила (т.е. Богопосвященный) и соорудили сначала жертвенник богу Богоборца, чтоб приносить на нем жертвы… А храму Господню еще не было положено основание (Ездра I, 3, 6)».
Но жители той страны, устраненные от постройки, стали мешать ее осуществлению, и даже обвинили строителей в мятеже. Так ничего и не вышло, вплоть до воцарения Дария, т.е. по нашему сопоставлению Юлиана, при котором и было введено христианское богослужение. Тогда снова принялись за постройку и храм, наконец-то, — по словам Ездры, — был окончен в день 3 Адара на 6 году Дария (Ездра I, 6, 15).
Здесь все было бы хорошо, если бы не одно обстоятельство. По хронологии, принятой в библейской истории, возобновление храма пришлось уже не на время царя Асы, иначе Иисуса, иначе Юлиана, а через 425 лет после воцарения последнего в 365 году, т.е. закладка произошла около 786 года. При этом, если храм действительно строился 40 лет, т.е. окончился около 826 года, то это дает для Кира уже сопоставление с Карлом Великим, вместо Юлиана…
Но здесь злоупотребили только именами Дария и Кира. В самом рассказе Ездры говорится, что он описывает не первую, при Константине и Юлиане, постройку, а возобновление разрушившегося давно к тому времени первого «дома божия», и все недоразумение заключается лишь в том, что автор Ездры списал второе построение «храма Господня» при Каролингах в Риме с первого построения его в Царь-Граде при Юлиане, оставив в рассказе прежние прозвища царей, и уже сделав их персийскими из паризийских (т.е. французских) царей.
А другая библейская книга «Суд божий» (по-еврейски Даниил) явно представляется не одним связным сочинением, написанным единолично, а простым сборником нескольких отдельных мифов.
В третьей ее главе мы имеем тут совершенно особый миф, отнесенный автором или позднейшим редактором ко времени властелина со славянским именем Небоугодный царь (НБ-УКДН-ЦР по еврейской транскрипции с выпуском всех внутренних гласных букв). Он будто бы сделал огромного истукана в долине Кругового Обращения в стране Врат-Господних и велел ей поклоняться. Но юноша-богославец Суд-Божий (Даниил) и три его товарища отказались. За это они были брошены в огромную «Огненную печь», раскаленную в семь раз сильнее, чем обыкновенно, но остались в ней целы и невредимы, вследствие чего Небо-угодный царь уверовал в «бога истинного»
Рассказ этот, в котором истукан в долине Кругового Обращения, т.е. Зодиака, вероятно, огромная комета, мог быть составлен лишь после изобретения огромных доменных печей для выплавки железа, так как мысль о четырех человеках, брошенных в обыкновенную печку, в которой они вдобавок еще свободно гуляли, не пришла бы до этого времени никому в голову. А вдобавок к этому, и сама печь фигурирует тут как нечто всем известное без пояснения ее устройства.
Но доменные печи появились лишь в средние века и прежде всего в Буда-Пеште, что значит Буды-Пещь, т.е. печь, изобретенная Будой (иначе Бладой), будто бы братом Аттиллы, между 433—435 годами нашей эры. Около этой невиданной до тех пор «Огненной пещи», благодаря которой Буда-Пешт и до сих пор называется по-немецки Ofen, т.е. Печь, и возник железопромышленный город, и она же, можно думать, дала повод к возникновению мифа о брошенных в нее юношах. А так как дело было в славянских землях, то понятно становится и славянское название Властелина Небо-угодный царь.
Но доменных печей и до сих пор нет в Иране, и значит, легенда эта возникла среди Юго-западных славян.
В четвертой главе той же библейской книги изложен совершенно самостоятельный миф, как тот же (или, может быть, уже иной) Бого-угодный царь (НБ-УКДН-ЦР) по предсказанию Даниила, возгордился и за это потерял рассудок, вообразил себя быком, стал есть траву, лизать росу, но в этом печальном положении смирился, за что обратно получил рассудок и восхвалил всемогущего бога.
В главе пятой изложен опять ничем не связанный с предшествовавшим миф о каком-то другом царе, опять со славянским прозвищем Большой царь (БЛША-ЦР по еврейской транскрипции без внутренних гласных), во время пира которого появилась на ограде чертога Властелина (т.е. на небе) огненный палец, начертавший слова МЕНЕ МЕНЕ ТЕКЕЛ У ПАРСИН. И я уже показал, что это было грозное появление кометы Галлея весною 837 года при Людовике Благочестивом перед распадением Ново-Римской империи Карла Великого.
В шестой главе опять изложен совершенно независимый рассказ, отнесенный автором к царствованию Дария царя Мадьярского, и нам нет никакой причины искать корней это сказки в событиях, имевших место в жизни императора Юлиана. Посудите сами, что тут исторического?
Начинается дело с нелепо придуманного автором указа от имени этого Дария, сделанного по лукавому совету придворных, чтоб в продолжение 80 дней никто не смел никого ни о чем просить, кроме него, Дария, под страхом быть брошенным в яму, где содержались львы. А Даниил продолжал каждый день молиться богу. Лукавые придворные донесли на Даниила, и Дарий, хотя и любивший Даниила, должен был во исполнение своего слова бросить его львам, так как царское слово ненарушимо. Но он надеялся, что бог спасет юношу, что и вышло. Львы только ласкались к Даниилу. На другой день царь приказал, наконец, его вынуть и бросить взамен него оклеветавших его придворных, которые и были моментально растерзаны львами. Понятно, что такой рассказ, напоминающий некоторые из «Житий Святых» мог быть в средние века навязан какому угодно фантастическому царствованию и какому угодно царству.
Даже и астрально нельзя тут ничего придумать осмысленного, хотя на небе и есть созвездие Льва и Львенка. Может быть, дело идет о неудавшемся предсказании лунного затмения в созвездии Льва?
В таком же роде и все остальные в этом сборнике средневековые сказки, из которых, кроме уже разобранного нами мифа о комете Мене-Факел-Фарес, интересен с бытовой точки зрения только еще один рассказ, приведенный во второй главе, о том, как юноша «Суд-Божий» напомнил Небо-угодному царю (НБ-КДН-ЦР) его сон о гигантском истукане с золотой головой, с серебряными грудью и руками, с медным животом и бедрами и с глиняными коленями, который разрушился от камня, брошенного в его голени невидимою рукою. Это — с нашей точки зрения является лишь своеобразным рассказом о метеоритной катастрофе 16 июля 622 года, заставившей часть населения отделиться к агарянству от Велико-Ромейской теократии, якобы заранее предсказанной мифическим очевидцем-пророком.
Или же этот рассказ возник после захвата Италии Теодорихом Готским по поводу метеоритной катастрофы на Палатинском холме в Италии, давшей повод постройке храма во имя Святого божьего посланника Камня (Sanctus Apostolus dei Petrus по-латыни), и пилигримством туда совершающимся даже и теперь, хотя камень,  лежавший там и вначале, по классическому преданью был с развитием просвещенья убран еще в средние века и заменен изображением человека. Очень возможно, что и самое название города Римом возникло от вида двух главных метеоритных осколков, напоминающих фигуры носорогов. Благодаря тому, что носорог по-еврейски носит два названия Рам и Рим, и возник, вероятно, рассказ об его основании Ромулом (т.е. малым носорогом) и Ремом (взрослым носорогом). И мы видели в V  томе, что основание Рима произошло совсем не в глубокой древности, а в начале средних веков, и очень может быть, что катастрофа совершилась именно вечером 30 сентября 395 года, так какавтор Апокалипсиса пишет об этом дне:
«Раздался из Небесного храма от престола (божий) громкий голос:
— Свершилось!
И произошли молнии, громы и голос и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле. Такое землетрясение! Такое большое! И город великий распался на три части, и города язычников пали и великие Врата-Господни (Вав-Илон по-еврейски) вспомянуты были перед богом, чтобы дать им чашу вина божьего гнева. И всякий остров убежал, и гор не стало, и град (камней) величиной в талант упал с неба на людей и ругали люди бога за повреждения от него, потому что они были велики (Апок. 16, 17—21)».
В VI  томе этого моего исследования я уже объяснял метеоритною катастрофою в Аравии начало агарянской эры Геджры, т.е. в переводе на русский язык «Эры Панического бегства» 16 июля 622 года и связанных с нею ежегодных пилигримств преемников агарянства магометан к осколкам хранящегося в Меккской Каабе метеоритного камня, брошенного архангелом Гавриилом. Отсутствие метеоритных цирковых выбоин в Аравии я объясняю тем, что главные массы гигантского метеорита упали в Красное море. Но с тех пор положение изменилось, через год после напечатания моей книги ожидаемые мною метеоритные выбоины были найдены. Вот карта их расположения (рис.  ) и вот описание открытия.
.
Карта
.
Я задавался тогда также вопросом: неужели не осталось никаких воспоминаний об этой катастрофе в средневековой литературе? Теперь я обратил внимание на пророчества и мне удалось разделить их на два типа.
Первый тип представляет подражания Апокалипсису, второй — просто грозит страшной катастрофой, вроде землетрясения, но сложнее:
«Близок великий день властелина, — говорит пророк Сафония (1, 14), — близок и очень скоро наступит! Уже слышен голос его, дня гнева, скорби и бегства, ужаса и опустошения, день тьмы и мрака, день облака и мглы, день трубы и боевого крика против укрепленных городов и высоких башен. Я столплю людей и они будут ходить как слепые, и разметана будет кровь их по земле, и тело как помет (1, 17)».
«Газа будет покинута, и Аскалон опустеет, жители Аздота будут прогнаны среди белого дня и Экроп искоренится. Горе жителям приморской страны, народу Критскому! Слово бога-Громовержца против вас, хананеи, земля Палестинская. Я погублю тебя и не будет у тебя жителей. И будет приморская земля пастушьим жилищем с колодцами и дворами для стад (26)».
«И вы эфиопяне будете избиты моим мечом». «Он протянет руку свою на север и уничтожит Ассура и обратит Ниневию в развалины, в место сухое, как пустыня (откуда видно, что и Ассур, и Ниневия считались на севере, а не на востоке). И покоиться будут среди ее стаи зверей всякого рода, даже пеликан и дикобраз будут ночевать в резных ее украшениях, и голос их будет раздаваться из ее окон. Разрушение обнаружится и на дверных столбах, так как сорвана будет их кедровая обшивка.
Вот чем будет город торжествующий, живущий беспечно, говорящий в своем сердце: Я только один на свете, и кроме меня никого нет!
Как он стал развалиною, логовищем для зверей! Всякий проходя мимо него только просвистит и махнет рукой (2, 15)».
Окончание этого пророчества переписано уже прямо из Апокалипсиса и потому не имеет реального значения, но если мы допустим, что тут, как в большинстве библейских пророчеств, в виде предсказания обрисовано, хотя и в сильно преувеличенном виде, уже случившееся, то нельзя не видеть, что это случившееся было более всего похоже на действие воздушных волн от метеоритной катастрофы, выбоины которой найдены и описаны в  Сибири проф. Куликом и даны на нашем рисунке.
(рис.    )

32

Глава Х
Ономастическое сравнение первого периода Парфянских Арсакидов с их вторым периодом. Параллелизм в обоих.  Странная ономастика последнего отдела партенидов (Вологецы), хронологические параллелизмы второго периода Сассанидов со вторым периодом Велико-Ромейских царей.  Хоз-Рой справедливый — азиатское отражение Юстиниана. Омайяды и Меровинги, Аббасиды и Каролинги. Гарун-аль-Рашид — азиатское отражение Карла Великого. Все старинные сведения об арабских государствах в Азии — испанского происхождения.
.
Нам говорят, что в период лет за двести на месте какой-то «Персии», совсем не похожей на современный Иран, находилась исчезнувшая потом без следа Парфения или сокращенно Парфия. Но Парфения (Παρθενια) есть слово греческое, и значит просто: девичество, и парфяне (Παρθενоι) значит просто: девицы или девственники. Значит и цари Парфян, господствовавшие в этом исчезнувшем с лица земли царстве амазонок (хотя историки и помещают их не тут, а в Скифии) должны именоваться в переводе на русский язык царями девственников, т.е. монахов.
И интересно, что эти цари девственников — если верить сказаниям, — были вдобавок преемниками династии Ахеменидов (первоначально Агименидов) имя которых происходит от греческого слова агименей, т.е. безбрачник, тоже девственник. Но как же могли девственники или безбрачники  составлять целые династии если даже царство их и было «не от мира сего»? Ведь это могло случиться лишь в том случае, если они названы такими именами не потому, что сами не женились, а потому, что поощряли монашество в служителях своего культа.
Откуда же дошли до нас известия о «царях девственников»?
Ответить на это не трудно.
В предшествовавших главах мы уже видели, что одна и та же Велико-Ромейская династия первых преемников Диоклетиана дошла до нас в десятках вариантов, и что ее присвоили себе в начало многие народы. И это совершенно понятно с этно-психологической точки зрения. В аристократический период всякой государственной истории считалось огромным достоинством иметь за собой длинную преемственность знаменитых предков. Разве и у нас большинство княжеских фамилий не производили себя от мифического Рюрика и не называли себя Рюриковичами. Разве евангелист Матвей, составляя родословную евангельского Христа, не начал ее с Авраама, а евангелист Лука не довел ее до Адама и даже до сотворившего его бога? Так почему же и различным средневековым христианским князьям, поручавшим придворному хроникеру рассказать свою генеалогию, не доводить ее до первого царьградского кесаря Константина «Великого и Святого», присвоивши себе таким образом в передки весь первый период ромейских теократических властелинов, различные династии и повторили его как эхо, много раз на разных языках.
А так как в древности никаких паспортов и обязательных крестильных имен не было, а существовали только прозвища, иначе звучавшие на разных языках, и часто даже менявшиеся на том же самом языке в течение жизни при каких-нибудь особенных подвигах (вроде того, как русский полководец Суворов после успешного похода на юг превратился в графа Таврического), то нельзя удивляться не только тому, что все первые ромейские императоры оказываются повторениями в различных средневековых родословиях, но даже и тому, что им даны в них различные национальные прозвища.
Ведь перевод чуждых имен на иные национальные языки был тогда неизбежен, так как все иностранные имена звучат дико и даже смешно для незнающего их человека и полуграмотный сановник средневековых государств, не способен был даже и выговорить их, не перековеркав и не рассмеявшись. А в результате, при последующем некритическом сопоставлении этих вариантов, неизбежно произошло раздвоение, растроение, расчетверение и т.д. личностей и состоящей из них династии первых ромейских императоров.
Вот почему нельзя было бы удивляться даже и тому, если б самый замечательный из них — великоромейский император Юлиан, давший начало мифу об евангельском Христе, оправившись от летаргического обморока при столбовании его в 368 году и воцарившись вторично после поражения и смерти Валента в 378 году, получил бы затем уже прозвище Великого Богодарованного (Феодосия Великого по-гречески), и благодаря этому раздвоился бы даже в той династии.
Об обычае аристократов или вернее, лезших в аристократию отличенцев, я напоминаю теперь читателям исключительно для того, чтоб объяснить такие случаи древних генеалогий, когда у династии первых ромейских властелинов оказываются длительные продолжения, уводящие нас в средние века и приводящие к каким-нибудь иностранным государствам.
Из только что разобранных нами вариантов псевдо-иранских династий, две имеют такие продолжения. Это Аршакиды (т.е. Арх-шахиды) и Сассаниды (т.е. вооружители), и потому естественно является предположение, что желая произвести себя от «римских императоров», как русские старинные князья от Рюрика и норманнов, они переписали себе в предки преемников Диоклетиана. Но до какого поколения довели они такую кооптацию, и с какого поколения начинается у них самостоятельность?
Начнем с царей «девственников».
Посмотрим на ономастику.
Взглянув на таблицу 1, мы видим, что родоначальником первого их периода является Ар-шах (клинописный Ар-Шаку), т.е. Архи-шах, и это приводит нас к Диоклетиану, со времени которого (284 год) начинали свое летоисчисление ариане. Тогда Тири-датом, т.е. Тиародателем будет Арий, и Арта-баном — Констанций Хлор. А Константин Великий олицетворяется в Приапите — Многоплодном; Митроодатель-Митридат I обнаружится в Иоанне Златоусте и т.д., как показано на правой стороне таблицы II. Затем мы видим в начале второго периода Партенидов-ар-шакидов Орода I (-31, -81), но это лишь особое произношение  имени Herod, по-русски Ирод. И вот, одновременно с Иродом I, жившим якобы в Персии (по первоисточникам в Паризии), мы видим, в обычной Римской истории Ирода Великого (-62, -4), но только не в Персии, а в «Галилее и Самарии», как соправителя Октавиана Августа, и это Ирод, — говорят нам, — построил великолепный храм в «Иерусалиме». Но я уже показал в I томе, что Октавиан Август есть ни кто иной, как Константин I (306—337), и что Галилея была галлия, а Самария — Римская область. Значит и Ирод (иначе Ород) был или соправителем Константина I, или он сам лишь под другим прозвищем (Ирод значит Герой).
Но что же здесь вышло? Вместо того, чтоб идти далее, «династия архишахов в царстве девственников», начавшись с Константина I вернулась вспять к тому же самому времени Константина I.
Сравним и далее ономастику. Вот она на таблице II. И что же мы видим?
Во второй строке Фрату I соответствует Фрат IV, а в шестой строке Арта-бану II соответствует Арта-бан III, причем обозначения этих имен числами I, II, III,IV конечно, приделаны уже потом. Одного этого совпадения и имен их строк в перечислении достаточно, чтоб по теории вероятностей заподозрить копировку. А далее идет и подтверждение такого предположения: в пятой строке Фрат первого периода заменен Веноном во втором периоде, да и в девятой строке то же самое. А остальные разноименные представители расположились параллельно между указанными совпадениями.
Припомните основы теории вероятностей, нарочно данные мною в начале главы… и вы сами поймете, что сомневаться в плагиате второго периода с первого здесь невозможно.
И кроме того, считая, что оба периода представляют две вариации преемников «Константина Святого», льстиво вставленные в родословие какого-то из средневековых государей, мы можем отожествить их схематически с Ромейскими властелинами от Константина и Констанция II, до разделения империи в 395 году нашей эры, как показано на правой стороне нашей таблицы.
Что же касается до продолжительностей каждого из приведенных нами последовательных царствований в левой и правой части таблицы, то и тут обнаруживается не беспорядочная путаница, а систематический сдвиг на одно царствование, начиная со второй строки. И даже видно, почему: в эту строку по ошибке поставили 7 лет, вместо 38, а 38 лет поставили строкой ниже и так далее до конца.
Сделав соответствующие поправки (как показано на таблице… косыми черточками и перенеся поправленные времена последовательных царствований на диаграмму (рис.   ), мы получаем очень хорошо выраженный параллелизм первого периода царей-девственников со вторым. И тут же отмечаем мы еще новое интересное совпадение, которое тоже не может быть «случайно случившимся случаем» по теории вероятностей. Здесь Митродатель II (-124, -88) из девственников Архи-Шахидов одноименен и синхроничен с Митридатом Великим (-120, -83), понтийским царем, героем трех «Митридатских войн с римлянами». Но ведь этого одного достаточно, чтоб отожествить миф о древнем Понтийском царстве, с мифом о царстве Девическом (Парфянском).
Перейдем теперь и к третьему отделу псевдо-династии Архи-Шахов «Девичествующего царства». Это династия Вологецев. Т.е. Волгецов или Волжцев, созвучно с Волгарями-Болгарами и Волгарями-Валахами (табл. I). В ней пять царей названных прямо Волгецами, один царь с греческо-славянским именем Митри-дат, и один — Хоз-Рой — созвучно с Хазарами русских летописей, (если не считать это имя испанским от Хозе и Roy т.е. Царь Хозе), и еще одно имя греко-венгерское — Арта-бан, т.е. истинный бан или пан.
Опять обнаруживается не Персия, а что-то вроде Болгарии.
Судя по тому, что предшествовавший средний период верховных царей у девственников окончился, как мы видели, Аркадием (Гот-Арезом) около 407 года (табл.   ), а династия Волгецов продолжалась, по их собственной хронологии 178 лет, она и началась вслед за появлением Апокалипсиса и отпадением Латинской части в начале VI века нашей эры и окончилась при Маврикии около 585 года. Отсюда мы приходим к заключению, что генеалогия их с прибавлением деяний, по образцу ромейских, была написана не ранее как в VI веке нашей эры во времена Византийского императора Юстиниана для кого-то из Балканских вассальных банов-панов и лишь потом по недоразумению отправлена «в Персию», вместе со всеми ее «панами».
Перейдем теперь и ко второму периоду уже разобранной нами в предшествовавшей главе династии Сассанидов Вооружителей, характеризовавшихся тем, что они не установили, а будто бы возобновили уже давно позабытую на земном шаре религию Зрителя Звезд — Зороастра —  т.е. по нашим сопоставлениям апокалиптическое христианство Иоанна Богослова или Златоуста.
Напомню сначала общепринятую до настоящего времени историю этого так называемого «Среднеперсидского царства Сассанидов».
Основал его, — говорят нам, — Арта-Ксеркс (т.е. Орто-Кесарикос, иначе: Прямо Кесарский, по первоначальной транскрипции), которого для отличия от первых трех безбрачников-ахеменидов — одни историки называют четвертым, а другие, стесняясь продолжать нумерацию царей 500 с лишком лет на чужих династиях, называют его снова Арта-Ксерксом I, а третьи, чтоб не путать, Арта-Широм I. Он, — говорят нам, — был родоначальником династии Сассанидов и царствовал будто бы от 226 до 240 года, после начала нашей эры.
Ликвидировав династию Селевкидов, будто бы основанную Селевком Никатором (т.е. Победным Потрясателем) в минус 312 году на развалинах недолговечной империи Александра Великого и, по словам самих историков, «морально представлявшую повторение старо-персидского царства», новый Арта-Ксеркс, т.е., виноват, Арда-Шир I, принимает титул «царя царей» и устанавливает вновь Зоро-Астрову религию первых Арта-Ксерксов. Его сын Сапор I (будто бы от 241 до 271 года, уже ко времени Аврелиана) является владетелем Армении (если она не смешана с Арамеей, т.е. Ромеей) и Сирии. Потом, — говорят нам, — римляне-ромейцы обратно отняли эти страны, а Сапор II (301—380) обратно отнял их у римлян, уже во времена первых преемников Константина I (это было как раз время основания императором Юлианом первичной христианской литургии в Ромее). Затем между 531—579 годами, т.е. как раз в разгар распространения библейских пророчеств и зловещих предсказаний Апокалипсиса, нам называют Хозроя Нуширвана, т.е. Справедливого. Этот  царь-Хозе азиатское отражение Юстиниана, его современника, — говорят нам, — был философ, старавшийся водворить в своей стране ромейское образование, развить земледелие и торговлю, упорядочить судопроизводство и администрирацию, совсем как в то же время Юстиниан, словно между ними был беспроволочный телеграф. Он, — говорят нам, — опять расширил границы «Персидского царства» от Инда до Средиземного моря к западу и от Иксарта до Счастливой Аравии — к югу.
Но все плоды его деятельности — увы! — погибли при его сыне Ор-Мазде IV (579—591). Внук и одноименец его Хозрой II (591—628) должен был, — говорят нам, — опять завоевывать Армению, Сирию, Малую Азию, Палестину и часть Египта. И если эта хронология верна, то при нем же в 622 году и произошла метеоритная катастрофа в Аравии, которая привела к возникновению агарянства, как особого ответвления христианского мессианства. Историки нам рисуют в то время «настоящие судороги персидской администрации». Властелины, — говорят они, — быстро сменяли друг друга, и так продолжалось до 636 года, когда «Среднеперсидское» царство распалось и началось правление «калифов», т.е. «наместников божиих». С нашей точки зрения Хозрой Нуширван был покровителем тогдашнего греческого мессианско-апокалиптического христианства и к тому же периоду должна относиться и суммерийская (т.е. самарийская, римская) культура в Ираке. А большая часть удивительных мифов о допотопном величии Месопотамии, под названием Ассиро-Вавилонии, скорее всего возникла уже на европейском Западе и, главным образом, в Испании в самом конце средних веков.
Мы видели уже (стр.   ), что первый период Сассанидов был скомпилирован с первого периода Велико-Ромейской династической истории от Константина I до возвышения Иоанна Златоуста, причем времена последних представителей Сассанидов оказались даже мало сдвинутыми хронологически, а времена первых сдвинулись значительно вспять, потому что соправители были приняты за преемников. Все это заставляет думать, что и второй период Сассанидов, если он не приспособлен в качестве предков к какой-нибудь средневековых европейских династий, должен обнаружить хотя бы некоторый синхронизм  со вторым периодом Велико-ромейской истории, т.е. со временем от Иоанна Златоуста до «Эры бегства» в 622 году, когда вместо «Хождения в Иерусалим» начали бегать на поклонение к осколкам метеоритного взрыва в Аравии.
И действительно, стоило мне только натолкнуться на эту мысль, как сейчас же сами собой представились и ее подтверждения.
Взгляните только на таблицу, где я сопоставил второй период псевдо-средне-персидских царей со вторым периодом царей ромейских.
Оба начались с момента распада империи на латинскую и греческую части около 400 года нашей эры и оба окончились временем «Эры Геджры», т.е. панического бегства и лишь помечена она вместо 16 июля 622 года, как считают теперь мусульмане, ровно на 10 лет позднее — тем же 16 июля, но уже 632 года. Ясно, что это одна и та же эра с ошибкой на 10 лет.
Некоторые концы и начала царствований (напечатанные жирным шрифтом) совпадают даже год в год. Но наиболее выдающимся совпадением (кроме конца обоих династий в катастрофе) оказалось здесь время царствования двух самых замечательных ее правителей — Великого Хоз-Роя Нуширвана (т.е. Справедливого) и Юстиниана, т.е. в переводе тоже справедливого. Действительно, имя Юстиниан или Юстин происходит от латинского слова Jus — право, справедливость, и значит Справедливый, как назывался он и по-славянски «Управда», да и к Хоз-Рою всегда прилагался этот же самый эпитет Хоз-Рой Нуширван, т.е. справедливый. А в добавок и самое его имя Хоз-Рой есть ни что иное, как мавританско-испанское произношение слова Иус-Рой (Jus-roy), т.е. Юстиниан, царь-Управда. Ведь переход начального Й в Х есть самое обычное явление в южных говорах. Припомните только, как Иосиф по-испански перешел в дон Хозе, как Иоган перешел в дон Хуана, да и  сам Езус в Хесу, и т.д. Такое сопоставление наводит даже прямо на мысль, что рассматриваемый теперь нами вариант велико-ромейской истории, сосланной потом в Персию, дошел до нас через средневековую Испанию, когда в ней господствовала династия Омейядов, т.е. Уподобленцев (римским царям). А это обстоятельство наводит и на еще более неожиданное сопоставление.
Ведь не только история Сассанидов-Вооружителей, но и история Омайядов-Уподобленцев (да и все наши сведения о средневековых «арабах» пришли к нам не из персидской Испагании, а из далекой от нее Испании, где омайяды властвовали, — говорят нам, — с 711 года и где в средние века находился самый яркий светоч европейской культуры на живописных берегах Гвадалквивира в плодородной и воспетой поэтами Андалузии. Еще с 572 года главный ее город Кордова, — по словам историков, — был местопребыванием готских епископов, но затем в 711 году Андалузия перешла к агарянтсву, усвоив еврейско-арабский богослужебный и литературный язык, что продолжалось и после уничтожения Омайядов, вплоть до 1031 года, т.е. до кануна крестовых походов на агарян. Ее столица — Кордова и теперь поражает остатками своего средневекового великолепия, и именно из нее, а не из Азии получили мы всю историю средневековой арабской культуры будто бы существовавшей до крестоносцев на азиатском ближнем Востоке.
Нам говорят, что династия Уподобленцев (Омайядов) пришла в Испанию в 711 году из Дамаска или Дар-Мешка, как его называют в Библии, но не слишком ли уж это далеконько?
Ведь имена ее калифов (табл.   ) лишь отчасти арабо-еврейского корня, и кроме того, тут имеются странные совпадения. Одним из первых Уподобленцев оказывается Мерван I (684—685), а последним Мерван II (744—750), которого низверг Аб-Асид Абд-Ал (т.е. Слуга Бога) Сафах. Но не напоминают ли вам эти Мерваны — Меровингов? И не кажется ли вам странным, что в том самом 750—751 году, в котором отец Езуитов, Слуга Божий Аб-Асид Абд-Ал-Сафах лишил трона последнего Меровинга? Ведь это же поразительное совпадение и имени, и года. И приходится ли тут историку ограничиться одним восклицанием:
—Случайно случившийся случай! — И идти спокойно спать.
— Конечно, нет! Тут остается только поступить так же, как я.
Увидев такое совпадение и хорошо понимая, что оно не может быть случайным по теории вероятностей, я тотчас же захотел подтвердить это ономастическое указание, сравнив династии омайядов с меровингами целиком по своему методу хронологических спекторов и уже предчувствуя, что тут окажется богатая жатва. И сопоставление обеих династий не обмануло меня.
И вот перед вами таблица….. На правой стороне ее приведены все уподобленцы — омайяды,  с левой стороны — все Нейстрийско-бургундские меровинги, и вы сами видите, что хронологические спектры обоих те же самые. И тут же мы видим, что это не копия друг с друга, а два варианта хронологической схемы для истории той же самой династии. Разницы в годах до двух единиц не нарушают тут тожества, так как монархине умирают и не вступают на престол обязательно в день нового года. А когда этого нет, то дробные остатки спереди и сзади можно или отбросить или счесть за полные годы. В первом случае получится всегда число на два года менее, чем во втором. Более же значительные отступления, которых здесь только два, приходится приписать ошибкам копиистов или поправкам позднейших редакторов.
Никакого сомнения тут не может быть. Обе династии — одна и та же. А разница деталей в обоих рассказах, раз они независимы, неизбежна. Уже давно отмечено, что, например, рассказы о каком-либо сражении в устах различных его участников не имеют ни одной одинаковой детали, кроме времени событий, да и то лишь пока воспоминания свежи, а затем и время запоминается лишь приблизительно. Поэтому нельзя придавать значение и тому, что, например, в истории Меровингов рассказывается, что «Пипин был назначен после ряда побед на место последнего Меровинга собранием франков в Суассоне», а в истории Омайядов, что Слуга Божий Отец-Асидов Сафах сам провозгласил себя в 750 году калифом после того, как разбил Мервина в кровопролитном бою за тридевять земель от Суассона около деревни Арбель в Курдистане. Первенство здесь должно быть оставлено за Суассоном уже по одному тому, что и сам рассказ об уподобленцах-Омайядах создался не на берегах Евфрата, а в Мавританской Испании. Не с Евфрата пришли Омайяды в Андалузию, а в лучшем случае во главе ариан вестготов с Дуная, колонизировав сначала Аквитанию (к северу от Пиринеев) под именем Тервингов, что одно уже напоминает Меровингов.
И только фантазии последующих историков «рассудку вопреки, наперекор стихиям», отослали их в богодарованный Багдад на Евфрате и вместо Австр-Азии в Азию.
Итак, уподобленцы-Омайяды никогда и не видали Азии. Это лишь особое название Нейстрийско-бургундских (т.е. французских) Меровингов.
А что же такое были Меровинги предшествующей эпохи, родоначальником которых был Клодиан, сын Царицы Морей и Носителя Земли Ферамонда (от Fero — несу и Munclus — мир)?
Предшественники Нейстийско-бургундских Меровингов, они должны бы уподобиться предшественникам Уподобленцев-Омейядов, т.е. последним Сассанидам.
Но большое количество соправителей 1-й эпохи (см. на общей таблице    ) и отсутствие одинаковых прозвищ здесь очень осложняет дело. Притом же есть признаки того, что 1-я эпоха Меровингов есть просто вариант 2-й эпохи, как видно из сопоставления на таблице. Мы видим, что ономастика обоих эпох тут та же самая, да и последовательность многих имен одинакова, если соправителей разных областей счесть за преемников и размещать их приспособительно. Однако эта необходимость приспособления лишает убедительности наше сопоставление и доказывает только, что вся «История Меровингов» составлена одним и тем же автором, а больше ничего.
Но тут есть совпадение много более интересное. После Пипина Короткого, низвергнувшего последнего Мервинга, появился во Фразии (по другому произношению Паризии) у Каролингов знаменитый Карл Великий (771—814). А после Абдул-Сафаха, низвергнувшего Мервина, у Аб-Асидов, — говорят нам, — в Персии (первично Парисии) появился знаменитый Гарун-аль-Рашид (т.е. Арианин Справедливый 786—809). Время обоих было то же самое: воцарился Гарун (иначе Аран и Ариан) лишь на 15 лет позже, а умер на 5 лет раньше Карла. Оба были в полном смысле современники, да и характеристика обоих одинакова.
Гарун, — говорят нам, — правил сначала счастливо, поощрял занятия науками, поэзией и музыкой, разукрасил Богоданный Баг-дад, ходил по нему перодетый, но последние годы его были омрачены подозрительностью и частыми казнями. И про Карля сообщают: «установил рейхстаг, созывал ученых, украсил свою столицу Ахен, но стал в конце концов жесток и казнил 4500 восставших на него саксов в Вердене».
Чем одна биография отличается от другой? Время обоих то же самое, дела те же самые, только имена мест различны.
Но об этом я буду говорить далее, а теперь ограничусь лишь уже сделанным мною констатированием того факта, что всю средневековую историю персидских, египетских и западно-азиатских калифатов мы получили не из Азии или Африки, или счастливой Аравии, а из счастливой, прекрасной Андалузии и из Астр-Азии, находящейся тоже в Европе, а не в Азии.
И из Андалузии же получили мы и лучшую часть так называемой «арабской», а на деле мавританской литературы и почти целиком всю средневековую научную литературу, начиная от алгебры, самое имя которой говорит о гебрах, иначе еврах (ηέβερ — Heber), т.е. жителях Иберийского полуострова и кончая астрономией, в которой ряд звезд и до сих пор носит мавританские названия: Альтаир, Альдебаран, Алькор, Мизар и т.д. А, вдобавок ко всему этому на астрономических картах начала эпохи гуманизма «персов» и «арабов» изображают всегда не их бурнусах и чалмах, а в виде испанских гидальго (рис.    )
Вся архитектура общественных зданий, а с него и ономастика «арабских» властелинов передней Азии совершенно те же самые, как и испанские. Единство архитектуры бросается само в глаза, вот хоть три примера ономастики.
Основателем испанской государственности, с которого, собственно говоря, и начинается серьезная история Испании, называют Абдур-Рахмана I Эль-Дахиля (755—786) из рода «Уподобленцев»-Омайядов. Он, — говорят нам, — бежал в 750 году в Испанию из города называемого Дымишек (ДМШК), что более напоминает дымившийся от доменных печей венгерский город Пешт (Буда-Пещь), а по-немецки и теперь Ofen — печь, чем Сирийский Дамаск, хотя и называемый теперь местными жителями тоже Дымишком. Да и самое имя Рахман совсем не азиатское, а латинское — Роман, т.е. римлянин.
Даже и с точки зрения простой путевки бегство любого «римлянина» с Дуная на Гвадалквивир правдоподобнее бегства его туда же из Бейрута — с противоположной стороны Средиземного моря. Взгляните только на карту! Сколько месяцев ему несчастному пришлось бы проехать и по морю, и по суше при тогдашних береговых путях сообщения, без компаса, на веслах и на парусах, и пешком, потому что на тогдашних судах нельзя было провезти ни лошадей, ни экипажи»! И каким образом этот несчастный сирийский «римлянин», чужой, усталый и измученный, не зная испанского языка, мог бы вместо того, чтобы наняться в Андалузии носильщиком, сделаться ее властелином! А ведь бежал он, — говорят нам, — совсем одинокий, вследствие уничтожения всего его рода!
И вот невольно хочется, бросив этот вздор, — отожествить его с его предшественником — испанско-мавританским полководцем тоже Абд-ур-Рахманом (т.е. Романом), напавшим на Бургундию и бежавшим обратно в Испанию, после того, как Карл Мартелл разбил его около города Тура в южной Франции в 732 году, всего за 18 лет до того времени, когда будто бы бежал из Бейрута, одноименный с ним несчастный основатель Кордовского эмирата, переименованного потом в наместничество (калифат по-мавритански).
И тут же мы видим, как его первоначальное латинское имя рОман, т.е. римлянин, обратилось в Абд-ур-Рахмана, т.е. в слугу Рима и приняло так называемый арабский. А вернее иберийский звуковой оттенок.
Затем, в числе наиболее замечательных испанско-кордовских калифов нам называют Аль-Мансора. Но совершенно такой же Аль-Ман-сор, абу-Джафер фигурирует, как Аб-Асид, в виде основателя города Багдада (754—775=20 лет), покровителя науки и искусства, и почти двойника Пипина Короткого (751—771=20 лет), австр-азийского императора (как называлась в VI—VIII веках восточная часть государства франков). Но ведб, Ман-сор совсем не персидское и даже не арабское имя! Это несомненно именно французское слово Monsieur — господин, произносящееся теперь мосье, а первоначально произносившееся монсер, как указывает сама орфография. Это то же самое слово, как и имя калифа Монсора. Относительно того, сто некий француз попал в Кордовские калифы удивляться н приходится, но каким образом какой-то другой мосье Жофруа (Мансур абу Джафар) попал в основатели роскошного Багдада в Месопотамии, если это было не во время крестовых походов, когда действительно французские рыцари строили города на Евфрате? Современником Каролинга Карла Великого (771—814) и его двойника в Багдаде Гарун-аль-Рашида (786—809) называют в Андалузской Иберийской хронологии тоже Эл-Гакама I (796—822), а современником этого иберийского Эл-Гакама II (961—972), покровителя наук и искусств является Оттон I (962—973) — основатель священной Римской империи франко-германско-славянско-мадьярских народов в 962 году. А имя Гакам есть тоже очень известное европейское. Припомните только норвежских королей Гаконов, но по старому произношению Hakan’ов , как они и пишутся до сих пор. И как раз Гакан Добрый  умер в Норвегии в 961 году, когда в Испании воцарился Гакам II (961—972).
Мы видим отсюда, что вся ономастика так называемых арабских наместников-калифов тожественна с ономастикой, находимой у испанских писателей Иберийского (т.е. мавританского, еврейского) периода тамошней культуры. И эта ономастика сохраняется и в первом периоде, сосланных в Багдад Аб-Асидов вплоть до Васика с греко-славянским (842—874) именем «Василий».
С этого Васика, начавшего свое царствование как раз с момента распадения Западно-Римской империи Карла Великого, ономастика отцов спасения Аб-Асидов, все еще оставляемых в бого-даденном городе Багдаде, совершенно меняется. Почти все они начинаются слогом Му (см. табл.   ). Значит, слог этот не входит в имя или прозвище, а есть титульная приставка к нему, вроде латино-греческого D-r к именам ученых. И не трудно догадаться, что это сокращенное слово Маг (греческое Μαγος), т.е. могучий, великий. Напомню итальянские слова mago — маг и mague — великий, откуда и магистр, и магнат, а также французское слово мань (magne), сохранившееся в имени Каролингских Карломанов (Charle-magne). Придыхание, в которое обратилось конечное г в слове маг, у Аб-Асидов осталось только в четырнадцатом представителе Мух-Тедие и превратилось в К в именах: Мук-Тафии (Маг-Тафи, строка 17 табл.   ), Мук-т-Адир (Маг-Тадир, строчка 18) Мук-Теди (Маг-Тедий, строчка 27) и Мак-Тафий II (Маг Тафий II строчка 31). Она же, как мы видим, сохранилась в латино-французском произношении второго калифа Аль-Ман-Сара, по-французски le mague-sieur, в восточном произношении le mague-zar, т.е. Великий царь, иначе Charle-mague , т.е. Карломан. Затем идут Мах-дий (Маг-божий) и Ха-дий (просто божий), знаменитый Гарун-аль-Рашид (т.е. Справедливый Арон), соответствующий Карлу Великому и какой-то Амин (что значит: да свершится!). Потом идут Ма-Мун (813—833), т.е. Маг-Муг, при котором напугала всех комета Галлея, и он соответствует Людовику Благочестивому (814—840). Им и окончился первый период Аб-Асидов в Бого-даденном городе (Багдаде). А вместе с его падением этой империи распалась и Западно-Римская империя Карла Великого, как будто обе были соединены беспроволочным телеграфом. Но в этом периоде было только одно Му в начале имени, а во втором периоде Аб-Асидов, тоже царствовавших будто бы в Багдаде, из 29 их представителей целых 20 получили имена, начинающиеся на Му, и уже одно это показывает, что такую приставку надо отбрасывать, считая ее за сокращение старинного слова маг, откуда и средневековое название «магистр теологии».
Я еще раз напоминаю, что все известия о средневековой жизни, якобы роскошного древнего Багдада пришли к нам не из него, а из Испании с противоположного конца Средиземного моря. И все так называемые «арабские» династии средних веков совершенно напрасно сосланы в административном порядке последующими христианскими историками эпохи крестовых походов в Западную Азию и Африку. Возвращение их на надлежащее место покажет, что роль мавританской Испании (и даже сицилийских сарацинов) в развитии всех береговых стран около Средиземного моря, вплоть до Месопотамии, была много больше, чем думают до сих пор. И настолько же далеко недооценено огромное влияние и балканских славян не только на культуру Восточной Европы и Западной Азии, но даже и на культуру самих греков, влияние которых сильно преувеличили писатели-апокрифисты в эпоху Гуманизма в Западной Европе.
То же самое можно сказать и о германцах.
Из предшествовавшего изложения мы видели, как от IV до IX века нашей эры культурная гегемония человеческого рода принадлежала странам, окружающим Мраморное море, т.е. Балканскому и Мало-Азийскому полуостровам. Там возникла Великая Ромея, объединившая под своей теократической властью весь окружающий мир того времени.
Но вот западные и средне-европейские ученики стали обгонять своих юго-восточных учителей, снабдивших их новооткрытыми железными орудиями производства, способными сделать их почву еще более удобной для культурного хозяйства, чем это было на берегах Босфора. К началу I века нашей эры неизбежно должны были выдвинуться вперед славянские и германские земли, где на Карпатах и в Эльзасе открылись богатые залежи железных руд, удобных для обработки.
И вместе с возрастанием культуры и могущества, доставляемого железом, должно было неизбежно развиваться и стремление этих стран освободиться от претензий своей уже отставшей матери на культурную гегемонию. Родоначальником Ромейской культуры был объявлен итальянский город Рим, куда в Понтийские болота и перенесена была вся блестящая история Великой Ромеи, несмотря на ее протесты, продолжавшиеся во все средние века.
Все это было неизбежно.
Возникший лишь в начале средних веков, как место религиозного пилигримства, отмеченное, вероятно, эффектным падением метеоритного камня, давшего начало храму «апостола Петра» (т.е. по-гречески «Посланного богом камня») на пути к еще большим чудесам Флегрийских полей и самой обители бога Громовержца на сонме Везувия, понтификальный Рим охотно должен был пойти навстречу желанию средне-европейских стран объявить себя совершеннолетним и, тем более, что это освобождало от опеки и его самого. И мы действительно видим, как римский понтифекс Лев III, воспользовавшись тем, что на Царь-градском престоле оказалась первая женщина — императрица Ирина (797—802) самовольно коронует 25 декабря 800 года Ромейской короной Карла I, лишая этим самым Ирину права называться Ромейской императрицей, а себя Лев III объявляет независимым духовным властелином.
Начало такого церковного раздвоения подготовлялось без сомнения еще со времени страшной метеоритной катастрофы в Аравии, следы которой остались и теперь в виде ряда цирков в Аравийской пустыне (рис.    ).
Эти цирки были открыты уже после того, как вышел IV том «Христа» и вполне подтвердили мое объяснение исламитских хождений в Мекку на поклонение одному из этих осколков, и показали, что катастрофа была действительно равносильна страшному землетрясению и все ниспровергающему урагану, не только в Аравии, но и в Египте и с отголосками может быть вплоть до Царь-града, так что название 16 июля 622 года «Геджрой», т.е. «днем всеобщего панического бегства» — не напраслина.
Но этот день, конечно, не имел бы длительных и саморазвивающихся последствий, если б не способствовали их развитию не прекращавшиеся экономические причины, главной из которых была выработка железных орудий производства, а с ними и оружия, на Балканах и в Эльзасе, как единственных даже и в средние века, областях производства железа. И с этой точки зрения понятно возвышение «Новой Ромеи», или как ее принято называть Новой Римской империей Карла Великого под династией Каролингов.
.
Таблица I
Хронологические вехи верховно-царствующих (Архишахидов) в Девственной стране (Парфении).
http://s2.uploads.ru/ejWXD.png
http://s3.uploads.ru/fNGl0.png
http://s3.uploads.ru/502Fi.png
http://s2.uploads.ru/dStX1.png
Составлено сотрудником Космологического сектора Госуд. Научного института им. Лесгафта М.С. Дмитревским.
.
Таблица II

Ономастическое сравнение первого периода Арх-Шахидов в девствующем царстве со вторым их периодом, при сопоставлении с Ромейскими автократами первой эпохи Великой Ромеи.
http://s3.uploads.ru/LtCXc.png
http://s2.uploads.ru/CJiWS.png
Диаграмматическое сравнение первого периода Партенидов-Арх-шахидов с их вторым периодом по продолжительности их власти
http://s3.uploads.ru/cWOgY.jpg

Звёздочками (*) обозначены одноименные цари обоих периодов. Четвертый властелин, соответствующий Ороду II (Иовиану) в первом периоде выпал, (так как Иовиан умер не побывав в Царь-Граде) и, благодаря этому, года царствований последующих царей, сдвинутые на одну строку выше (см. таблицу).
Таблица
Три периода родословия Партенидов-Аршакидов с указанием их обычной хронологии.
http://s3.uploads.ru/beYy7.png
http://s7.uploads.ru/l1wWG.png

На историчность здесь может претендовать только 3 период, начавшийся Вологецом I, причем же не в 51, а в 407 году и окончившийся Арта-баном IV не в 229, а в 585 году нашей эры, и не в Месопотамии на Евфрате, а на притоке Дуная Пруте.
.
Таблица
Хронологическое сопоставление второго периода Сассанидов-вооружителей со вторым периодом велико-ромейских царей от Феодосия до Гераклия.
(Первый период на стр.    глава   )
http://s3.uploads.ru/W4mTJ.png
http://s7.uploads.ru/4XlJW.png
Таблица
Хронологические вехи Меровингов.
http://s6.uploads.ru/mkOe1.png
http://s6.uploads.ru/xwzpg.png
http://s2.uploads.ru/vHxrb.png
Сноска:  Здесь номенклатура сбивчива:  под Нейстр-Азией иногда подразумевают средневековую Францию, а под Австр-Азией средневековую Германию, а иногда под первой только западную часть современной Франции, а под второй — восточную часть лишь по Рейну со столицей в Меце.
Таблица
Замечательный параллелизм (а в конце и синхронизм) последовательных продолжительностей царствования
у агарянских Омайяд (от греческого омойос — подобный) и у Франкских Меровингов Нейстрийско-Бургундского периода.
http://s3.uploads.ru/VDfce.jpg
http://s6.uploads.ru/eKSzR.png
Таблица
Попытка ономатического сопоставления 1-й эпохи Меровингов с их 2-й эпохой (Нейстрийско-Бургундской)
http://s2.uploads.ru/uQOgV.png

Недостаток этого сопоставления заключается в том, что в правом ряду взят последовательный ряд Нейстрийско-бургундских (старофранцузских) Меровингов, а в левом ряду сопоставлена с ними приспособительно сделанная выборка из предшествовавших им Меровингов то из Нейстрии, то из Бургундии, то из Австрии (какой здесь считается Восточная Франция), да и соправители приравнены к преемникам не в порядке хронологической последовательности. Здесь обнаруживается только единство ономатики обоих эпох и независимость ее от местностей, чем доказывается составление всего родословия Меровингов одним и тем же автором.
Таблица
Признаки синхронического параллелизма последовательных продолжительностей царствования
у первых Аб-Асидов и первых Каролингов.
http://s3.uploads.ru/ExhIs.jpg
http://s2.uploads.ru/lijvc.png
Таблица
Замечательный параллелизм (а в конце и синхронизм) последовательных продолжительностей царствования у агарянских Омайяд (от греческого омойос — подобный) и у Франкских Меровингов Нейстрийско-Бургундского периода.
.
Нейстрийско-Бургундские-Франкские Меровинги Агарянские Омайяды    
Продолжительности 30
25
20
15
10
5 5
10
15
20
25
30 царствования    
638 год Начало Нейстрийско-Бургундских Меровингов    Начало Агарянских Омайядов 661 год    
638—656
656—660
.
660—670 Хлодвиг II Четырехлетний перерыв
Хлотарь III            18
                         4
.
                   10
             19
3
.
1
Моавия I
Иезид (Иезуит)
Мерван I (отразившийся в Меровее, 661—680
680—683
.
Таблица
Обычные хронологические вехи Аб-Асидов (т.е. Отцов Спасения или отцов исцеления.
http://s3.uploads.ru/7CG5P.png
http://s6.uploads.ru/LrigY.png
http://s2.uploads.ru/2NQjG.png
Таблица

Хронологические вехи Каролингов у Фрязей. Употребляю русское летописное выражение, так как Фрязи, Фризы, Паризы (парижане) очень старинные названия того же самого народа, насильно навязанное потом западно-европейскими писателями времен крестовых походов за-Евфратским ариям, которые никогда не называли себя персами и свою страну Персией (а только Ираном).
http://s3.uploads.ru/CfHBR.png
http://s6.uploads.ru/T1d2x.png
http://s2.uploads.ru/PYLq3.png
http://s2.uploads.ru/fcTGk.png
http://s3.uploads.ru/5zrsh.png
http://s2.uploads.ru/IC4du.png

33

[1] См. об этом мою книгу "Менделеев и значение его в периодической системе для химии будущего".
.
[2] По древнему начертанию (ВБ-БЛ) — Врата Господни, но можно производить и от (ББ-АЛ) — врата Божьи, Врата Аллаха, Врата Элиоса.
.
[3] <...> (НИНУЕ) по Polyglot Bible прекрасное жилище.
.
[4] (ТРТН) - Законник, закон их, в Библии ТАРТАК.
.
[5] (СУР-ГУН)- царь ГУНН - в Библии САР-ГОН.
.
[6](АШ-ДУД вместо АШ-ДТ)- светоч закона.
.
[7] (ЭМУС), искаженное (АМИЦ)-Могучий, Сильный.
.
[8] (КУШ)- Страна смуглых мавров (<...> по-гречески) или эфиопов (от <...> - загорелый и <...> - лицо). Нет никакой причины выселять всех "смугло-лицых" в одну Абиссинию,- а не во всю Мавританию.
.
[9]/CHXPИБ/ - по-славянски Сеннахорив - Терн Опустошения.
.
[10] /ЛКИШ/ — самосуществующий по <...>, а мне кажется, скорее от <...> (ЕЛК) — пошлина и (ШП) — даль.
.
[11] Фридрих Делич: Вавилон и Библия, стр. 7 русского перевода.
.
[12] Фридрих Делич. Вавилон и Библия.
.
[13] Христос, кн.I, ч.II, гл. IX.
.
[14] Т.е Сторожевую страну.
.
[15] Т.е. на Румынию и Румелию, в которой и теперь есть местность Галата.
.
[16] Бытие: 10.22; 14.1; кн. Палаоипоменон 8.24; 26.3; Эздры 1.2.7.31; 8.7; 10.2; Неемия 7.12,34; 10.14; 12.42; Иса-Ия 11.11; 21.2; 22.6; Иеремия 25.25; 49.34,36, 39; Иезекия 32.24; Даниил 8.2; Эздра 4.9; Деяния Апостолов 2.9.
.
[17] Парфы или парсы.
.
[18] Ариане.
.
[19] Действительно, если будем отсчитывать буквы снизу вверх по еврейскому алфавиту, то Ш будет по месту соответствовать Б, а К соответствовать Л.
.
[20] Оба слова происходят от того же корня КЛД — колдовство, откуда также слово культ, сначала в смысле религии, а потом и культуры вообще.
.
[21] W.K. Loftus. Travels and Researches in Chuldea and Susiana. 1857.
.
[22] Кюриа — царица, госпожа; Кюриакос — принадлежащий властелину; Кюриакон — божий храм; Кюриевс — владычествую; Кюриолектикос — буквально понимающий; Кюриотес — владычество; Кюрос — сила; Кюроо — утверждаю и т.д. Сам бог в молитвах называется по-гречески Киром.
.
[23] Напишите сами слово Орта-Кесарикос по-еврейски и у вас выйдет АРТА-КСРКС, т.е. Арта-Ксеркс, значит и слово Ксеркс (КСРКС) греческое и значит Кесарский наместник.
.
[24] Начертание ПРС-ский созвучно с прусским или борческим, но никак не с Иранским царем, потому что в Азии никогда не было Переш, а только есть область Фарсистан, т.е. столица фарсов на восточном берегу Аравийского залива, где не указывается нам никакой империи.
.
[25] Паралипоменон, 11, 36—21.
.
[26] В славянском от этого слова много производных, да и в греческом тоже, например δωρεία (дорейа) — дарование; δωρεαυ (дореан) — даром; δωρετήρ (доретер) — даритель; δωροδοκία (дородокия) — взяточничество и т.д.
.
[27] Я уже говорил выше, что Паралипоменон (II, 36, 2) совершает постройку этого храма через 70 лет после «пленения» Седекии, а классики через 131 год.
.
[28] От этого же корня французское Campague — военный поход, что как раз соответствует биографии Камбиса.
.
[29] От греческого Охейо (όχενω) — совокупляюсь и Охейон (σχετου) — самец, содержимый для приплода.
.
[30] Баб-Илу (לבב) — врата Господни. Потом это слово стали сокращенно писать ББЛ, и каббалистически зашифровывать в ШШК на том основании, что в еврейском алфавите вторая буква с начала, а Ш вторая с конца, и Л тринадцатая с начала, и К — тринадцатая с конца, собрали буквы в обратном порядке. Это первый известный шифр.
.
[31] В Библии Сирия всегда называется А-рамеей, что сближает ее с европейской Ромеей, т.е. Византией.
.
[32] Имя Теодорих есть сокращение слов Тео-дор-рика или Theodor-rex и значит Богодарованный царь. По-готски это имя превратилось в Тиуда-Рейкс, позднее в Theodorich. А в саге он назван Дитрих из Берна.
.
[33] См. Масперо: Древняя история народов Востока. Москва, 1880.
.
[34] По-гречески Їχσυς (Рыба) дает первые буквы выражения Иисус Христос Θеу-Ийос-Соте, т.е Иисус Христос божий сын спаситель.
.
[35] Христос, кн. 1, ч. III, гл. VII, табл.21.
.
[36] По книге Цари (II, 16) Дымишек (ДМШК), а по книге Паралипоменон (II, 28, 5) Дар-мешек (ДР-МШК), т.е. династическое правление. Если слово Дымишк не искажение Дармешка, то оно славянского происхождения, значит Дымящийся. Гебраист составляет это слово от еврейских Дама — уподобившийся, Аш — огонь и Каа — изрыгать и переводит: «подобный пылающей печи». Нов таком случае это вовсе не палестинский Дамаск, как думают, а Буда-Пешт (т.е. Будильная пещь), по-немецки до сих пор <…> главный город Мадьярии-Венгрии, где впервые появились железоплавильные «доменные печи».
.
[37] Нан — от итальянского милый, прекрасный, и Семирамида от Шамр-ЭДМ — хранительница места.
.
[38] См. «Христос», на VI, стр.1135.
.
[39] «Пришли израильтяне в Миц-Рим и укрылись иаковиты в землю Хамову (ЭРЦ ХМ)» — говорит псалом 105 (стр. 23).
.
[40] Вот буквально это интересное место: Царя Чертога Ограды Известь на Огонь Светило Блестящему Встречно Писала.
.
[41] По-еврейски с сокращением внутренних гласных БЛША-ЦР. Здесь начертание ЦР, произносимое евреями, как УАР, на классическом греческом языке обратилось в Сар (Θαρ), но все считают это слово за славянское Царь. Начертание БЛША, произносимое современными нам евреями БЭЛША созвучно со славянским Большой, т.е. Великий. А по-гречески написано Βαλτα­θαρ созвучно и с Балтийцем-царем. Но я тут оставил название Великий царь, которое дает свободу для всяких отожествлений.
.
[42] По-еврейски АШФИА, КШДИА и ГЗРИА.
.
[43] Это имя, о которое спотыкается спервоначала всякий человеческий язык, по-еврейски пишется НБ-УКДНА ЦР, конец его всеми признается за славянское царь, а что же значит НБ-УКДН, произносимое теперь НЕБ-УКАДНА? На основании того, что слово царь славянского происхождения, известные немецкие гебраисты Михаэлис и Тунман произвели его от славянского Небо-угодный (т.е. Бого-угодный) царь. Под первым впечатлением я смеялся над таким словопроизводством, но увидев, что половина имен этой династии славянские, а другие греческие, я переменил свое первоначальное мнение и стою за небоугодное произношение и осмысление этого имени.
.
[44] По-еврейски БАЛТША-ЦР, вроде немецкого Baltische-Zar, по-гречески Балта-царь (Βαλτα­θαρ), или просто славянское Большой (Великий) царь, как вышло бы по Михаэлису и Тунману.
.
[45] НБ-УКДНА ЦР по библейски.
.
[46] По-еврейски: МНА-МНА ТКЛ-У-ПРСИН, т.е. дважды измерено: Весы и Персей. По-гречески Мане теке фарес. По-славянски Мани факел фарес.
.
[47] МДИ и ФРС.
.
[48] ДРИУШ МДИА произносится евреями: Дариас Модайя.
.
[49] Я говорю «в царствование» потому, сто со времени великого понтифекса Николая I (858—867), римские понтифексы стали короноваться на царство.
.
[50] И ни в каком случае от «делаю мосты».
.
[51] По-русски она названа четвертой, гл. 24, 12.
.
[52] II Ц. 25, 21.
.
[53] Я не говорю уже о том, что Небоугодного царя называют сыном Небоупавшего царя (Неб-упало-царь), т.е. хотят сказать, что он получил себе царство благодаря «с неба упавшему метеориту».
.
[54] От Салецо — потрясаю и Антиохейо — из двух слов: анти— против и охейо — совокупляюсь. Это не от города Антиохии, потому что сами они, как говорят, и настроили несколько Антиохий, т.е. в переводе монастырей, из которых потом и выросли одноименные города «Монастыри». Главный из них на р. Оронте у местных жителей называется Антакией, более созвучно с Антикуа, т.е. Древний Город (Antiqua).
.
[55] Подобно тому, как еврейское имя Йошуа обратилось по-гречески в Иисуса; по латыни в Йезуса, по-русски в Исуса и Иисуса, по-испански в Хесуса, по-французски в Жезю, по-английски в Джизеса, так и название народа парисы есть ни что иное как претерпевшее вариацию слово Фризы (Frisi, Pharisi, Parisi) и столица их стала называться вместо Лютеции Паризиорум просто Паризией и наконец Пари (Paris).
.
[56] Название Арсак — мужественник (у клинописях аршак) происходит от греческого Арсен, иначе аррен — самец, также как название зодиак происходит от зодион — животное и значит замкнутый круг животных. Отсюда же и Арсенохоит — мужеломник. Да и слово Ахемениды греческого происхождения, от ахименеос — безбрачный, а слово Сассаниды происходит от греческого Сассо — сажусь, навьючиваю, ставлю на чем-нибудь (например, на троне).
.
[57] Опять прозвища греческие: Селевк, точно так же как и город Селевкия на реке Оронте в Сирии, скорее всего происходит от Салейя — потрясаю, колеблю, как в общем смысле, так и в смысле землетрясения. А Антиох прямо значит анти-брачник, так как город Антиохия, с которым его связывают, первоначально значило монастырь: Анти-охейа, противо-совокупление.
.
[58] От греческого партеной — девицы.
.
[59] От латинского имени Иисуса ближайшими производными словами являются Иезуит и Йезид по тому же образцу, как от Селевка Селевкид или от Иоанна — Иоаннит.
.
[60] См. мою книгу «Откровение в Грозе и Буре» 1907 года.
.
[61] Слово это, собственно говоря, международное: славянское — дарить, греческое дорон (δώρον) — дар, итальянское dare — дарить.
.
[62] Мне часто приходила в голову при виде на рисунках больших металлических щитов на левых руках ромейских воинов такая мысль: если эти щиты были отполированы и посеребрены, то они были настоящими большими зеркалами. Каково же было состояние дикаря, никогда не видавшего зеркал, когда бросившись с дубиной на такого воина, заслонившегося своим зеркальным щитом, он вдруг видел перед собою вместо него самого себя, в качестве защитника этого самого человека? Мне кажется, что роль зеркал в развитии суеверий в то время, когда они еще не были общеизвестны, далеко недооценивается в истории магии.
.
[63] Не забудем, что по-гречески Франция и теперь называется не Францией, а Галлией, или растяженно — Галилеей.
.
[64] Т.е. Римлянин
.
[65] По-еврейски ШАЛТИ-АЛ (לאـיתלאש) — посвященный богу. По-еврейски ИУ-ЦДК (קרצـוי), где ЦДК значит святой, а ИУ сокращенное имя Йовиса — Отца, как в латинском имени Ю-Питер, т.е. Иевис-Патер.
.
[66] ארוך (ДУРА) — от רוך (ДУР) — крутиться, обращаться, а также круг, оборот.
.
[67] По-еврейски КТЛ-Е-ИКЛА ДИ МЛКА (אכלת יר אלכי ה לתכ) — Ограда Чертога Господня.
.
[68] По-еврейски ДРИУС МДИА (איךמ שוירך).
.
[69] Так, например, мужа моей сестры Всеволода Алферовича крестьяне (во второй половине XIX века) называли Сиволоб Фарфорович, мою бонну Глафиру Ивановну — Графиней Ивановной.
.
[70] Банаты и управляющие ими баны сохранились в Австро-Венгрии и у юго-западных славян даже и в ХХ веке, отсюда и польское слово «пан».
.
[71] Я произвожу слово Сассаниды от греческого Сассо (ςαςςω) «снаряжаю всем», «вооружаю всем».
.
[72] Не забудем, что еврейский определительный член (греческое о, английское the и т.д.) читается как А. Тогда и Арамея будет по-французски La Romée.
.
[73] Не забудем, что в средние века хроникеры считали времена от восшествия на престол своего наличного государя, и общую хронологию стал составлять на них только Скалигер (умер в 1609 г.). А до него было нельзя даже сказать, были ли два или три государя соправителями или преемниками, если в самой их биографии не отмечена их преемственность, как например, в Библии у «Царей израильских».
.
[74] От греческого слова Омойос (Ομοίος) — приравненный, уподобившийся.
.
[75] Отмечу, что ариане (а с ними и агаряне считали евангельского Спасителя (Иисуса) омойосом, т.е. уподобленцем божиим, а себя, следовательно, омайядами. А христиане называли его омоусом (т.е. тожественным с богом). Отсюда и шел спор: омойоусан ли Иисус (όμοιοουδίος) или омоусен (όμοουδίος), т.е. подобосущен ли богу отцу как утверждали ариане, или единосущен, как того требовали христиане.
.
[76] Единство слов Мансор и Monsieur бросает свет и на истинный смысл последнего слова. Обыкновенно считают, что Monsieur значит «мой сэр» или «мой синьор». Но по-видимому вместо слова mon первоначально говорилось mague (мань) и таким образом слово «мосье» значило первоначально «великий государь» (Maguesicur) по восточному произношению Mague-zar (Великий царь).
.
[77] Отмечу, что в этих именах чувствуется латно-греческое влияние: Магтафий созвучно с греческим Маг-ту-Феу (Μαγτοθεου) — Маг Божий, Маг-Тедий созвучно с Маг-ту-Диос (ΜαγτοΔίος) маг громовержца. Точно так же и в приставке Мук и Мус к именам последних Аб-Асидов, чувствуется более точное произношение того же слова Mague — Муктедий (Маг ту деу) Мустадий (Магус ту Dios) и т.д. и это тем более возможно, что транскрипция званий была издревле сокращенная: д-р — доктор, проф— профессор, кн. — князь.

3-01-лит

34

Часть III  Чудеса псевдо-азиатской беллетристики
Глава  I.  Основной закон эволюции человече­ской литературы

.

Omne vivum ex ovo
(Истина классических времен)

.
Верите ли вы, читатель, в чудеса? Если верите, то отбросьте скорее мою книгу, как дьявольское наваждение, и примитесь перечитывать в сотый или в тысячный раз евангелие, библию и жития святых. Если уже не верите в чудеса, то прочте­те следующие строки со вниманием.
Все живое – из яйца, – говорит нам да­же и классическая философия, а не толь­ко современное естествознание, применившее этот закон индивидуального разви­тия органических существ ко всем сложным явлениям жизни природы и человечества. Ничто великое и сложное не начиналось сразу в полном своем размере, а эволюционно развивалось от соответствующего простого элементарного зародыша.
Впервые этот эволюционный закон был обоснован Лапласом, показавшим полную возможность образования солнечной системы путем кольцевания вращавшейся первичной небесной туманности. И это потом демонстрировал Жозеф Плато в Гентском университете, при своем знаменитом опыте с кольцеванием вращающегося прованского масла, принимающего шаровидную форму в смеси спирта и воды того же удельного веса. Эта же теория привела потом не только к объяснению колец Сатурна и всех звездных светил и кольцеобразных туманностей неба, но объясняет строение даже и все­го нашего Галактического архипелага звезд, как возникшего из еще более первичной туманности в бездонном пространстве вселенной.
А конец такай эволюции для отдельных систем вырисовывается как моментальный распад одряхлевшей звездной системы на ее первичные элементы и ее превращение в спиральную туманность, из которой получается материал для зарождения новой звездной системы и ее развития по тому же закону Лапласа.
И аналогично этому, первичное простое представление о сотворении богом небесных светил во вторник 4 марта 5508 года до рожде­ния Христа, по юлианскому счету, удовле­творявшее наивную паству христианской церкви вплоть до нашего времени, только накануне XIX века (I796 г.) стало сме­няться представлением эволюционным и строго научным без чудесного вмешательства человекоподобных богов и зверопо­добных демонов.
Аналогичное этому мы видим и в органическом мире. В Библии сказано очень просто: «Сказал бог (в среду 5 марта 5508 до P.Х: Да произведет вода пресмыкающихся, душу живую и птицы да полетят над землею перед лицом (какой-то) тверди небесной и стало так». Потом в четверг 6 марта того же 5508 года он прибавил: «Да произведет земля душу живую, скотов и гадов и зверей земных по роду их. И стало так». Затем 7 марта в пятницу, бог сказал: «Сотво­рим человека по образу и подобию нашему», чем и доказал, что сам имел фигу­ру человека.
И опять человеческий ум вплоть до XIX века удовлетворялся этим наивным зародышем теории мироздания.
Даже сам гениальный основатель со­временной научной систематической зоологии Линней (1707 – 1778 г.) писал:
«Мы насчитываем столько видов (животных и растений), сколько было создано снача­ла бесконечным существом».
И даже в начале XIX века Кювье (1769 – 1825), несмотря на то, что сам же основал срав­нительную анатомию и сравнительную палеонтологию, признавал, что все живот­ные и растения созданы такими, каковы они есть и вел по этому поводу полемику с Ламарком (1744 – 1829), впервые пришедшим к идее о том, что различные органы животных могут уве­личиваться и осложняться от упражне­ния и, наоборот, атрофироваться от не­упражнения, но на это ему возражали, что приобретенное лично для себя отдельным организмом обыкновенно не передается по наследству. (Позабыв, что у Ламарка шло дело не о наследственности случайных индивидуальных отклонений, а о таких, которым подвергаются все индивидуумы данного вида в данной местности.)
Против возможности плавной эволю­ции органического мира Кювье, в распоряжении которого было еще недостаточно фактического материала, неосновательно возражал, что в различных по време­ни отложения наносных пластах Земли находятся окаменелости различных животных и растений, и потому в течение каждого геологического периода существовала особая неизменная флора и фауна и каждый период заканчивался громадной катастрофой, которая стирала с лица земли всю его органическую жизнь. Затем новый творче­ский акт создавал целиком новую флору и фауну, которую постигала та же участь и что так было уже более десяти раз. Эта «тео­рия катастроф» и отдельных чудесных творений, исключавшая всякое научное объяснение сходств и различий среди животных и среди растений, господствовала во всю первую половину XIX века, даже и тогда, когда Ляйель (1797 – 1875) в своих «Ос­новах Геологии» показал, что никаких всемирных катастроф, вроде Ноева потопа, никогда не было и что все обширные по пространству изменения земных наслоений совершались плавно теми же силами, какие действуют и теперь. Так произошла первая попытка выяснить эволюцию земного шара от его возникновения до настоящего времени, но она остановилась на первых же шагах, потому что объяснила только самую последнюю эпоху земной жизни – ту  эпоху, когда на ее поверхности выделилась вода. А относительно того, какова была история земно­го шара до этого времени и что будет с землею, когда вода на ней обратится в лед, существует лишь моя гипотеза в написанной еще во время Шлиссельбургского заточения и напечатанная отдельно в моей книжке «На границе Неведомого» статья «Эры жизни», которую и сам я считаю лишь прологом к дальнейшим иссле­дованиям в том же направлении.
Эволюционный взгляд на историю земного шара в водную эру его теогонической жизни, разрушив теорию катастроф Жоржа Кювье, все же оставался некото­рое время без влияния на биологические представления, так как этому мешали теологические предрассудки. Как когда-то церковь сожгла Джиордано Бруно (1548 – 1600) за учение о бесконечности Все­ленной и заставила силою Галилея (1564 – 1642) отречься от учения об обращении Земли около Солнца, так и в XIX веке, она же стала поперек дороги эволюционной теории развития органического ми­ра, и я сам помню, как в мои гимназиче­ские годы (уже в 70-х годах XIX века) было опасно попасться с книгой Дарвина в руках: это значило быть исключенным из гимназии без права поступления в какое бы то ни было учебное заведение Русс­кой империи, что как раз и вызвало у меня впервые революционное настроение. Но выставленные Дарвином в его книге «О происхождении видов путем естественного отбора» доказательства были настолько неопровержимы, что эволюционная теория органической жизни на Зем­ле быстро преодолела все препятствия и теперь вы не найдете ни одного зоо­лога, ботаника, анатома или физиолога, который стоял бы на другой точке зрения, как не найдете и астронома, который отвергал бы учение Коперника об обращении земли около солнца.
И вот, когда человек, воспитанный на этих представлениях, принимается за изучение современной нам «древней истории народов», ему невольно кажется, что он очутился в обществе средневековых ученых, еще дер­жащихся теории чудесного происхождения различных древних книг и теории катастроф, уничтоживших большую часть этих продиктованных не иначе, как самим святым духом не своевременно гениальных сочинений. Ему кажется: если все на свете произошло эволюционно, то не менее эволюционно должна произойти и современ­ная нам научная и художественная литература на земле, да и само наше художест­во, начиная со скульптуры, живописи, музыки и кончая театральной артистичностью и сценарностью.
Обо всем этом я уже говорил в раз­ных местах этого моего историологического исследованиями, и теперь, приступая к разбору по истине великих чудес азиат­ской беллетристики, таких произ­ведений как Наль и Дамаянти (якобы за 1000 лет до начала нашей эры) или Ра­маяны (якобы того же времени), под ко­торыми не постыдился бы подписаться ни один из самых выдающихся современных европейских поэтов и беллетристов, я еще немного остановлюсь на общих законах литературной эволюции.
В третьем томе «Христа» в главе «Ана­томия литературного творчества» я уже отметил различные типы беллетристических произведений и показал, как высшие из типов возникают из сложения первичных элементарных сообщений, подобно тому, как сложные организмы возникают из сложения первичных клеточек, и тоже не беспорядочно, как простое нагромождение, а в виде систематических комплексов, связанных между собою переходными мо­стиками, нередко построенными тоже очень художественно.
Само собой понятно, что каждое слово в строении речи соответствует атому в строении организмов, каждая отдельная законченная сама в себе фраза – от точки до точки – соответствует молекуле, которая в белковых веществах тоже может быть очень сложною, со всякими боковыми придатками. Всякий законченный в самом себе по смыслу комплекс сообщений (т.е. отдельных фраз) соответствует волокну сложных организмов и целому организму у несложных. Несложными литературными композициями являются молитвы, лирические стихотворе­ния, басни и короткие детские сказки. А сложными произведениями являются большие поэмы, повести и романы, в которые такие отдельные композиции входят как волокна в сложные организмы, переплета­ясь между собою всевозможными способа­ми и соединяясь в одно целое переходными мостиками, как цементом.
Разъясню эту параллель более детально.
Возьмем, например, такой случай. В то время, когда большинство русского народа было еще безграмотно, тогда дети даже привилегированных сословий удовлетворяли потребность своего воображения так называемыми «нянькиными сказками», а взрослые люди песнями баянов, т.е. первобытных поэтов. Конструкция таких сказок и песен была очень элементарна, через весь рассказ проходила только одна нить последовательности. Слог очень элементарен, фразы почти без придаточных предложений. И вся композиция не превы­шает двух-трех или нескольких страничек современной печатной книжки. Сюжетами были большею частью боевые или охотничьи приключения с невероятными вмешательствами говорящих зверей, птиц и рыб, и нередко сверхъестественных существ. Если затрагивался любовный сюжет, то не иначе как унесенная волшебником похожая на куклу принцесса-красавица, которую нужно было освободить.
В нашей русской баянской поэзии излюбленным героем был богатырь Илья Муромец, и о нем создалось до XX века много бы­лин, т.е. элементарных описаний того или другого из приписываемых ему подвигов.
Представьте теперь, что в период уже развившейся письменности, какой-нибудь любителъ-грамотей, человек начитанный и не без собственного литературного та­ланта, собрал в своей жизни и записал в отдельности несколько десятков, или даже не одну сотню таких рассказов, и захотел составить из них нечто цельное, воображая таким образом восстановить полную биографию своего героя, если, по легковерию своему, считал эти сказания правдивыми, а если нет, – то цельную поэму об Илье. Расположив их в одной последовательности по своему вкусу и соединив переходными мостиками перерывы при скачке от одного независимого сказания в дру­гому, в виде связующих вставок или перестановок действия, с неподходящих на подходящие места, он легко составлял большую суставчатую поэму, вроде Илиады или Одиссеи, и тем более легко, что размер стиха в эпической поэзии всегда один и тот же, в греческой, например, гекзаметр.
Таково образование всех длинных эпопей, похожих на многосуставчатых червей, в которых каждый членик представляет как бы самостоятельное целое, и у которых при разрезе пополам обе половины начинают жить самостоятельно. Но и эти эпопеи, как мы видели, могли возникнуть лишь в период развитой письменности, так как для их записи в таком виде, как мы имеем, недостаточно простого уменья писать каракульками, вырисовывая каждую букву, а необходимо уменье писать скорописью, что дается только продолжительной практикой, как в письме, так и в чтении, и необходим дешевый материал, вpоде бумаги, так как на листках древесной коры такой эпопеи не напишешь, а перга­мент слишком был дорог, чтоб употреблять на несерьезные произведения.
Язык таких произведений должен быть по большей части близок к собранным первоисточникам, но не абсолютно тот же самый, так как компилятор всегда стремился бы исправить слова и грамматические обороты, которые ему кажутся испортившимися в устах передатчика. Так, например, сказания, вошедшие в Одиссею или Илиаду, могли быть переда­ны компилятору и на местных говорах, а он их изложил на привычном ему классическом греческом языке. Все такого ро­да эпопеи могли бить написаны в Западной Европе и Великой Ромее по-гречески, не ранее крестовых походов, а на других языках в Азии еще позднее.
Перейдем теперь к современному роману.
Первоначальной его формой был фантастический рассказ, к которому только в конце XVIII века присоединился реалистический без сверхъестественных вмешательств и невероятных приключений и с введением психологических подробностей. Сначала его особенностью являлась почти всегда романтическая канва взаимных отношений девушки и молодого человека до их вступления в брак и кончалось на этом событии, или происходила трагическая развязка. Только уже потом – со времени Бальзака – стали вводить в романы главными героинями и замужних женщин. Отличительной особенностью всех романов является их сложная планировка, при которой вместо одной нити рассказа переплетаются две: начав рассказ о героине, автор прерывает его обыкновенно на самом интересном месте, возвращается вспять, описывает иногда на нескольких листах, что делал и чувствовал в это время герой романа и искусно подводит его к тому критическому положению, на котором он оставил героиню, и соединив искусно на этом месте обе нити рассказа, вновь возвращается к отдельным повествованиям, иногда примешивая к ним еще и третью нить, и затем приводит к развязке, к которой оказываются приспособленными уже все детальные сообщения, которые были даже и в самом начале. Такой роман аналогичен уже позвоночным животным, со скелетом и взаимодействующими друг с другом разнообразными органами, которых уже нельзя разрезать на две части, не разрушив всего целого. Это скелетный роман.
Эра такого романа только с XIX века, а место его вплоть до конца того века была только Европа, да Северная Америка, как ее самая культурная колония.
Переходом к этому типу литературного творчества является лучистый тип, соответствующий лучистым животным классификации Линнея, вроде морских звезд, морских ежей, морских лилий и т.д.
Он композируется очень просто.
С начала рассказывается, как несколько человек разными путями сошлись вместе. Каждый из них затем сообщает историю своих приключений, приведших его в компанию с остальными, а вместе с тем и в общее затруднительное положение. Они пытаются, помогая друг другу, выпутаться из беды, и достигают этого тем или другим способом.
Читатель сам видит, что это средний тип между суставной и скелетной композицией. Отсюда ясно, что и по времени своего возникновения он должен помещаться после суставчатого и ранее скелетного типа.
Но это еще не значит, что высшая форма вытесняет в литературе низшее. Нет! Здесь происходит то же, что и в органической природе, где несмотря на более позднее появление скелетных животных продолжают существовать и развиваться и суставчатые, и лучистые, и даже, одноклеточные организмы.
Такова основная схема эволюции литературного творчества на земном шаре, и все, что противоречит этой схеме, должно быть признано неправильно размещенным по векам или по народам.
Рассмотрим с этой точки зрения несколько кардинальных произведений Азиатской литературы.

35

Глава 2.
Еще немного об арабах. Приключения сына смоковницы. Арабская культура – ромейско-египетская культура. Египетские биографии – романы на надгробиях.
.
ЕЩЕ НЕМНОГО ОБ АРАБАХ
.

Если бы я был уверен, что читатель помнит все, что у меня написано в прежних томах «Христа», особенно во втором и шестом, то мне незачем было бы напоминать ему еще раз уже сделанные мною предостережения против раболепства перед звуками старинных слов. Но так как помнить все отдельные места этой большой моей работы невозможно, не перечитав ее несколько раз, то я снова возвращусь на минутку к тому же предмету и прежде всего напомню, что среди имен существительных, переживших много поколений, есть много слов-хамелеонов, не раз менявших свое значение на протяжении последних полутора тысяч обращений земли вокруг солнца.
Первым из них является слово «бог», с которым соединялось столько разнообразных представлений, начиная от седого старика Зевса-Иеговы или красивого юноши Адоная-Адониса, до всенаполняющего и всем управляющего и все сознающего бесконечного в пространстве и времени одухотворенного мирового эфира новейших теистов, – что даже и спорить об этом предмете совершенно невозможно, не выяснив сначала, что именно данный «теист» понимает под сочетанием этих трех звуков: б, о,  и г .
Другие слова-хамелеоны, вроде «души» и «духа», хотя и претерпели менее перемен, на протяжении веков, но все же остались совершенно расплывчатыми по своему значению, и потому употреблять их без немедленного определения соединяемого с ними в данном случае смысла, и вне исторической перспективы (подобно тому, как мы делаем это с терминами земля и небо), представляя их не так, как прадеды, значит только вызывать бесплодные споры и недоразумения.
Обо всем этом я не раз уже говорил на протяжении моего настоящего исследования, а здесь мне нужно только обратить особенное внимание читателя на несравненно менее заметные, чисто индивидуальные, но все же не менее вредные для ясного представления об истории человеческой культуры, многочисленные случаи перемены представлений, связанных с теми же древними именами, которые в сущности всегда были первоначально лишь прозвищами. Таково, например, слово Вавилон, значащее «Врата Господни», и слово Иерусалим, которое, по чисто еврейскому значению можно перевести «Узрение покоя» или «Надежда успокоения», а по греко-еврейски «Святой Покой», то же, что Нирвана в санскрите.
И мы уже видели, что в разных библейских книгах этим эпитетом «надежды успокоения» называли разные города, от города Геркулеса – Геркуланума у подошвы Везувия, до палестинского Эль-Кудса, т.е. города святого Илии, классического Илиона, и даже до Царьграда на берегах Босфора, и до самого Небесного свода. А под Вавилоном понимали не только Римскую церковь, но даже и Тинтир на нижнем течении Евфрата. Понятно, что такие эрратические имена-хамелеоны были всегда камнями преткновения для исследователей древности, раболепствовавших перед простыми звуками человеческого языка и не допускавших даже мысли в свои головы, что разные народы и даже один и тот же народ в разное время прилагали те же прозвища к совершенно различным предметам и к различным городам и местностям, особенно в зависимости от перемены своего культа.
Таким же историческим пережитком является и слово «араб». Существует специальная наука арабистика, существует термин «арабская культура», арабская архитектура, арабская литература и по созвучию все это приводят в связь с подвалом азиатского континента, пустынным полуостровом Аравией, как будто там могло возникнуть среди песков и безграмотных бедуинов что-нибудь самостоятельное, кроме верблюдов!
В предшествующем томе я уже показал, что все это волшебная сказка, что никакого великого мирового пророка никогда не было ни в Мекке, ни в Медине, что причиной пилигримств туда была лишь крупная метеоритная катастрофа в тех местах, и что священный камень, брошенный архангелом Гавриилом, которому там и до сих пор поклоняются магометане, представляет собою несколько мелких осколков каменистого метеорита, вклеенных в небольшую овальную рамку, точный рисунок которой вместе с обломками, отшлифованными поцелуями верующих, я привел в шестом томе «Христа» и повторяю здесь.
Я показал в том же томе, что истинным распространителем магометанства, при котором составлен и Коран Магомета, был султан Магомет Газни накануне крестовых походов XI века, и что раньше него на аравийском полуострове господствовало под именем агарянства или измаилитства что-то вроде классического христианства с поклонением богине Венере, Бахусу и остальным богам классического пантеона, и что арабская культура, арабская архитектура и арабская литература могли выйти только из арианской Великой Ромеи до или после религиозного, а вместе с тем и административного отделения от Египта при императоре Гераклии. Инициатором арабской культуры могла быть только она в связи с Египтом и мавританской Испанией, а не пустынная Аравия.
Значит, средневековая «аравийская культура» должна бы носить имя ромейско-египетской культуры агарянского периода и само слово Аравия и араб должно было выйти из Великой Ромеи. Не полуостров Аравия дал «арабскую» культуру, а сам он получил свое имя после того, как «арабская» культура уже распространилась на него и в нем оказался по метеоритным причинам центральный пункт ее пилигримств.
Нам остается здесь только выяснить, каков же смысл слова Аравия, т.е. Земля арабов, уже отлично зная, что все древние имена не были случайным набором звуков, а осмысленными прозвищами. Но здесь не нужно даже и искать. Корнем этого слова является РАВ, а приставка А в начале есть еврейский определительный член, тот же самый, как и греческое  d, хотя транскрипция и изменилась, так как вплоть до наступления печатного периода правописание везде было вольное. От корня РАВ произошло слово раввин, библейское Рувим, а по географии Книги Бытия, как я уже показал во втором томе «Христа» под именем патриарха-первенца Рувима или Равви-учителя, был персонифицирован именно Египет. Аравия к востоку от него была персонифицирована в виде патриарха Симеона, т.е. Услышанного богом, за произошедшее в ней знамение (по-гречески Семейон) метеоритного характера.
К западу от Египта Ливия была персонифицирована в одноименного с нею патриарха Левия, а Иудея к северо-востоку от Египта тоже была персонифицирована в одноименного с нею патриарха Иуду, отца иудеев.
Таким образом, уже по самому ее словопроизводству, арабская культура есть при переводе на новейшую нашу терминологию ромейско-мавританская египетская культура агарянского периода. Арабская архитектура есть средневековая ромейско-мавританская египетская архитектура, а арабская литература – средневековая ромейско-мавританская египетская литература. Ее предшественницей является древнейшая часть Библии, которая по языку своему написана лишь на особом жаргоне того же ромейско-мавританского египетского учительского (раввинского) языка. На других жаргонах его написаны и псевдо-арабская литература, и клинописная месопотамская и папирусная египетская литература, относимая обыкновенно за тысячелетия ранее своего настоящего времени.
Так под общим именем ромейско-египетской культуры у нас соединяются в один пучок и еврейская, и арабская, и коптская, т.е. египетская. Почти все корни слов у них одни и те же, а некоторая разница в произношении их нашими современными учеными, никогда не слыхавшими их древнего произношения, не доказывает еще того, что и в действительности разница между ними была настолько же значительна, как в их устах, хотя местные говоры и могли и в самом деле до некоторой степени различаться.
Здесь одно только можно сказать: плох тот специалист в этой области, который одновременно не знает библейского, коранического, демотического и клинописного наречий того же самого семитического языка, и не пытается сближать их звуки в своем чтении. Все они только дополняют друг друга и были, вероятно, много ближе друг другу, чем, например, русский и украинский.
Близко друг другу было и их литературное творчество, а потому я здесь, ранее чем перейти к клинописным произведениям, дам как введение один образчик египетского творчества. Это «Рассказ Сына Смоковницы» в переводе Б. А. Тураева, который по способу всех ортодоксальных египтологов относит его к «блестящей эпохе срединного царства».
Литература этого срединного царства в большинстве случаев носит уже характер индивидуального творчества. Ее произведения, дающие детали политического и социального строя, домашнего уклада и нравственных требований, дошли до нас даже с именами их творцов. Правда, что большинство ученых, занимающихся древнеегипетской письменностью, не находит возможным признать эти имена действительными и считает произведения, которые их носят, апокрифическими, т.е. лишь приписанными известным авторитетам древности (как, например, наставления Птахотепа, обличения Ипувера), или вложенными в уста наиболее популярных царей, каковы поучения Аменемхета I. Но это лишь еще более подтверждает индивидуальность авторов подобных апокрифов, так как апокрифы никогда не делались коммунально.
Некоторые из этих памятников ведут рассказ в первом лице, представляя собой едва ли не самые ранние образцы авантюристических романов, к числу которых принадлежит и рассказ сына смоковницы.
В нем все естественно и соответствует эпохе, начиная с формы. Она прямо заимствована из надгробных надписей биографического характера, в которых изложение от имени героя начинается перечислением его должностей и титулов, дается его имя, и затем прибавочное слово: «говорит», переводит рассказ в его собственные уста. Обыкновенно эти надгробные автобиографии составлены по шаблону и довольно сухи. Они интересуются почти исключительно заслугами покойного, его отличиями и наградами, милостями к нему «султэна», повествуют о его почетных поручениях, об отношениях ко двору, перечисляют добрые дела и хорошие качества умершего его собственными словами. Иногда эти сухие послужные списки или перечни оживляются рассказом об исполнении им того или другого царского поручения или о заслуге, причем приводятся и документы, особенно царские письма и грамоты, получить которые считалось большой честью, достойной увековечения на могильном памятнике.
Рассказ «сына смоковницы» сохраняет форму подобного рода текстов, начинаясь с перечня должностей, которыми он был облечен уже на вершине своей карьеры. Затем автор переходит к рассказу в первом лице, но не с рождения и детства, а со своего бегства, которое и явилось исходным пунктом событий, приведших к дальнейшему его благополучию и к милостям от царя. И здесь приводятся документы – письмо к нему царя и ответ на него. Даже внешний вид письма, по возможности, сохранен в рукописи, и весь рассказ, начиная с имени героя и других действующих лиц и кончая географической и исторической обстановкой, не содержит решительно ничего чудесного.
При таких условиях естественно возникает вопрос: не имеем ли мы перед собой действительных мемуаров действительного современника первых двух царей так называемой XII династии, носившего имя Сына Смоковницы, – мемуаров, переписанных с камня на папирус, подобно знаменитому тексту об основании Гелиопольского храма, дошедшему до нас не в оригинале на камне, а в копии на коже? Против того можно возразить, что изложение и тон его совершенно иные и не находят себе соответствия даже в таких сравнительно литературных и живых эпитафических текстах, как, например, близкая по времени стэла Ихернофрета или надпись элефантинского вельможи  Хирхуфа. Поэтому осторожнее будет, – говорит Б. А. Тураев, – считать, рассказ Сына Смоковницы литературным памятником беллетристического характера, написанным в классическую эпоху Египта характерным для нее придворным стилем, с привлечением любимого тогда элемента приключений за пределами Египта.
Относительно того, что это не подделка, а действительно любимый в свое время рассказ, можно, по-видимому, ручаться. Это не литературный уник, как все апокрифы. До нас дошли и продолжают доходить многочисленные списки как его всего, так и его частей на папирусе и на ostraca (черепках – греч. – К.Л.). Его отдельные отрывки, большей частью школьного или гробничного происхождения; всего пока известно двенадцать источников, и из них три папируса. Раньше всех попала в руки ученых большая рукопись № 3022 Берлинского музея, приобретенная в Лондоне в 1842 году с аукциона при распродаже фирмой Sothby коллекция грека Atanasi. Прекрасная с внешней стороны рукопись в 445 сантиметров длины, и 16 сантиметров ширины, заключает в себе почти весь этот рассказ, кроме нескольких строк в начале, большая часть которого (от той же рукописи) была странным образом найдена в 1891 году египтологом Nowberry в коллекции лорда Amherst’a of Hackney в Didlington Hall’e.
Исправность этого документа далеко не может быть названа идеальной, и в этом отношении он уступает несколько более позднему списку, найденному Quibel’ем при раскопках Фиванского Рамессея в сезон 1895/6 года. В одной из гробниц сзади Рамессея был обнаружен деревянный ящик с папирусами очень плохой сохранности. Griffith, которому Квибель передал для изучения свою находку, не был в состоянии расправить папирусы, рассыпающиеся при прикосновении, и поручил это дело известному технику-специалисту при Берлинском музее, Ибшеру. Когда последнему, после долгой кропотливой работы, удалось спасти для науки значительное число кусков, обнаружилось, что они содержат рассказ Сына Смоковницы и другой известный памятник этой же эпохи: «Историю красноречивого крестьянина».
Еще моложе фрагменты папируса, происходящие из коллекции В. С. Голенищева и хранящиеся в московском Музее изящных искусств за № 4657. Они приобретены вместе с другими в Луксоре у одного из местных жителей. Полный экземпляр их состоял, вероятно, из 16 страниц по 16 строк, а до нас дошли обрывки только четырех первых, особенно начало. По исправности рукопись довольно удовлетворительна и дает текст, примыкающий к рамессейскому папирусу. А приведенный здесь перевод Б. А. Тураева представляет текст, исправленный и проредактированный им и по другим отрывкам.
.
РАССКАЗ СЫНА СМОКОВНИЦЫ
.

Родовитый князь, судья, начальник владений царя в землях азиатов, действительно известный царю, любимый им, состоящий в его свите, Сын Смоковницы говорит:
Я служил в свите, следуя за моим господином, я был слугою царского гарема при достойной государыне супруге Нофру, великой благоволением царя Сенусерта в Хнумит-асут, дочери царя Аменемхета в Канофру.
В тридцатый год, третий месяц зимы, в седьмой день ушел бог за свой горизонт, а царь Верхнего и Нижнего царства Схотепебра взошел на небо, соединился с солнцем. Божественное тело его соединилось с создавшим его. Двор молчал, сердца скорбели, великие врата были заперты, придворные опустили головы до колен, народ был в печали, а войско услал его величество против Африканской (?) земли. Старший сын царя – великий Сенусерт – был во главе его, посланный сокрушить страны, поразить обитателей Светлокожей (?!) страны. Он приходил и приводил бесконечное множество пленных африканцев и всякого рода скота. Придворные чины послали на западный берег известить сына царя о положении, создавшемся во дворце. Посланные встретили его (уже) на пути. Они настигли его ночью – он никогда не медлил, а теперь как кобчик полетел он со своей свитой, не известив своих солдат. Но вот послали к детям царя, находившимся с ним в здешнем войске, позвали одного из них. Я стоял и слышал его голос. Когда он говорил, я был недалеко от дороги. Сердце мое смутилось (от его речей), руки разошлись, ибо дрожь проникла во все мои члены (намек на заговор против Сенусерта). Прыжками удалился я, ища места укрыться, поместился между двумя кустами и предоставил дорогу идущим по ней. (Затем) я направился к югу и оставил намерение возвращаться в столицу, так как полагал, что там произойдет смута, и не был уверен, что останусь в живых после этого.
Я переправился по озеру Маати в месте Смоковницы и достиг острова царя Онуфру. Там я провел день в поле. На рассвете я двинулся в путь и, когда наступил день, натолкнулся на человека, стоявшего на дороге. Он оробел предо мной, испугался меня.
Наступило время ужина. Я дошел до селения Выки и переправился, на судне без руля, под западным ветром, к востоку от каменломни Аку и прошел к Небесной возвышенности Владычицы Красной Горы. Я пошел на север и прибыл к Стене Князя, выстроенной для отпора азиатам, для поражения проходящих по пескам. Здесь я согнулся в кустах, чтобы меня не заметили часовые на стене.
Ночью я пошел (дальше). На рассвете я достиг Петена и остановился на полуострове «Великая Чернота». Напала на меня жажда, она настигла меня, я задыхался, мое горло пылало и я сказал:
Это – вкус смерти.
Но я поднял свое сердце и собрал свои члены, когда услыхал звук блеющих стад. Я заметил стрелков. Один шейх, бывавший в Египте, узнал меня. Он дал мне воды, сварил для меня молока. Я пошел с ним к его племени, со мной обошлись хорошо.
Страна передавала меня стране. Я удалился из Библа и пошел в землю Востока. Там я пробыл полтора года. Аммиен-шах, князь верхнего Ретену (сходно с русины и латины) принял меня и сказал мне:
- Тебе у меня будет хорошо, ты услышишь египетскую речь.
Это он сказал мне, ибо знал, кто я, и слышал о моих способностях. Ему засвидетельствовали об этом египтяне, находившиеся там у него. Затем он спросил меня:
- Как ты попал сюда? Не случилось ли чего при дворе?
Я ответил:
- Когда царь верхнего и нижнего Египта Схотепебра взошел на небо, то было неизвестно, что произойдет вслед за этим.
Затем я сказал неправду:
- Я уже вернулся из похода на землю Темеху, когда мне было объявлено об этом. Сердце мое смутилось, сердце мое оставило мое тело, оно повлекло меня вдаль. Обо мне не говорили, мне не плевали в лицо, я не слыхал порицаний, не было слышно моего имени в устах докладчиков (т.е. обвинителя). Не знаю, что занесло меня в эту страну, – кажется, это воля божия!
Тогда он сказал мне:
- Как же страна осталась без этого благодетельного бога, страх пред которым преследовал иноземные области, подобно богине Сахмат в годину мора?
Я сказал ему, ответив:
- Его сын, войдя во дворец, воспринял наследие отца своего. Он – бог, не имеющий равного, ибо никто не являлся пред ним – он владыка. Мысли его превосходны, речи – изрядны, выход и вход зависят от его веления. Он обуздывал иноземные области, когда его отец был в своем дворце и он докладывал, что исполнено все то, что ему было поручено. Он – могучий, действующий мечом своим, он храбрый, которому несвойственно быть замеченным при наступлении луконосцев, и бросающимся на злодеев. Он – тот, кто сокрушает рог и ослабляет руки, не давая врагам своим настроиться для боя. Он радуется, разбивая лбы, нельзя устоять в его присутствии. Он – быстрый, уничтожающий бегущих, нет бегства для обращающих к нему тыл. Он упорен в час преследования, он возвращается, не обращая тыла. Он – твердый сердцем при виде множеств, он не дает унынию доступа в свое сердце. Он пылок при виде жителей Востока, он радуется, наступая на луконосцев. Он берет свой щит, он попирает, он не повторяет удара, умерщвляя. Никто не может ни отвратить его оружия, ни натянуть его лука. Бегут луконосцы от руки его, как от духов Великой богини. Он сражается, не зная конца, он не щадит и ничто не остается. Но он (и) владыка приятности, великий своей сладостью, восприявший любовь. Любит его град его больше себя самого, он радуется ему больше, чем своему богу. Проходят мужчины и женщины, ликуя в его царствование. Он был владелец, уже находясь в яйце, его лицо было устремлено к этому с рождения, он -–умножитель того, что родилось вместе с ним. Он единственный, данный богом. Радуется наша земля, когда он царствует, он расширяет ее границы. Он овладевает южными странами, не подумает ли он и о северных? Ведь, он создан для обуздания стрелков, для попрания бродящих по песку. Пошли к нему, дай ему знать имя твое, не говори зло: «горе его величеству»! Он конечно окажет милость стране, пребывающей в воле его.
Князь сказал мне:
- Конечно, Египет благоденствует, зная, что он могуч. Я хорошо обойдусь с тобою.
Он поставил меня во главе своих детей, сочетал со своей старшей дочерью, дал мне выбрать участок из лучшей части своей области, бывшей у него на границе с другой страной, прекрасную землю, именуемую Иаа, в которой были фиги и виноград, вина было больше, чем воды, большое изобилие меда, множество маслин и всяких плодов на деревьях. Были там и пшеница, и ячмень, а различного скота бесчисленное множество. Обильно было то, что доставлялось мне, благодаря любви ко мне. Он сделал меня начальником племени и лучшей части своей страны. Я пек хлеб каждый день, имел вино постоянно, а также вареное мясо и жареных птиц, не считая антилоп пустыни. Клали предо мной добытое на охоте, не считая того, что приносили мои собаки. Приготовлялось для меня многое в большом количестве, и кипяченое молоко всякого рода.
Я провел так много лет. Мои дети сделались силачами, каждый из них стал борцом своего племени. Посол, отправлявшийся на север или на юг – ко двору, останавливался у меня, – я давал приют всем. Я подавал воду жаждущему, я направлял заблудившегося на дорогу, я спасал ограбленного.
Когда луконосцы осмеливались выступать против князей равнин, я давал советы во время движения последних, и князь страны Ретену сделал меня на много лет начальником его воинов. В какую бы сторону я ни делал набега и на кого бы ни нападал, я угонял скот, уводил людей, уносил съестное, убивал людей моим мечом, моим луком, моими нашествиями, моими искусными планами. Я был угоден его сердцу. Он полюбил меня – он понял, что я храбр, и он поставил меня во главе детей своих, ибо видел крепость руки моей.
Пришел сильный муж страны Ретену и вызвал меня из моего шатра. Это был выдающийся борец – не было другого такого – он одолел всю страну. Он вызвался бороться со мной и был уверен, что ограбит меня. Его намерением было угнать мой скот, следуя совету своего племени. Князь обратился ко мне за ответом. Я сказал:
- Я не знаю его, я ему не союзник, чтобы ходить по его двору. Разве открывал я его двери и переступал за его ограду? Он злобствует, видя, что я исполняю твои поручения. Я здесь – бык из рассеявшегося стада среди чужого скота. Бык из чужого скота бодает его, длиннорогий бык нападет на него. Разве простолюдин бывает любим в роли начальника? Бедуин не бывает заодно с жителем Дельты. Что прикрепляет соломинку к горе? Но если бык захочет биться, захочет ли другой, храбрый бык отступать из страха пред тем, кто готов помериться с ним? Если сердце его склонно к борьбе, пусть скажет то, что у него на сердце. Разве бог не знает его участи? Как же тогда узнать ее?
Ночью я натянул лук, выпустил несколько стрел, извлек кинжал, вычистил мое оружие.
Когда рассвело, вся страна Ретену явилась и стала побуждать свои племена, она собрала соседние с нею области, ибо она затеяла эту битву. Он прибыл ко мне, когда я стоял, я стал против него. Все сердца горят за меня. Все женщины и мужчины восклицают, что все сердца болят за меня. Они говорят:
— Разве есть другой богатырь, кто бы мог сравниться с ним?
Его щит, боевой топор и пучок стрел упал после того, как я выманил его оружие и дал его стрелам миновать меня. Когда их больше не стало, и один пошел на другого, он кинулся на меня: я пронзил его. Мой дротик засел в его шее. Он упал на нос, я поверг его собственным его топором. Я испустил победный крик на его спине. Все азиаты воскликнули. Я воздал благодарение Монту, домочадцы его оплакали его. Князь Амуен-шах заключил меня в свои объятия.
Я взял имущество того, угнал его скот.
То, что он хотел причинить мне, то сделал я против него. Я взял то, что было у него в шатре, я опустошил его двор. Я возвысился, благодаря этому, стал богат имуществом, владел множеством стад.
Так совершил бог, чтобы склониться милостиво к тому, на кого он прогневался, кого он увел в иную страну. Ныне сердце его омыто. В свое время я бежал, как беглец, а теперь обо мне докладывают при дворе. Крадется крадущийся от голода, а я подаю хлеб соседу. Бежит человек из своей земли из-за наготы, а у меня чистое платье из тонкого полотна. Иной человек сам на побегушках, не имея, кого послать, а у меня слуги  в изобилии. Хорош мой дом и обширно мое жилище. Обо мне помнят во дворце.
О бог, кто бы ты ни был, определивший мне быть беглецом, будь ко мне милостив, верни меня домой! Конечно, ты дашь мне вновь увидать место, в котором пребывает мое сердце. Что может быть больше того, чтобы тело мое было погребено в земле, на которой я родился? Приди, будь за меня. Происшедшее счастливо — я умилостивил бога. Да действует он таким же образом и впредь, чтобы украсить конец того, кого он утеснил, и сердце его да будет при этом сострадать тому, кого он изгнал, чтобы тот жил на чужбине. Умилостивился ли он ныне? Да услышит он молитву удаленного, да отвратит руку свою от того, кого он поверг /и направит его/ к месту, откуда он его вывел… Да будет милостив ко мне царь Египта, да живу я в его милости, да буду я в распоряжении «Владычицы земли» в его дворце, да слушаю я распоряжения ее детей. О если бы могли обновиться мои члены! Ведь с наступлением старости дряхлость настигла меня: глаза мои отяжелели, руки мои ослабели, ноги мои потеряли способность сопутствовать, сердце утомлено. Близко отшествие. Да отнесут меня во град вечности! Да буду я и там служить «Владычице вселенной», да беседует она со мной о красоте детей своих, и да будет проводить вечность при мне.
Доложили величеству царя Верхнего и Нижнего Египта Хеперкара о положении, в котором я нахожусь. Тогда его величество послал ко мне с подарками от царских щедрот, чтобы расширить сердце своего слуги, как князя иноземной области. Дети царя, находящиеся в его дворце, передали мне свои поручения.
Вот копия указа, препровожденного к этому слуге касательно его препровождения в Египет.
«Гор, Жизнь рожденных, Владыка Нехана и Буто, Жизнь рожденных, Царь Верхнего и Нижнего Египта, Хеперка, сын Рэ Амен-ем-хат, живущий во веки веков. Царский указ сыну Смоковницы, служащему в свите.
К тебе препровождается этот указ царя, чтобы довести до твоего сведения нижеследующее. Ты обошел чужие страны, пройдя от Кадма до Ретену, причем страна передавала тебя стране, согласно совету твоего собственного сердца. Что ты вызвал этим против себя! Слова твои встречают возражения, хотя ты не злословил. Ты не говорил в совете именитых, а твои речи отвергаются. Такое положение вызвало твое сердце, в моем же сердце не было ничего против тебя.
Твоя «Небесная Высота» (т.е. царица), пребывающая во дворце, здравствует и благоденствует доныне, причем глава ее вознесена высоко в царствовании над землей, а дети ее во дворце. Пользуйся долго тем прекрасным, что они будут давать тебе, живи от даров их. Возвращайся в Египет, чтобы /снова/ увидеть двор, при котором ты находился, поцеловать землю у двух великих врат, занять место среди приближенных. Ведь ты уже начал стареть, потерял мужество. Вспомни день погребения, отшествия к достоинству. Тебе будет посвящена ночь с благовонными маслами и погребальными пеленами из рук богини Таиты. Устроят для тебя торжественное шествие в день погребения, сделают чехол для мумии из золота, с головной частью и с украшениями из ляпис-лазури, небо будет над тобой, пометанным на салазки, быки повлекут тебя, а певцы /пойдут/ впереди тебя, исполнят пляску карликов у врат твоей гробницы. Возгласят для тебя формулу жертвенного стола, заколют жертвы пред твоей дверью. Твои колонны будут выстроены из белого камня среди гробницы царевичей. Ты умрешь не на чужбине, не «стрелки» проводят тебя /к могиле/, тебя не завернут в баранью шкуру — тебе будет устроено каменное сооружение, а всего того не случится. Позаботься о своем теле и приди».
Этот указ дошел до меня, когда я был среди своего племени. Когда он был прочтен мне, я  пал на живот, коснулся земли, провел землю по волосам. Ликуя, ходил я по моему двору и говорил:
— Как могло быть так оказано слуге, сердце которого увлекло его во вражеские страны? Поистине бог милосердный, спасший меня от смерти! Ведь дух твой даст мне скончаться на родине!
Копия доклада по поводу этого указа:
«Служитель дворца — сын Смоковницы тот, кто это говорит:
— Прекрасный мир тебе! Невольное бегство твоего слуги уведано твоим духом, о бог благой, владыка обоих земель, возлюбленный Рэ, хвалимый Монту, владыкой Фив, Амоном, владыкой престолов обоих земель, Себеком, Ра, Атумом и его эннеалой, Солдом, Семеру, Гором восточной степи, Владычицей Имет, помещенной на твою главу, сонмом богов, которые над водами, Мином-Гором, пребывающим в иноземных областях, владычицей Великой /короны/, госпожой Пунта, Нут, Горуэром-Ра, всеми богами Тимури и островов Великого Зеленого моря! Они дают твоему носу жизнь и благоденствие, они щедро наделяют тебя, они даруют тебе вечность без конца, непрестанность без пределов. Страх пред тобой возвещается на равнинах и горах. Ты подчинил все, что обтекает солнце.
Просьба слуги к своему господину: «Спаси /меня/ от заботы!» Владыка ведения, знающий людей, да узнает это в величестве дворца! Слуга боялся высказать это, а повторить это — уже великое дело! О бог великий, подобие Ра в том, что он умудряет предоставленного самому себе! Ведь если слуга в руках того, кто промышляет в нем, и предоставлен его водительству, то и величество твое подобно Гору-победителю, и рука твоя простирается до пределов всех земель. Да повелит же твое величество доставить /в Египет/ Маки из Кедма, Хентияуша из Ханткеша, Менуса из земель Фенеху. Это — князья известные, пребывающие некогда в твоей любви, теперь забытые. Страна Ретену — твоя, как верная собака.
«Бегство, учиненное твоим слугой, не сознавалось им, так как оно не было в моем сердце, и я его не замыслил. Не знаю, что сдвинуло меня с места. Это было подобно тому, что житель Дельты увидал бы себя на Элефантине, человек из болот — на земле Нубийской. Я не боялся, за мной не гнались, я не слышал выражений порицания, не слыхали моего имени в устах докладчика — а члены мои тряслись, ноги мои неслись, сердце мое вело меня, и бог, определивший это бегство, влек меня. Ведь я не поднимаю спины, я человек пугливый, знающий свою землю, ибо вселил Ра страх пред тобой в Египте, ужас пред тобой — во всех странах. Будь я на родине, или будь я здесь, ты властен заволакивать горизонт. По воле твоей восходит солнце, по воле твоей льют воду Нила, по слову твоему вдыхают воздух неба».
«Слуга твой передаст преемнику должность визиря, которую он нес там. Конец тому, что написал слуга.
Да поступит твое величество по воле твоей, ибо живут от воздуха, который ты даешь. Благоволят Ра, Гор, Хатор к твоему почтенному носу, и Монту, владыка Фив, хочет, чтобы ты был вечен».
Они пришли к слуге. Дали мне провести день в Йаа и передать все мое имущество детям, причем мой старший сын стал над моим племенем, и в его руки перешло все мое имущество, мои крепостные, весь мой скот, все мои плоды, все мои плодоягодные деревья.
Слуга отправился на юг и остановился у путей Гора, где находится комендант, стоящий во главе пограничного отряда. Он послал вестников с донесением ко двору. Его величество отправил искусного начальника дворцовых земледельцев и с ними суда, нагруженные царскими  подарками для луконосцев, которые прибыли со мной, препровождая меня к Путям Гора. Я назвал каждого из них по имени. Все слуги были при исполнении своих обязанностей. Они мешали и цедили при мне. Я продолжал путь, распустив парус, пока не прибыл в город Иттатуи.
Когда рассвело, пришли ранним утром и позвали меня. Десять человек шло, десять человек суетилось, сопровождая меня во дворец. Я коснулся челом земли между изваяниями. Царевичи, стоявшие во вратах, вышли ко мне навстречу, а придворные чины, допущенные в Зал Разлива (Нила?), указали мне путь к зале аудиенции. Я застал Его Величество на троне. Упав перед ним на живот, я потерял сознание, а этот бог обратился ко мне милостиво. Я был подобен человеку, которого схватили ночью. Душа моя ушла, члены мои расслабели, сердца не было в теле, и я не мог распознать жизни и смерти.
Его величество сказал одному из придворных:
— Подними его! Пусть он говорит мне!
Его величество сказал:
— Вот ты пришел, пройдя по иноземным областям, совершив путешествие по обширным пространствам. Теперь овладела тобой дряхлость. Ты достиг старости. Не малое дело, что тело твое будет погребено, и тебя не проводят стрелки из лука. Не молчи же, не молчи же! Почему ты не говоришь, хотя назван по имени?
Я боялся кары и ответил как человек, который боится:
— Что сказано мне моим господином? Если я смогу, отвечу, что моей вины не было. Это рука божества, это страх, бывший в моем теле. Они как бы выполнили то, что определила мне судьба: бегство. Вот я пред тобой, тебе принадлежит жизнь. Да поступит Твое Величество по воле своей.
Велели привести царевичей. Его величество сказал царице:
— Вот пришел Сын Смоковницы, как язычник, как прирожденный бедуин.
Она испустила громкий крик, а царевичи воскликнули все вместе. Они сказали пред его величеством:
— Право, это не он, о царь, господин наш!
Его величество сказал:
— Нет, это действительно он!
Они взяли свои ожерелья, свои систры-сахемы, свои систры-сешешты в руки и поднесли их к его величеству, восклицая:
— Руки твои на Прекрасной /богине гетере/, о царь долголетний! Они на украшении Владычицы неба. Да даст Златая, (т.е. Венера) жизнь в твой нос! Владычица звезд соединяется с тобой, южная богиня плывет на север, северная — на юг, соединенные и связанные изречением Твоего Величества. Помещена змея Уаджит на челе твоем после того, как ты отдалил граждан от зла. Милостив к тебе Ра, о владыка обоих земель! Слава тебе и владычице вселенной! Ослабь твой лук, отвяжи твои стрелы. Дай дыхание задыхающемуся, дай нам праздничный подарок, награди нас этим Сыном Северного Ветра, инородцем, родившемся в Тимури: ведь он бежал от страха  пред тобой, оставил страну из боязни тебя. Не ужасается лицо видевшего тебя, не боится оно, воззрившее на тебя.
Его величество сказал:
— Да не боится он и да не предается страху. Он будет придворный среди придворных, он войдет в круг придворных. Ступайте в «Дом Почтения», чтобы приготовить его к его положению.
Тогда я вышел из Зала аудиенций, а царевичи подали мне руки, и мы пошли затем к двум великим вратам. Я был помещен в доме царевича, в котором находились драгоценности, был бассейн, изображения горизонта, сокровища казны, одежды из царского полотна, мирра и первосортное благовонное масло, потребляемое царем и любимыми им придворными.
Все это имелось во всех покоях, причем каждый слуга, находясь при исполнении своих обязанностей, скидывал /мастями/ годы с моего тела. Я был обрит, мои волосы причесаны. Я отдал нечистоту пустыне, свои одежды — обитателям песка. Я был одет в тонкую ткань, умащен лучшим маслом, стал спать на постели и отдал песок живущим на нем, деревянное масло — тем, кто им умащается.
Мне был дан дом, приличествующий владетелю округа, из таких, какими владели придворные. Много мастеров работало над ним, и все деревянные части были в нем устроены заново. Продовольствия из дворца носили мне ежедневно по три, по четыре раза, не считая того, что давали царевичи. Не было ни одного часа замедления.
Была выстроена для меня каменная гробница в кругу гробниц. Каменщики, строители гробниц, отметили ее пространство; начальники живописцев расписали ее, главные ваятели произвели скульптурные работы, начальники рабочих горы Некрополя взяли на себя хлопоты по этому делу. Там были все принадлежности погребения, поставленные в шахту, и что следует для нее. Назначены были мне заупокойные жрецы. Устроен мне был верхний сад и в нем поля пред моим городом, как делается для первого из придворных. Моя статуя была позолочена, ее опоясание было покрыто электром. /Сам/ Его Величество повелел ее изготовить. Не было простого человека, которому было оказано подобное.
Я был в милости у царя до наступления дня моей смерти».
Затем следует приписка:
«Доведено от начала до конца, как было найдено записанным».
Так оканчивается рассказ Сына Смоковницы, первый зародыш реалистического романа, не содержащий ничего чудесного. Более короткие посмертные надписи в такой же автобиографической форме, — повторяет В. А. Тураев, — принадлежат к числу наиболее характерных произведений египетской письменности. Они начертаны на стенах гробниц, на плитах, на портретных статуях. Начинаясь почти всегда с перечня титулов и должностей покойного, как в этом рассказе, они затем влагают в уста названного рассказ о себе в первом лице. Особенно любили рассказывать об исполнении царских поручений, причем приводили и документы, особенно царские письма.
Весьма редки только женские автобиографические надписи. До нас дошел лишь текст, влагаемый в уста жрицы Хатхор, мемфисянки Ти-Тхути, который я также даю в полном переводе.
Мемфисская жрица Ти-Тхути.
Супруга «очей царя Верхнего Египта», царского писателя исчисляющего все вещи, начальника  житницы Джа-Анхуп-имуш, мать «ушей царя Нижнего Египта», главного херихаба, царского писца Бенанта, Ти-Тхути, дочь супруги Ти-Атум, говорит:
«Да будет благо всем людям, входящим в мою гробницу и выходящим из нее в Некрополе «Душа душ», в прекрасном округе «Великого великих», по великой лестнице Служителей Гора, в великом некрополе Эннеады, гробницы царей Верхнего и Нижнего Египта, на западном горизонте Создателя неба, где он почил как Атум. Голова моя при мне, очищение мое в Некрополе произведено жрецом по имени «Гроб после меня», сердечно.
Читайте то, что написано; слушайте то, что я совершила, будучи на земле. Подвиньте сердце ваше, послушайте речь мою, вонмите похвалам моим!
Прекрасная Сахмет сотворила меня на благо, Хнум-Горшечник родил меня на пользу. Я шествовала по пути Хатар, страх ее шел позади моего тела. Сердце мое повелевало мне поступать по ее воле, и я была встречена ею с похвалой. Когда я сплетала жен с домами их мужей, сердца их были полны мной, и они не удалялись. Я воспитывала младенцев, я погребала достойных. Слушался меня сын славного, Я отстраняла кварц, я носила малахит, я защищала вдов в их невзгодах. Украсила меня /за это/ Златая /Венера/ среди привечных, приблизила меня среди священных. Она увеличила нежность ко мне писателя, писца-счетчика всех вещей, благого бога, она облагородила меня сыном, она украсила меня дочерью, она снабдила мой дом людьми. Она дала мне быть с ним. Когда он снимал знаки своего достоинства, никакая другая не была в его сердце вследствие моих достоинств. Вышедший из меня (т.е. сын мой), спутник ног Его Величества, заместивший его, когда тело его погребалось, бальзамировал его благовониями работы бога Сешема, с пеленами из лучших тканей,  приготовленных руками богини пряжи. Все обряды были совершены для него достойнейшим образом в гробнице отцов его. Ликуют при виде его те, которые находятся там, его предки, веселясь пред ним. Вот бог создал для него твердую гору в небе, усугубленную миллионами миллионов, без разрушения».
Супруга царского писателя, мать главного херихеба, Ти-Тхути говорит:
«Сердце мое влекло меня, когда я была еще младенцем и не знала хороших мыслей. Сердце мое повелевало мне без затруднений и бог похвалил меня за это. Он возвеселил меня свыше блага, он сделал меня подарком для ходящего по воде его, он возвел моего сына во главу седалища Тота, в управители храмов всех богов, в распорядители в храмах <…> в того, кто ведет счет всех сокровищ дворца. Его преемник, служа владыке обоих земель, возносит главу свою в именитые, они близки к царю и к его свите во всех тайных покоях дворца. Ликует сердце мое, широко мое седалище, голова моя достигает неба. Поднято лицо мое ради того, что предо мной, видя их деяния пред владыкой обоих земель. И я молюсь владыке богов, а они сидят на престоле Гора его величества, страх пред которым до круга земли, предел могущества которого — четыре угла неба, время которого — как у неба, жизнь — как у солнечного диска, число лет царствования — как песок морского берега.
Златая /Венера/ возвеличила семя мое и одарила меня. Она помазала меня в час, когда годы мои прошли и часы мои исполнились. Когда я входила в Горизон Обоих земель, Мемфис шел на всем своем протяжении, провожая меня. Я приблизилась к моей гробнице в Некрополе. Совершена по мне заупокойная служба жрецами «хонтами» и «главными уэбами» в храме Пта. Великий «херихеб» совершил обряд, как жрец Сакары, были прочтены праздничные тексты, согласно предписанию владыки богов, соответственно времени. Все обряды /были совершены/ без погрешностей. Я набальзамирована во благо мне великим тайноведцем, Приставником того, кто в Некрополе Хани-Осириса. Стражники гробницы распределили между собой часы по очереди своего месячного служения. Направлялись и к югу, и к северу /люди/ всяких званий, совершая каждение. Маслоделы храмов выжимали для меня елей от своего достатка. Все часовые жрецы исполняли для меня свои работы, руководя обрядами, исполняемыми согласно книгам. Они совершали /их/ в тайне на западе Некрополя, в Расетау.
Я говорю вам: все подходящие к гробнице, в которой я нахожусь, сведущие во всем, искусные в писании! Ведите жен ваших к мыслям шествовать по пути владычицы богов — это полезно во всех отношениях. Она руководила нами по воле своей как ей угодно, она руководит богами и людьми. Слушайтесь меня, скажите «хорошо» на мои слова, не говорите «худо» на мои изречения. Златая богиня слушает глас мой все больше и больше. Не будьте враждебны ко мне, приближаясь к моему гробу, не пропойте «Царь дает дары» и «тебе будет принесена жертва, тебе будет совершено совершаемое. Руководитель шествия, главный херихеб, распоряжающийся вступлением жреческих очередей и руководящий должностными лицами в их работах, чтобы они шли по воле того, кто им приказывает, совершает обряды при следующих своих возгласах:
«Имя твое возглашается прежде всего! Совершаются обряды «вознесения лица», исполняемые жрецом «керес-ем-хетом». Дают тебе приношения пред алтарем, праздничный запах от лучших мяс, когда идут души к жертвенникам, насыщаясь, и получают их с алтаря. Произносится имя твое прежде всего, когда называются все имена Осирису. Курение /да будет/ на твоем алтаре, возлияние твоему «ка» во всякое время возглашения славословий. Да выходишь /ты/, не задерживаясь, да входишь ты невозбранно, да оживешь ты и не погибнешь, будешь юна и не будет беды твоему «ка». Всякий идущий из дома твоего, как спускавшийся к своему брату, /да будет/ с обновленным образом в обители богов вовеки. В то время, как твое имя будет в устах живущих на земле, ты, подобно богу Рэ, не испытаешь разрушения».
Такова надпись от имени умершей женщины, и в этом же роде мы находим и мужские.
Вот хотя бы надпись на Ватиканской статуе № 97, голова которой была отбита, но реставрирована и на ней сзади нацарапаны фальшивые иероглифы: «Достойный у Хатор, владычицы Мефката, божьей матери, дщери Неба, совершающи таинство жертв, великий жрец «уэб», знающий то, что его касается, знающий таинство священных изображений, созерцавший Сокровенного телом и Дивного ликом, премудрый, знающий то, что он делает и то, что угодно сердцу его города, тщательный в хождении, превосходный отец, любимый своим городом, похваленный своим отцом, достойный у своей матери, радость сердца своих братьев, священник «сек» бога Ху, священник «хонт» светлого бога Гора, священник «сек» Тота, Хер-Ра, сын /стерто/… говорит:
— О мать бога, владычица Мефката, око Ра, владычица богов. Я искал полезного для твоего дома, /ибо/ я был праведен сердцем, ходил по твоей воле. Я прибавил к твоему городу участок пахотной земли, увеличив то, что было раньше. Я охранял граждан.
Молюсь я тебе, матерь бога, владычица Мефката! Дай дни жизни, дай благоденствие моему гробу,дай долголетие и здравие и прекрасное погребение по преставлении также казначею Дже-Гогу, сыну Менхиба, рожденному от хозяйки дома Не Фертау. Он поставил это изображение Хатор, моей владычицы, после того, как прекрасно похоронил меня. Он обновил это погребение через 33 года, употребив священное помазание и пелены из своего хозяйства.
О, каждый входящий в этот храм и из него выходящий! Да будут сердца ваши благостны к этой статуе, находящейся под охраной златой богини, во все праздники ее!
О владыка правды. Я праведен. Я простираю руки мои, объемля тебя, да сделаю, чтобы ты был моей защитой. Молюсь я тебе, бог великий, владыка Феката, утверди сына моего Манхиба казначеем в великой придворной должности. Награди мой «ка» среди превосходных «ка» преисподней. Сохрани мой дом  вовеки!»
Таковы первые начатки современных автобиографических романов. Читатель видит, что эти автобиографии на самом деле писались уже после смерти тех, от лица которых говорилось, а потому приписывались им и предварительные мысли о собственном погребении. И мне кажется, что если читатель подумает, что в Египте знатные лица еще задолго до своей смерти уже приготовляли себе могилы, то он сильно ошибется…

36

Глава 3. Звезда-царица.
Библейский миф  о разжаловании звездочки «Метки» Овна из цариц весеннего равноденствия. Книга «Эсфирь», комета Галлея 837 года.
.
Предварительные рассуждения.

.

Начало этого исследования было заложено еще в 1883 году, во время моего заточения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. Там после полуторагодичного запрещения читать какие бы то ни было книги мне дали наконец Библию на французском языке в издании 1815 года, оставшуюся, по-видимому от Декабристов, и я тогда же обратил внимание на то, что название одной из ее книг Эсфирь (по-французски созвучно с греческим Астар, т.е. Звезда), и у меня появилось предчувствие, что сюжет этой повестушки заимствован из каких-то небесных событий, имевших место перед глазами ее автора-астролога.
Я тотчас подумал, что персонифицированная тут в женщину Царица-звезда, должна быть действительно «звезда», что враг ее народа Хаман — комета, налетевшая на созвездие Зодиака, а покушение на жизнь царя — неполное в той стране солнечное затмение. Но, не видя тут дальнейших опор для вычисления времени своего рассказчика, я ограничился после своего освобождения в 1905 году лишь несколькими отметками  в моей Библии. Затем после выхода VI книги «Христа» мое внимание к этой «звезде» было привлечено в 1931 году письмом ко мне гебраиста В. И. Топоровского, который в последние годы пришел тоже к заключению, что тут намешана астрология, и предложил мне обратить на Эсфирь внимание.
В сентябре и октябре 1933 года я вновь пересмотрел «Звезду» и, прежде всего пришел к выводу, что она первоначально была написана не на еврейском, а на латинском средневековом литературном языке, подвергшемся уже сильному греческому влиянию. Признаки этого действительно сразу же бросаются в глаза.
Возьмите, например, русский перевод какого-либо иностранного романа. Все в нем написано по-русски, а имена действующих лиц иностранные, и по ним вы сразу определите, с какого языка сделан перевод, хотя бы на его титульном листе и не было ничего сообщено об этом. Тем более относится это к древней литературе, когда еще не было международных имен в честь греческих и латинских святых, вроде Николая, Павла, Ксении, Вероники и т.д., а только национальные прозвища, вроде Веры, Надежды, Любви, Святослава, Владимира и т.д.
И вот, перечитывая в 1923 году книгу Эсфирь уже после того, как я ознакомился с еврейским языком во время моего дополнительного заточения в 1912 году, я с удивлением увидал, что в этой чисто светской повестушке, где ни разу даже не упоминается слово «бог», нет ни одного действующего лица, еврейское имя которого не было бы изуродовано, а другие имена — прямо греческие и латинские. Так самое слово Эсфирь представляется таким же чуждым для еврейского уха, как Фанни и Люси для русского, да и самое слово «Звезда» по-еврейски всегда читается Кохаб <…>, а не Эстер. Имя царя, ее супруга — Агасфер, — опять не имеет значения по-еврейски, а по-гречески значит — «Святосферный», т.е. Царь Святой сферы, царь неба, каким называлось Солнце.  Современные евреи произносят его Агашвериош, но это лишь потому, что греческое С постоянно переходит у них в Ш и правильнее читать его Ага-сферос, с характеристическим окончанием греческих слов мужского рода на ОС или латинских на УС.
При рассмотрении всех собственных имен в этой книге с филологической точки зрения нетрудно установить в ее истории два момента. Прежде всего можно видеть, что написанная первоначально на эллинизированном латинском языке или на латинизированном греческом, она была переведена на еврейский, причем часть греческих собственных имен, т.е. прозвищ, была тоже переведена по их смыслу, а другая часть осталась без перевода, но с обычными еврейскими искажениями, вроде уже указанной замены звука С через Ш.
Затем произошло обратное явление. Принятая позднее за чисто еврейскую книгу, она была переведена вторично и на греческий, и на латинский языки, но с сохранением еврейского искажения собственных имен. Кроме того, имена эти подверглись и новым искажениям со стороны лиц, уже не понимавших астрологического содержания книги и хотевших связать ее со своими псевдоисторическим представлениями. Так, этот самый Агасфер в греческом и славянском тексте называется уже Арта-Ксерксом. А в том, что такое его переименование было сделано совершенно произвольно, убеждает прежде всего то обстоятельство, что гебраисты и до сих пор не знают, куда сунуть этого Арта-Ксеркса-Агасфера. По словарю Штейнберга, в книге Эсфирь его надо считать за Ксеркса, а в книге Ездра (IV, 6) — за Камбиза, а в книге Даниил — за Циаксара Мидиского… Так почему бы и не за Людовика Благочестивого?
Круден в своем <…>, приложенном к <…> издания Самуила Багстера в Лондоне, пытается придать этому имени общее значение: «шеф», но без малейших объяснений. Транскрипция первого корня этого славного слова по-еврейски может значить только: родственник, жаровня, филин и простое восклицание ОХ! А второй корень ШВР или ШУР может значить только подстерегающий враг, стена и Телец (вместо Тур). В этом смысле еще можно было бы перевести: брат созвездия Тельца, но почему же брат?
В. С. Топоровский пытается произвести это имя от <…>  (ХШР) — ступица колеса, отождествляя ее с солнцем, но и это могло бы быть лишь после Коперника, поставившего Солнце в центр планетных орбит.
Тут в общем ничего не остается делать, как аналогично не вызывающему никаких споров производству имени Эсфирь от греческого Астер — звезда, производить и имя ее царя тоже с греческого языка, тем более, что и в других именах этой повестушки мы видим греческое происхождение. Вот хоть несколько примеров.
В 9 главе, в строках 5—10 рассказывается, как «народ божий» (т.е. небесные звезды) перебил в Светлом Чертоге (по-еврейски в Шуше-бире) десять братьев адептов Хамона, т.е. огненного Жала; как могла называться только комета, имевшая вид жала. Такими и представлялись иногда в древности кометы. (рис.) А десять ее адептов должны быть десять созвездных фигур, принявших комету. Второй из них назывался Дольфон, т.е. созвездие Дельфин, как звучат и латинское и греческое его названия, и это не оставляет сомнения в том, что и остальные девять его братьев представляют тоже созвездные фигуры, через которые прошла комета. Лишь половина из них имеет смысл на еврейском языке, а другая половина взята с латинского или греческого. Но и еврейская половина с житейской точки зрения настолько нелепа по смыслу, что известный английский гебраист Круден отказался их объяснять, да и не мог, конечно, ничего сделать, не зная астрологии. Но мы это сделаем без труда.
Так, девятый брат — Аридей — явно происходит от еврейского корня АРУД <…> созвездие Гидра, а Уазата <…> — от латинского <…>, т.е. созвездие Чаша (на Гидре).
Отсюда мы видим, что описываемый враг народа божия — Комета «Огненное Жало» — прошла от созвездия Дельфина к Гидре и Вазе (Чаше), а остальные созвездия мы можем отождествить по промежуточному пути.
И что же мы видим?
Перед созвездием Дельфина находится на небе Крылатый Конь — Пегас, — да и в библейском перечислении мы находим перед Дельфином «Паршандату», т.е. Верховного Коня. Отсюда до Гидры комета должна была неизбежно пройти через промежуточные созвездия и прежде всего через Стрельца. И параллельно этому мы находим по-латыни <…>, от еврейского корня ЕЦ <…> — стрела, а по-гречески тут стоит Фазга (по-славянски Фазган), от греческого корня Фазганон — меч. Затем идет четвертый брат, который в еврейском и латинском тексте называется Фората от еврейского ФРД — конь, созвучно с немецким в греческом Бардата, а в славянском Фардафан, что указывает на разноречие номенклаторов, и это объясняется тем, что комета прошла тут не через созвездие, а через ветви Млечного Пути, и корнем этих слов вероятно было слово Парут <…> — ветви. Затем следует по-еврейски и по латыни пораженный кометой брат Адлиа, соответствующий по месту созвездию Орла, но к нашему удивлению с ним созвучно и осмысленно только немецкое слово <…> — орел, а по-гречески он назван Варел, созвучно и осмысленно только со славянским словом Орел, в простонародном произношении Ворел или Уорел. Затем следует Аридата, от корня Аруд — водяной змей, а соответствующим созвездием является Змиедержец, который в греческом тексте почему-то назван Варбахом или Варвахом, а в славянском — Сарваканом, созвучно с еврейским сочетанием Цар-Бика <…> — царь ущелья в соответствии с тем, что Скорпион находится тут же в Ущелье Млечного Пути. Затем в еврейском, латинском и славянском и греческом Мармасим, соответствующий созвездию Весы. После него и в еврейском и в латинском тексте мы видим Арисад, созвучно с <…> — Овен, но это созвездие не подходит на пути кометы и потому скорее всего можно заключить, что тут было первоначально <…>, аналогично окончанию на — <…> большинства этих имен. В таком случае это и будет искажением слова Ариц <…>, т.е. Лютый, какого мы и находим в созвездии Скорпиона. По-гречески же здесь стоит Руфанон, а по-славянски Руфей, слово, не имеющее смысла ни по-еврейски, ни по-латыни, ни по-славянски, ни по-гречески.
Затем идет уже упомянутый Ариди, т.е. Гидра Водяная Змея и, наконец, последний брат по-еврейски — Вайзата, по-латыни <…>, по-гречески Завугата и по-славянски Завуесеан. По очертанию пути здесь должно быть созвездие Чаша, или Ваза, что созвучно с Вайзатом, и этим перечисление сыновей кометы кончается.
Астрология тут так просвечивает, что очень трудно сомневаться в созвездном значении всех этих имен, где легко узнаваемые имена Дельфин (Дальфон) и Гидра (Ариди по-еврейски) настолько точно определяют начальное и конечное положение кометного пути, что промежуточные созвездия определились сами собой. А потому легко установить и время этой кометы по приведенному мною кометному реестру в VI томе «Христа». Здесь возможны только два астрономических ответа. Это — два ужаснувшие всех появления кометы Галлея в 837 и 1066 годах. Рассмотрим же каждый случай особо.
Вот рассказ «найденных» в Китае католическими миссионерами летописей Ша-Ке и Ма-Туан-Линь по шанхайскому произношению о ее появлении в 837 году.
«28 марта 837 года, когда солнце было в Рыбах, появилась комета около Альфы Водолея и Эпсилона Пегаса (т.е. в утренней видимости, около Малого коня). Она была 24 марта в 7 локтей длины, ярка и быстро двигалась (против солнца). Дошла до Беты Водолея 29 марта, идя (попятным путем) в Дельте и Ми Стрельца (т.е. как раз мимо Дельфина и Орла, по-славянски Барла, под Стрелою); 6-го апреля хвост ее равнялся 10 локтям. Она 7 апреля была у Эпсилона и Ми Водолея (т.е. на границе с Козерогом у Орла), причем ее хвост имел длину 20 локтей и в ширину 3 локтя, 9 апреля голова ее была у Дельты и Ми Стрельца; 10 апреля хвост ее достиг 50 локтей длины и разделился на две ветви, из которых одна показывала на Весы, а другая на Бету Скорпиона. 11 апреля ее хвост достиг 60 локтей длины, но ветви  пропали (комета прошла очевидно через Змиедержца, Скорпиона и Весы к Колосу Девы (область <…>). 14 апреля хвост ее дошел до Ламбды и Ми Гидры (т.е. пройдя через Чашу), достигнувши огромной величины 80 локтей 28 апреля, ее ядро наблюдалось около Альфы Льва и хвост уменьшается до 3 локтей».
Аналогично этому и астролог Людовика Кроткого отмечает, что на пасхе (1—7 апреля) появилась большая и быстрая комета, которая в 25 дней пробежала (очевидно, своим хвостом) созвездия Льва, Рака, Близнецов, доведя хвост до Тельца у ног Возничего, и говорит:
«Король призвал меня в Аахен <…> и спрашивал о значении этого знамения, потому что я изучал небо, и я пытался успокоить его, указывая на слова Писания: «Не бойтесь знамений неба».
— Я не боюсь знамений, — отвечал мне этот благочестивый монарх. — Но я боюсь всемогущего создателя их, создавшего также и меня. Без сомнения, господь указывает мне, что я должен готовиться к смерти».
Пэнгре, впервые вычисливший орбиту этой кометы, нашел, что она прошла через перигелий 1 марта, а Коуэлл и Кроммелин дают 2 февраля. Таким образом, почти весь описанный путь показан здесь только от прохождения кометы через Перигелий. И он вполне подходит к описанию в библейской книге «Звезда».
Посмотрим теперь и на проявление той же кометы в 1066 году, произведшее не менее волнений в народах.
Вот что говорит китайская летопись Ма-Таун-Линь.
2 апреля (когда солнце было в Рыбах) появилась утром комета длиною более 7 локтей около Альфы Пегаса, направив (очевидно, хвост) к области Эпсилон и Ми в хвосте Скорпиона (т.е. несколько южнее, начиная от звезд Эты и Пи Водолея на границе с Пегасом).
Постепенно приближаясь к Солнцу (шедшему из Рыб и Овна) она пропала в его лучах, а 24 апреля (когда Солнце уже переходило в Тельца) она снова появилась, но уже в вечерней видимости на северо-западе (т.е. около Персея). Не имея яркой оболочки, сначала она казалась обыкновенной звездой. Быстро увеличиваясь в размерах, она окуталась затем белым туманом более 3 локтей в ширину. Последовательно вырастая, хвост ее достиг до Полярного Круга, до Полярной звезды по другую сторону до Беты Скорпиона (т.е. протянулся через все небо от Персея через полюс неба до Клешни Скорпиона). Голова и хвост ее были как бы затемнены облаками. Затем хвост ее пересек Большую Медведицу и Хвост Скорпиона (звезд <…>). 25 апреля она прошла над Альфой и Бетой Возничего и Бетой Тельца, имея 15 локтей длины и окружившись туманом, который разделился на две ветви. Она пересекла хвостом небо, пройдя сквозь Альфу и Бету Близнецов, Альфу и Бету Льва и дойдя до Колоса Девы, до Весов и Беты Скорпиона. Она пропала у Сердца Гидры, пройдя 14 звездных делений, и видна была 68 дней.
А европейские записи говорят, что 2 апреля комета в утренней видимости была близ Теты Рыб (т.е. недалеко от Альфы Пегаса, указанной в предшествовавшем описании), а 24 апреля стала вечерней звездой. Затем 25 апреля с восточной стороны кометы появился хвост, увеличивавшийся с каждым днем, тогда как голова уменьшилась, и к началу мая ее хвост не заходил всю ночь до утренней зари.
Саксонская хроника и другие западноевропейские летописи говорят, что «предводимые ею норманны завоевали Англию». А «Нестор» пишет:
«В сии времена бысть знамение на западе, звезда превелика, лучи имуща ака кровавы, восходяща с вечера по закате солнечном и пребысть 7 дней. Проявляла (т.е. возвещала) не добро, по сем бо было нашествие поганых на Русскую землю».
И он сопоставляет это со знамениями, описанными в Библии во II книге Маккавеев… И не даром.
Мы видим, что и это появление кометы Галлея тоже очень знаменательно и потому рассмотрим оба случая по отношению к нашему предмету.
В книге «Звезда» говорится, что ранее этого события были и другие. Так целый год «метали жребии о судьбе народа божия», т.е.  наблюдались падающие звездочки: два раза «посылали во все стороны экстренных гонцов на рысаках до Светлого города», т.е. были огнеметы падающих звезд из одного радианта. И, кроме того, описано покушение на жизнь «Царя светлой небесной сферы», т.е. солнечное затмение, задуманное двумя слугами и раскрытое Мардохеем-Марсом еще около 5—10 лет до описанной кометы.
I. Небесные обстоятельства перед 1066 годом были такие:
В 1066 году Сатурн был между Тельцом и Близнецом, Юпитер в Раке, а Марс (по-еврейски Мартук-ий, т.е. Божий Марс) шел как и в 1939 году, т.е. от января по июнь описывал петлю между Львом и Девой.
Перед кометой 1066 года были и солнечные затмения:
1) За 5 лет — 20 июня 1061 года было полное в средине Близнецов, над 100° современной нам эклиптикальной долготы. Полоса полной видимости его, начавшись на восходе солнца в Сахаре, прошла утром через Суэцкий канал в Азию, причем оно было видимо как частное даже и в Царьграде. Сатурн был в тот день тоже в Близнецах, Юпитер в Водолее, Марс — в Овне. Оно очень подходит, так как двумя евнухами тогда и окажутся Близнецы.
2) За 8 лет — 25 февраля 1058 года было затмение под 354° эклиптикальной долготы в Рыбах. Оно прошло от Южной Америки через Сахару и Кипр и закончилось в Малой Азии. Опять очень подходит, тем более, что кроме покушения в греческом тексте дан и месяц февраль. Сатурн был в Тельце, Юпитер в Скорпионе, Марс между Овном и Тельцом.
.
ТАБЛИЦА
Астрономические опоры для установления времени книги «Звезда»

http://s8.uploads.ru/q8MLb.jpg
http://s8.uploads.ru/E3BYR.jpg
http://s9.uploads.ru/MeyBc.jpg

37

ТАБЛИЦА (дополнительная к первой)
Сопоставление хронологической схемы «Звезды» с планетными и метеоритными явлениями 825—838 годов (царствования Людовика Благочестивого, 814—840, царствования Феофила, 829—842 и папы Григория IV, 827—844).
http://s9.uploads.ru/fZ8tb.jpg
http://s8.uploads.ru/wE9m7.jpg
II. Небесные обстоятельства перед 837 годом были таковы:

В 837 году Сатурн был в Скорпионе, Юпитер в Овне и Марс-Мардукий шел как в 1847 году, т.е. от июля по декабрь описывал петлю в Овне. А солнечные затмения были:
1) За 4 года — 17 сентября 833 года было затмение а Деве. Полоса полной видимости началась в Ньюфаундленде в Америке, прошла утром через Гибралтарский пролив и к вечеру в Сомали. Сатурн был в Деве, Юпитер в Скорпионе, Марс описывал петлю в Скорпионе от февраля по июль.
2) За 8 лет — 30 ноября 829 года было кольцеобразное затмение в Скорпионе. В центральной фазе оно наблюдалось к юго-востоку от Суэцкого перешейка на восходе солнца и ушло через Бабдельмандебский пролив в Индийский океан. Сатурн был во Льве, Юпитер — тоже, Марс ушел в Стрельца.
3) За 10 лет — 27 июля 827 года было затмение во Льве, тоже кольцеобразное. Наблюдалось оно в таком  виде перед закатом солнца в Марокко. Сатурн был в Раке, Юпитер был в Близнецах, а Марс в Деве.
В греческой и славянской версии «Звезды» говорится, кроме того, что дядя «Звезды» Мардохай (т.е. Божий Марс) видел сначала во сне покушение на жизнь «царя Святой Сферы» во 2 году его царствования, тогда как комета была в 13, т.е. через 10—11 лет после этого затмения, а о годе самого покушения не сказано. В латинском же и в еврейском тексте никакого предварительного сновидения нет.
Вообще же говоря, в этой книге греческий и славянский тексты сильно пополнены и переработаны во многих местах. И чрезвычайно интересно, что в еврейской и латинской версии самих слов бог, сатана или ангел в ней ни разу не встречаются, и нет ничего чудесного, как и в «Песне Песней». В греческом же и славянском текстах прибавлены к первоначальному рассказу:
1) Вещее сновидение Мардохея «дяди Звезды», т.е. планеты Марса. Поэтому и Овен, погружающийся в марте месяце в огонь вечерней зари, называется ночным домом Март-Марса.
2) Заключительное нравоучение в конце.
3) Длинная молитва Марса, составляющая вторую половину его главы.
4) Воображаемый подлинник указа царя Небесной Сферы, переименованного в Артаксеркса, о восстановлении прав народа божия и, наконец:
5) Ряд мелких вставок и усовершенствований. Никакая библейская книга не подвергалась такому пополнению в греческом тексте.
Во всех этих вставках слово «бог» фигурирует чуть ли не на каждой строке, а потому и несомненно, что не латиняне и не евреи сократили в ней все божественные места (они на это не решились бы), а сами греки их ввели в первоначально светскую астрологическую сказку, переименовав царя Небесной Сферы в Арта-Ксеркса.
Вот почему я и беру за основу моего исследования здесь только библейский и латинский тексты.
Итак, дядя Мардохей или Марто-хей есть бог Март, или по европейскому произношению Марс. А кто же фигурирующий в этом рассказе Хаман? Если взять греческий корень амао <…>, то это будет значить пожинатель или косец, а по-еврейски «пылающее жало» от слова Хама иначе Хема <…>, т.е. пыл, гнев, змеиное жало, причем прибавка звука <…> в конце дает отглагольное существительное, как и по-русски, например, от шалить — шалун, от кричать — крикун и т.д. Да и по одному пути этого «Жала» по небу и по астрономической символистике его, нам нет другого выхода. Его гнусная роль в этой истории — попытка истребить народ божий — не подходит ни для Юпитера, ни для Сатурна, ни для Венеры, ни для Меркурия, ни для Луны. Нам тут ничего не остается, как принять за конечный эпизод этого рассказа прохождение кометы Галлея и ее хвостов по десяти созвездиям от Пегаса до Чаши на Гидре, причем она задела и Сатурна и Скорпиона, «повешенного» на отроге Млечного Пути. После этого, сейчас же обнаруживается хронологическая схема и предшествовавших событий.
Действительно, описанное во второй главе покушение на жизнь царя Святой Сферы, предотвращенное Марсом, сведется или на солнечное затмение 27 июля 827 года под пастью Льва, или на полное солнечное затмение 17 сентября 833 года. Кольцеобразная фаза первого затмения, начавшись южнее Берингова пролива на восходе там солнца, прошла в местный полдень через Лабрадор — окончилась на закате в Марокко на границе с Сахарой. В неполном виде оно прекрасно наблюдалось перед закатом солнца также и во всей Испании, а больше нигде в Европе и в Африке, не говоря уже об Египте или Палестине. Это кольцеобразное затмение Солнца и мог быть тот перстень, который царь Святой Небесной Сферы дал врагу народа божия в знак передачи ему своей власти. И тотчас после заката уже прояснившегося солнца, засиял, якобы прекративший его Марс в созвездии Девы над последними остатками разлившейся, как прекрасное вино под покрывалом ночи вечерней зари, что и дало повод сказать, что учинили это покушение два евнуха, имя которым было Красное вино (зари) и Покрывало (ночи).
И это тем более соответствует картине тогдашнего неба, что под красной полосой вечерней зари скрывалась тогда звездочка Виноградарницы <…> в созвездии Девы.
Таким образом, покушение на жизнь царя Святой Сферы, описанное во второй главе «Звезды», относится к солнечному затмению 27 июля 827 года на третьем году «Царя Святосфера». Юпитер в это время был в Близнецах, а Сатурн в Раке, ближе к Солнцу, но оба во время затмения уже зашли. Однако годы здесь, по-видимому, были сокращены рассказчиком по каким-то каббалистическим соображениям. Астрономически выходит, что это было за 10 лет до появления кометы Галлея в 837 году, а по хронологии рассказа оно было за семь лет.
Возможно допустить, что этот сдвиг хронологии произошел здесь потому, что через 6 лет после описанного затмения, за 4 года до кометы Галлея, 17 сентября 833 года, т.е. на девятом году «Святосфера», через Гибралтарский пролив проходило более эфектное солнечное затмение в созвездии Девы, т.е. около той же звездочки Виноградарницы. Начавшись в кольцеобразном виде при восходе солнца в Ньюфаундленде, оно было полуденным в Тунисе и, пройдя через Сомали, окончилось южнее Индустана в Индийском океане. В неполной форме оно было прекрасно видно не только во всей северной Африке и Испании, но даже и в Италии, Греции, на Кипре и в Палестине. Сатурн находился поблизости от ущербленного Солнца, Юпитер был в Скорпионе, а Марс в Стрельце.
В таком случае «Звездой», сообщившей со слов Марса о покушении, была Альфа Девы, как и в первом случае, но только Марс был от нее уже далеко, тогда как в первом случае он был как раз около нее.
В обоих случаях вся первая половина рассказа принимает такой вид. Сначала супругою Солнца была звезда Астинь, т.е. по-гречески Ослабевшая, а по-еврейски Основа, т.е. продольные нити ткани, в данном случае основа небесных меридианов, поперек которых идут параллельные круги.
Все это прямо указывает на звездочку Гамму в созвездии Овна, с которой когда-то начинался счет небесных меридианов, и она называлась «Меткой». Благодаря прецессии, она к IX веку отстала на 12o от их начала и потому уже не ложилась вечером спать вместе с Солнцем и не пришла к нему на пир весеннего равноденствия. Понятно также, что после низложения из цариц она потеряла и свой первоначальный блеск, сделавшись звездою третьей величины.
Я обращаю внимание читателя, что счет еврейских месяцев, а следовательно и начала года первично считался у евреев, как и у классиков, с марта, который назывался первым месяцем, и кроме того все месяцы в Библии, несомненно были солнечные, соответствующие 12 созвездиям Зодиака, а не лунными, как теперь у евреев, потому, что прибавочного тринадцатого лунного месяца ни разу не упоминается ни в старом, ни в новом завете. А счет месяцев в Библии первоначально был исключительно нумерационный: первый месяц, второй… двенадцатый. То же было потом и у латинян, остатки чего существуют и до сих пор в названиях четырех наших последних месяцев: Сентябрь (седьмой), Октябрь (восьмой), Ноябрь (девятый) и Декабрь (десятый).
Отсюда же видно и то, что счет их начинался с Марсова месяца, Марта, как первого в году, и с созвездия Овна, как первого в Зодиаке. Переход к именным названиям у латинян совершился уже позднее нумеративных, о чем свидетельствует сам остаток четырех таких месяцев в конце Юлианского года, и притом к именному счету перешли лишь с тех пор, когда начало года стало считаться с рождества Христова, иначе январь и февраль еще сохранили бы нумеративные названия одиннадцатого и двенадцатого месяцев.
Точно также в Библии переход от чисто нумеративного счета к современному еврейскому совершился не ранее IX века. В книгах Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие, Иисус и даже в исторических книгах такого счета нет. Там всегда лишь в «первый месяц», во «второй»… и т.д. до двенадцатого включительно.
«Первый месяц» нумеративно упоминается в Библии 17 раз, «Второй» – 11 раз, «Третий» – 6, «Четвертый» – 6, «Пятый» – 12, «Шестой» – 4, «Седьмой» – 21, «Восьмой» – 2, «Девятый» – 6, «Десятый» – 8, «Одиннадцатый» – 3, «Двенадцатый» – 6, а добавочный тринадцатый еврейского классического календаря, соответствующий Адару II (или Эллуну II клинописей) не упоминается ни разу.
Кроме этого нумеративного счета, мы находим в первой половине Библии еще только земледельческий счет, совершенно неуместный при современном еврейском календаре, где прибавочные месяцы сбивают сезоны почти на целый месяц. Образчиками этого земледельческого счета в книге Исход (13,4; 34,18) является месяц Колосьев. Затем в первой книге Царей говорится: «В плодовый месяц (это восьмой месяц) окончил Соломон постройку храма» (1 Царей 6,38), и там же упоминается и месяц Цветень, соответствующий апрелю.
Мы видим, что вся эта номенклатура сезонная, и кроме того мы видим, что августу, т.е. священному месяцу латинян, соответствует в Библии священный месяц Атаним, т.е. месяц Сильных, в который перенесен был храм Соломона.
Лишь в пророчестве «Божественное Утешение» (Ноем-Ие по-еврейски) употребляются современные еврейские названия двух месяцев, Кислева (1,1) и Нисана (2,1), не как пояснение предшествующего немурационного названия, а без всякой оговорки, чем и доказывается очень позднее происхождение этой книги. Да еще в пророчестве «Помнит Громовержец» (Захар-ия) упоминаются со смешанной номенклатурой «пятый месяц» Хаслев (современный Кислев, 7,1) и «одиннадцатый месяц» с пояснением «это месяц Шават», откуда видно, что и в книге Неемия» современные еврейские названия были прибавлены впоследствии переписчиками, как пояснение к прежнему нумерологическому счету.
Это же мы видим и в разбираемой нами теперь книге «Звезда», где упоминаются тоже пояснительно к числовым названиям – три месяца: Нисан (3,7), Тебет (2,16) и Адар (3,13 и 9,15).
Таковы все не нумеративные названия месяцев в Библии. Отсюда видно, что год ее был климатический, т.е. Юлианский и что добавочного тринадцатого (лунного) месяца составители Библии не знали, и следовательно руководились в счете годичного времени – зодиакальным счетом, называя первым месяцем время прохождения Солнца через первые 301/2  градусов эклиптики, отмечавшиеся гелиатическим закатом созвездия Овна. Все это и соответствует астрологическому мировоззрению библейских пророков, как я уже достаточно показывал ранее, но покажу специально и здесь.
Первая глава библейской книги «Звезда», очевидно, характеризует тот момент, когда звездочка начала первичных небесных координат Гамма Овна, недаром называвшаяся Меткой, настолько удалилась от весеннего равноденствия, благодаря отчасти прецессии, а отчасти и от более точно определившегося весеннего равноденствия, что явно не скрывалась под горизонтом при потухании вечерней зари, а вполне ясно виднелась при наступлении равноденственной ночи над западным горизонтом, после перехода солнца через небесный экватор, как это было в IX веке, особенно потому, что она севернее эклиптики, поднимающейся тут в северном полушарии земли особенно круто вверх над горизонтом, вследствие чего это время является самым удобным для наблюдения вечернего зодиакального света (а утренний особенно хорошо наблюдается около осеннего равноденствия при таких же условиях эклиптики северных стран).
Такое обстоятельство не могло не вызвать особенного недоумения средневековых астрологов, все знание которых было основано на поклонении авторитетам. Но отвергать очевидность стало, наконец, невозможно. Первая звезда эклиптикального круга, Звезда весеннего равноденствия, которая по мнению астрологов вначале «очевидно была звездою первой величины», чем-то провинилась и потеряла свое первенство, которое перешло к другой звезде. Сначала я думал, что дело тут идет о переносе начала года с весны на осень, на переход точки осеннего равноденствия к Альфе Девы (Колоснице – Спике по-латыни), которая в VIII веке как раз заходила в день этого равноденствия под горизонтом на прибрежиях Средиземного моря рядом с заходящим Солнцем, и что этот момент переноса начала года в Великой Ромее с весны на осень и символизирован в библейском рассказе «Звезда», передачей царского достоинства звезде осеннего равноденствия, к которому были присоединены и другие события того времени.
Но потом, когда мне удалось определить по комете Галлея, что дело было в 837 году, и что восточный эпагоменный календарь уже и ранее был приспособлен к осени, я подумал, что новой звездой-царицей должна быть тут Альфа Андромеды.
Дело в том, что слово Андромеда по-гречески не имеет подходящего значения для этой прекрасной царевны, спасенной рыцарем Персеем от Медузы и переселенной потом Афиной-палладой на небо, а по-еврейски оно значит «Метка Адара» – предвесеннего месяца, точно так же как и Гамма Овна называлась Меткой весеннего равноденствия.
С этой точки зрения библейский миф о «Звезде-царице» был бы основан на том, что «Метка» Овна перестала показывать весеннее равноденствие, не желая перейти к греческому осеннему началу года, латиняне заменили ее Альфой Андромеды, которая хотя и была дальше от эклиптики, но ложилась спать (т.е. заходила) по вечерам рядом с Солнцем. Напомню, что она уже фигурировала в мифе о «Самсоне и Далиле», отнесенном мною к солнечному затмению 15 марта 395 года, но еще не как вторая жена, а как соблазнительница Солнца.
Итак, первая супруга Царя Святой Небесной Сферы Астень, отринутая за нежелание придти на весенний равноденственный пир своего супруга, была здесь звездочка весеннего равноденствия Гамма созвездия Овна, а вновь избранная супруга «Звезда» – это Альфа Девы, царица осени или Альфа Андромеды.
Посмотрим же теперь, какая сделана романтика из небесных событий того времени. Вот этот рассказ в его первичном виде, пояснительно переведенный мною по сопоставлению библейских текстов.

38

ЗВЕЗДА – ЦАРИЦА
.
Глава 1. Неповиновение прежней царицы звезды весеннего равноденствия и ее уход – от начала небесных координат.

.

Это было в третий год Царя Святой (небесной) сферы (Солнца). Он сидел на своем троне в Светлом Чертоге (неба) и сделал пир для всех своих князей, для служащих при нем (планет), для всех отрядов своего на две части (на два небесных полушария) разделенного звездного войска и для первых сановников и начальников своих (звездных) областей, показывая в сиянии облаков великое богатство своего царства и необыкновенный блеск своего величия по окончании полугодия (от сентября до марта). Затем он сделал еще семидневный пир в окруженных оградою (горизонта) садах своего Светлого Чертога всем от большого до малого.
Белые, как кисея шерстяные занавесы (облаков) висели на серебряных кольцах и мраморных столбах (воображаемого небесного свода), прикрепленные пурпурными и багряными виссоновыми шнурами. Золотые и серебряные подстилки виднелись на помосте (горизонта), выстланном камнями зеленого цвета и мрамором и перламутром. Красное вино (вечерней зари) разлито было во множестве в золотые разнообразные сосуды, как и следует быть у царя небесной сферы, но никто не принуждался его пить, потому что каждый поступал по своей воле.
И царица Основа (небесной сети звездочка Гамма в созвездии Овна, служившая первоначальной меткой весеннего равноденствия и начала небесных координат, а в VIII и IX веках уже удалившаяся от них около 14 градусов по эклиптике) тоже дала пир для женщин в Чертоге царя Святой Сферы (праздник весеннего равноденствия, Пасха).
На седьмой день, когда развеселилось сердце царя, он сказал своим слугам: Грому, Молнии, Зною, Граду, Затишью, Легкому ветерку и Вихрю, всегда ожидающим приказания перед его лицом:
- Приведите мне царицу Основу (т.е. звездочку Гамму Овна, царицу весеннего равноденствия и начала сети небесных координат).
Он хотел показать всему народу и князьям ее красоту. Но она не захотела придти на пир (весеннего равноденствия) по приказанию, переданному ей через слуг. Сильно разгневался царь и сказал своим мудрецам, знающим времена (т.е. планетам):
- Как мне поступить с Основою (небесной сети)?
Ближайшими к нему тогда были Марс (в Овне), Юпитер (в Овне) и Меркурий (в Рыбах около 13о эклиптикальной долготы, при Солнце + 17о), и сказал Великий Святой (Юпитер):
- Не перед одним царем виновата царица Основа, а перед всеми народами (созвездиями) во всех областях царя небесной сферы. Как только разгласится поступок царицы, все жены будут говорить, как она, свои мужьям. Пренебрежений и огорчений будет довольно. Да выйдет от царя повеление, и будет оно записано в законы широт и долгот, и не отменится: чтоб не приходила более Основа )небесной канвы) перед лицо царя Святой Сферы, и ее царское достоинство да будет передано другой (звезде), которая лучше ее (т.е. более яркой звезде осеннего равноденствия). Услышав об этом повелении царя, все жены будут отдавать почтение своим мужьям.
И сделал царь по слову Великого Святого (Юпитера).
Здесь я не могу не отметить характеристического несогласия между еврейско-латинским текстом с одной стороны, и греко-славянским с другой. В греко-славянском фигурируют, как и следует быть по равноденственной планетной констеляции, только три планеты: Марс, Юпитер и Меркурий. А в еврейско-латинском, а с ним и во всех западноевропейских переводах даются все пять древних планет, да еще и Земля и Марс, как приближенные к Солнцу. И интересно, что Земля и Море поставлены между Венерой и Марсом, что нетрудно было определить, когда Солнце, Меркурий и Венера были на восходе, а Марс, Юпитер и Сатурн на закате. (Сравнение обоих вариантов я даю на таблице XI.)
.
ТАБЛИЦА
(к главе 1 «Звезда»)
Имена приближенных царя Святой Небесной Сферы – Солнца.
http://s9.uploads.ru/M3vHw.jpg
http://s8.uploads.ru/SIzTm.jpg

Мы видим, что транскрипция слов здесь везде вольная и индивидуальная, но иной и не могло быть до тех пор, пока типографский станок не закрепил какой-нибудь из индивидуальных рукописных. По этому сравнению видно, что греческий текст Звезды был написан ранее еврейского и латинского, но затем был произведен обратный дополнительный перевод с еврейского на греческий, который мы и имеем теперь

39

Глава II.
Выбор новой царицы года – Звезды осеннего равноденствия и сбора винограда. Солнечное затмение 17 сентября 833 года.

.
Когда успокоился гнев Царя Святой Небесной Сферы, юноши, служившие при нем, сказали:

- Пусть пошлет царь надзирателей (т.е. падающих звездочек – леонид, вылетающих роями из дома Солнца созвездия Льва) по всем областям своего царства, чтобы вызывали в престольный Светлый город (созвездие Льва) всех молодиц девиц (звезд), красивых видом в Дом женский (созвездие Девы рядом со Львом) под надзор Водителя (Волопаса, стоящего над созвездием Девы, и та из них, которая понравится царю, будет царицею (года) вместо Основы (небесных координат).
Царю понравилось это слово, и он велел так сделать.
Тогда жил в той стране (неба) Марс, сын Пламени, внук Славы, внук Звездочета, из Правой стороны Зодиака. Он взял себе на воспитание Звезду (причем в латинском и еврейском тексте прибавлено, что имя ее было Обновительница (начала года – Альфа – созвездия Девы).
У «Звезды» (продолжает повествователь) не было ни отца, ни матери, она была стройна и красива лицом и взята она была вместе с другими в Женский дом царя (в созвездии Девы) под надзор Аги, стража жен (созвездия Волопаса). Она понравилась царю святой (небесной) сферы более всех других, и он поспешил дать ей омовения (в полосе зари) и все назначенное в честь ее, и приставил к ней семь девиц (семь меньших звезд в созвездии Девы: Бету, Гамму, Дельту, Эпсилон, Зету, Эту и Тету), которые должны были всегда находиться при  ней. Он поместил ее и их в лучшее отделение Женского дома (в ту половину созвездия Девы, которая является ближайшею к созвездию Льва, как Дому Солнца). Ее воспитатель Божий Марс дал ей приказание никому не говорить о ее родных и о ее народе, и каждый день прохаживался перед двором Женского дома (созвездия Девы) наведываться о здоровье «Звезды» и о том, что делается с нею (Марс описывал эпициклическую петлю в Деве от ноября 810 года до июля 831 года).
Каждой намеченной девице (каждой звездочке эклиптикальной полосы) приходила очередь войти к царю (т.е. соединиться с Солнцем) через двенадцать месяцев. Вечером она входила к нему, а утром выходила от него вторично в женский дом (по другую сторону Солнца) под надзор того же Аги (Волопаса) и более уже не входила к царю, иначе как по новому вызову по имени (т.е. через год, как и следует по астральному смыслу: каждая эклиптикальная звездочка соединяется с Солнцем только через год).
И вот «Звезда» – дочь Аби-Гаила (т.е. Отца Воинства небесного) была взята к царю небесной сферы (т.е. соединилась с Солнцем) на двенадцатом месяце (т.е. месяце августе, считая начало года с сентября) в седьмой год его царствования. И полюбил Царь Небесной Сферы Звезду (осеннего равноденствия) более всех остальных. (Это самая яркая звезда близ эклиптики; теперь она ушла от точки осеннего равноденствия на 23о  о долготе, и если б было возможно допустить, что дело тут идет о точном и невидимом для нас прохождения над нею Солнца, то пришлось бы отнести возникновение этого сказания к 200-му году нашей эры. Но средневековый автор не мог еще вычислять невидимого, и говорит здесь, конечно, только об одновременном закате, ее и Солнца, т.е. об их совместной отправке на ночной покой, и благодаря тому, что она находится несколько южнее эклиптики, это дает для средиземноморских широт IV – IX века нашей эры.
«И возложил Царь Небесной Сферы свой венец (сияние зари) на голову Звезды (осеннего равноденствия) и сделал ее царицей (года) вместо Основы (небесной сети координат, т.е. звезды, уже явно видимой еще на небе IX века после заката солнца во время весеннего равноденствия). И сделал Царь Святой Небесной Сферы большой пир для всех своих князей и служащих в честь новой царицы.
И вот на второй год, когда ее дядя Марс сидел у царских ворот, два прислужника Царя Святой Сферы, оберегающие его порог, задумали покушение на его жизнь (солнечное затмение 17 сентября 833 года в Деве при Марсе в Стрельце, Юпитере в Скорпионе и Сатурне в Деве). Узнав об этом, Марс сообщил Звезде, а она передала все царю от имени Марса. Дело было исследовано. Их повесили на столбе и занесли это событие в книгу дневных записей царского двора».
Так говорится в греческом и славянском текстах. Дело здесь идет, несомненно, о солнечном затмении 17 сентября 833 года в Деве, а в латинском, еврейском и всех западноевропейских версиях приведены даже и имена заговорщиков, которых в греческом тексте нет. Первый назван просто Покрывало (Черный Заслон), а второй – виноградный Выжим, и это прямо показывает, как я и говорил во введении, что описанное здесь солнечное затмение произошло в том месте неба, где на старинных картах рисовалась в правой руке Девы корзина для сбора винограда (Эпсилон Девы), а несколько левее и выше находится звездочка «Собирательница Винограда».
И единственное, подходящее к этому описанию солнечное затмение и притом превосходно видимое по всей Южной Европе и Северной Африке, было только 17 сентября 833 года, под 192о эклиптикальной долготы, как раз под «Корзиной для сбора винограда». Прошло оно, как я уже говорил во введении, из Ньюфаундленда, чесов в девять местного утра, в полном виде через Гибралтарский пролив, было полуденным в Тунисе, предвечерним на Сомалийском полуострове Африки и окончилось оно под Индией в океане (табл. XII). Уже одного этого обстоятельства было бы достаточно, чтобы отнести книгу «Звезда» к IX веку нашей эры. Но продолжим рассказ и далее.
.
Глава III.
Появление кометы Галлея в Марте и Апреле 837 года и бросание жребиев – летающих звездочек – о судьбе народа божия (обычных звезд).

.

Возвеличил Царь Небесной Сферы после этого (т.е. через 31/2 года после описанного затмения) Огненное Жало (т.е. комету Галлея, наделавшую сильный перепуг в 836 – 837 году), поставил его выше всех своих князей (планет). И все служащие при царе (звезды) преклонялись перед ним. Не кланялся и не падал ниц только Марс (Мардук). Гнев овладел Огненным Жалом и он задумал истребить весь Марсов народ (ночным домом Марса считался в астрологии Овен). И вот (на небе) бросали жребии (т.е. был огнемет летающих звездочек) о судьбе народа божия перед лицом Огненного Жала, от первого до двенадцатого месяца в двенадцатом году царствования Царя Святой Небесной Сферы. И Огненное Жало сказал царю:
- Есть один народ (планеты) рассеянный и разбросанный между другими народами во всех областях твоего царства и законы его отличны от законов других поселенцев (т.е. неподвижных звезд). Пусть будет предписано истребить их, и за это я отвешу десять тысяч талантов в царскую казну.
Царь Святой Небесной Сферы снял кольцо со своей руки и отдал его Огненному Жалу, говоря:
- И серебро, и народ отдается тебе, чтоб ты поступал с ними, как тебе угодно (произошло кольцеобразное или почти полное солнечное затмение 17 сентября 833 года в Деве). И призваны были писцы в 13 день первого месяца (в марте, если считать год с весны, и в сентябре, если с осени, как тут указывает затмение) и написано, как прикащал Змеиное Жало, каждому народу и его князьям и сатрапам от имени Царя Небесной Сферы и скреплено печатью царского перстня и посланы были черз гонцов (т.е. летающих звездочек) письма во все области царя, чтоб истребить всех богославцев от малого до старого, и детей их, и женщин, в 134 день двенадцатого месяца, т.е. Августа, если считать год с осени, и Февраля, если с Марта, а имущество их разграбить.
.
Глава IV.
Посольство Болида.

.

Узнав об этом, Марс разорвал свои одежды, оделся во вретище и посыпал голову пеплом. Он вышел с великим и горьким воплем на средину Светлого Чертога (небес), а Звезда-Царица, узнав об этом от служанок, послала к нему Поражателя Болида, одного из слуг царя, узнать, зачем все это.
Болид, возвратившись, передал ей, в чем дело, а Звезда послала сказать Марсу:
- Собери всех богославных, находящихся в Светлом чертоге (небес), постись ради меня три дня, а я со служанками моими тоже буду поститься и потом, незваная, пойду к царю, хотя это против закона, если нужно будет погибнуть за это, то погибну.
.
Глава V.
Просьба Звезды – Царицы.

.

«Звезда оделась на третий день по царски и стала на внутреннем дворе перед домом царя, а он сидел на своем троне прямо против входа в дом. Он простер к ней свой Золотой скипетр (луч) в знак того, что она может войти, не боясь смерти, и она подошла и коснулась конца скипетра (т.е. осталась вдали).
- О чем ты пришла просить, Звезда? – сказал он ей. – Я дам тебе все, хотя бы до половины моего царства.
- Если царю благоугодно, – ответила Звезда, – то пусть он придет вместе с Огненным Жалом на пир, который я приготовила сегодня.
Царь пришел к ней вместе с Огненным Жалом и снова предложил ей просить у него, что угодно, вплоть до половины царства, а она в ответ только пригласила их обоих и завтра придти к ней на пир. Огненное Жало ушел домой чрезвычайно довольный, но у ворот дворца снова встретил Марса, который не поклонился ему, и воспылал сильным гневом. Придя домой, он пригласил жену свою – Светлую Полосу (Млечного пути, где была комета) и своих друзей, и рассказал им, как возвеличили его царь и царица.
- Но это все ничего не значит для меня, – прибавил он, – пока я вижу Марса сидящим у царских ворот.
И сказали ему жена его Светлая Полоса и его друзья:
- Вели приготовить вон то дерево вышиною в 50 локтей (второй столбовидный отрог Млечного пути над Скорпионом) и утром скажи царю, чтоб повесил на нем Марса. А потом иди с царем на пир и веселись.
Понравилась Огненному Жалу это слово, и он приготовил дерево.
.
Глава VI. Торжество Марса.
«Комета Галлея подает Марсу Крылатого коня Пегаса в марте-апреле 837 года».

.

В ту самую ночь отнялся сон у царя Святой Сферы (Солнца). Он велел принести себе «Книгу дневных записей» и читать ее. И ему прочли там, как обличил Марс двух слуг царя, оберегающих его порог и замышлявших наложить на него руку (устроить солнечное затмение).
- Какая награда дана за это Марсу? – спросил царь Небесной Сферы.
- Никакой! – сказали ему.
И в это самое время Огненное Жало пришел на внешний двор царского чертога, просить царя, чтобы повесили Марса на столбе, который он приготовил для него. Но раньше чем он сказал это царю Святой Сферы, тот спросил:
- Что бы сделать человеку, которого царь хочет почтить?
Огненное Жало подумал, что речь идет о нем, и отвечал:
- Пусть на него наденут одежду, в которую одевается царь Небесной Сферы (т.е. оденут в зарю). Пусть посадят на коня, на котором царь ехал, когда на него возлагали царский венец и первый из царских князей пусть выведет его на том коне на городскую площадь и провозгласит:
- Так делают человеку, которого царь Святой Сферы хочет почтить!
И сказал царь Святой Сферы:
- Сейчас же возьми мое тогдашнее одеяние и коня и сделай то, что ты сейчас сказал, Марсу, богославцу, сидящему у царских ворот. Ничего не опусти из того, что ты говорил.
И облек Марса Огненное Жало в одежду царя Святой Сферы (зарю) и вывел его на Коне (Пегасе) на городскую площадь (т.е. Марс и комета Галлея сблизились в созвездии Рыб под Пегасом в апреле 837 г.), и провозгласил:
- Так делается человеку, которого царь Святой Сферы хочет почтить!
Марс довольный возвратился к царским воротам, а Огненное Жало поспешил в свой дом печальный и закрыл свою голову (облаком) от стыда.
.
Глава VII. Гибель Огненного Жала
.
Пришел царь Святой Сферв с Огненным Жалом снова пировать у Звезды-Царицы, и сказал ей и в этот день царь, как и прежде:
- Чего ты хочешь? Все будет сделано тебе. Какая твоя просьба? Она будет исполнена.

- Я прошу только, – ответила Звезда, – чтоб была дарована жизнь мне и моему народу, если я нашла благоволение в твоих глазах, потому, что мы преданы на истребление. Я промолчала бы, если бы мы были проданы только в рабство.
- Кто такой это сделал? – сказал царь. – Кто отважился поступить так в сердце твоем? Где он?
- Наш враг – это злобное Огненное Жало, – отвечала Звезда.
Царь Небесной Сферы в гневе вышел в свой дворцовый сад, а Огненное Жало, трепеща и умоляя, припал к ложу, на котором возлежала Звезда (хвост кометы протянулся под Альфу Девы 11 апреля 837 года).
Возвратившись, царь Святой Сферы увидел это и воскликнул в гневе:
- Он даже изнасиловать царицу хочет в моем доме!
- Вот, – сказал ему Зной, всегда стоящий при царе Святой Сферы, – столб вышиною в пятьдесят локтей, приготовленный Огненным Жалом для Марса (правая ветвь Млечного пути у Скорпиона, где в апреле 837 года был и Сатурн).
- Повесьте его самого на нем, – приказал царь.
И был повешен Огненное Жало на столбе, который он приготовил для Марса.
.
Глава VIII.
Новые звездочки – гонцы во все области неба.

.

И взял царь свой перстень, который он отнял у Огненного Жала, и передал его Марсу. Он простер к Звезде-царице свой золотой скипетр (луч). Она поднялась и встала перед его лицом, говоря:
- Если я нашла благоволение перед лицом царя и справедливо это дело, то пусть будут возвращены обратно послания Огненного Жала об истреблении богославцев во всех областях царя.
И сказал царь Святой Сферы Звезде-царице и Марсу:
- Пишите о богославцах, что вам угодно от моего имени и скрепите моим перстнем.
И призваны были к царю царские писцы в третий месяц, т.е. месяц Сиван (Май, но уже это объяснение показывает, что седьмым месяцем мог первоначально быть тут февраль, считая с сентября) в 23 день и написали все, как приказал Марс к сатрапам и к областным начальникам в каждую область ее письменами и каждому народу на его языке, и к богославцам тоже на их языке и их письменами.
Марс скрепил написанное печатью царского перстня и послал свои письма через гонцов, ехавших верхами на царских заводских рысаках (радиантных метеоритах). Он написал, что царь позволяет богославцам собраться во всяком городе и истребить, убить и погубить всех сильных в народе, которые их притесняют, а имущества их разграбить, во всех областях в 13 день двенадцатого месяца, т.е. месяца Адара (поясняет автор, опять показывая этим, что он первоначально считал по нумеративному счету).
Копии с этого указа были посланы как закон в каждую область, каждому народу, чтоб богославцы были готовы мстить своим врагам. А Марс вышел от царя Святой Сферы в царской одежде и большом золотом венце, виссоновом и пурпурном плаще (зари). Весь Светлый чертог (неба) радовался и веселился и было торжество и свет у богославцев. Многие из народов земли сделались тогда богославцами от страха.
.
Глава IX.
Избиение десяти сыновей Огненного Жала летающими метеоритами 6 марта 838 года.

.

В тринадцатый день двенадцатого месяца, т.е. месяца Адара (от 21 февраля до 3 марта 838 г.) избивали богославцы всех своих врагов. И умертвили они в Светлом чертоге 500 человек и между ними десять сыновей Огненного Жала (т.е. созвездмя, которые пропустили комету Галлея в 837 году, а именно Пегаса, Дельфина, Стрельца, Малого Коня, Орла, Змея, Весовщика,  Скорпиона, Гидру и Чашу. Но они не простерли своей руки на их грабеж.
И сказал царь Небесной Сферы Звезде-царице:
- Какая еще твоя просьба? Она будет исполнена.
- Пусть будет позволено божиему народу и завтра делать то же, что сегодня, а тела десятерых сыновей Огненного Жала пусть повесят на столбах (т.е. меридианах неба).
- Приказываю сделать так, – сказал царь.
И это было исполнено. А богославцы, которые оставались в Светлом чертоге, побили еще 300 человек, но тоже не ограбили их. Остальные же из них, собравшись в других областях, убили там еще 75000 своих неприятелей, но тоже не ограбили их. Вот почему народ божий во всех своих поселках празднует ежегодно 14 день Адара, как день, превративший у них печаль в радость и сетование в праздник. И назвали они эти дни Пурами от слова Пур, т.е. Жребий (считая сильные дожди падающих звездочек, имевшие место в 837 году, за бросание жребиев о судьбе народа божия). И должны быть памятны эти дни и празднованы во все поколения и во всяком богославном народе».
Мы видим, что повестушка эта имеет целью объяснить, почему 14 – 15 числа Адера у евреев возник праздник Пуры или, как обычно говорят, Пурим. Думать, что причины этого торжества были действительно существовавшая когда-то царица Звезда с ее дядей и царственным супругом и какой-то действительный царедворец – Огненное Жало, замысливший гибель богославцев, но попавший в яму, которую рыл для других, – было бы, конечно, слишком наивно для современного образованного историка. А между тем, несомненно, что такой необыкновенный праздник, существующий и до сих пор у евреев, должен иметь какую-то вескую причину, и мы видим, что этой причиной было избавление от кометы Галлея дождем метеоритов в феврале 837 года.
Насколько это время у меня доказано астрономически, пусть судит сам читатель. Мне же важно здесь отметить одно: повестушка есть первый зародыш нашего современного реалистического романа, где не введено уже ничего, кажущегося необыкновенным в жизни человеческой.
Забудем на минуту все то, что я здесь говорил об астрономической символистике этого документа, и тогда что же выходит?
Начинается рассказ тем, что непослушная царица была лишена за гордость царского достоинства, что сопровождается моральным рассуждением о всех женщинах вообще. Затем выступает на сцену ново-избранная царица-красавица, по имени Звезда – и ее тайный дядя, своеобразный гордец, не желавший ни войти во двор царя посредством своей племянницы, ни кланяться Аману – главному сановнику. Затем рассказывается, как этот сановник, тоже не знавший о родстве гордеца с царицей, задумал за непочтительность истребить его со всеми инородцами и раздобыл и разослал об этом царский указ. Затем вставляется ненужный, собственно говоря, для окончательной развязки, но имеющий моральное значение рассказ о том, как этот дядя обличил когда-то придворных заговорщиков, но был забыт, и как царь вспомнил об этом при чтении придворной хроники, заставил своего высокомерного сановника воздать ему публичную почесть. Описывается стыд и огорчение этого царедворца Хамана, а затем выступает на сцену и царица, обнаруживающая царю, что она и ее дядя принадлежат к тому народу, об истреблении которого этот самый сановник выхлопотал указ. По выходе рассерженного царя испуганный Аман бросается на колени перед ложем царицы-звезды, а царь, внезапно возвратясь, видит его как бы обнимающим ноги своей лежащей жены и истолковывает это совсем иначе.
Следует казнь Амана на виселице, которую он накануне приготовил для тайного дяди царицы, возвышение этого дяди и новый указ от имени царя, разрешающий единоверцам царицы избить и ограбить всех своих врагов, и как они их действительно перебили, но не ограбили…
Мы видим, что это и в самом деле ничто иное, как эмбрион последующего европейского реалистического романа, где нельзя, как в первоначальных суставчатых фольклорных эпопеях, переставить любую сцену из начала в конец и из конца в начало. Сюда введены, сверх того, и описания красоты внешней обстановки царского дворца и моральные выводы, вплоть до того, что грабить хуже, чем убивать.
Но вот мы нашли, что в основе этого псевдо-реалистического рассказика лежит астрологическая канва, и что благодаря этому он как будто выходит из области произведений чистой фантазии… Но что же из этого? Разве и современный роман есть чистая фантазия автора? Разве, например, Лев Толстой, описывая свою «Войну и Мир», не руководился в основе своими историческими сведениями и представлениями? Ведь историческая канва там тоже просвечивает, как здесь астрологическая. Да и всякий романист, в сущности только комбинирует в своих рассказах уже полученные им впечатления, придавая своим героям и героиням не только черты, но и поступки своих родных и знакомых с самого детства, или даже и незнакомых лиц, о которых он когда-либо составил представление по рассказам других, или варьируя прочитанные рассказы.
Отсюда ясно видно, что «чистой фантазии» нет даже и в самом фантастическом рассказе и всякая фантазия возбуждает в нас интерес, а не скуку лишь тогда, когда она чем-либо напоминает нам действительность или является ее аллегорией.
Вот разница рассматриваемого нами рассказа от современных и заключается лишь в том, что аллегории его слишком своеобразны и прямо недоступны для человека, не имеющего ясного и отчетливого представления об обычнейших явлениях нашего звездного неба.

40

Глава IV
НОСИЛЬЩИК И ТРИ СЕСТРЫ
Образчик французских галантных сказок XVIII века в псевдо-арабском сборнике «Тысяча и одна ночь»

.

В предшествующей главе я нарочно изложил довольно подробно индийский роман Наль и Дамаянти. Это было необходимо. Дело в том, что всякий литературный критик обязательно попадает в почти безвыходное положение. Если сознательный читатель уже прочел разбираемую критиком книгу, то он уже сам составил о ней собственное мнение, и критик едва ли его переубедит, а если не читал, то ему лучше прочесть ее самому, чем принимать на веру выводы критика. Стремясь избежать этой дилеммы и рассчитывая, что большинство моих читателей не имеют времени познакомиться со всеми замечательными творениями мировой литературы, предварительно я и приводил всегда исчерпывающие выдержки ив рассматриваемых мною книг и документов, чтобы они могли заменить прочтение подлинников в полном виде, и только тогда давал свою характеристику, причисляя произведение к тому или другому типу литературы.
Так, Наль и Дамаянти являются у меня образцами скелетного типа беллетристического творчества, а прилагаемая теперь сказка из «1001 ночи» о носильщике и трех сестрах является у меня примером звездчатого или лучистого типа романа. В этом типе пролог сразу распадается на ряд независимых рассказов, упомянутых в нем лиц, а потом все эти лица соединяются в «эпилоге» для заключительного действия. Да и вся «Тысяча и одна ночь» есть только сложный образчик лучистого типа повествований.
Вот ее прологовое нача­ло.
«Когда-то в Индии и Китае жил царь по имени Городской Шах (Шах-Риар), который приказал отрубить голову изменившей ему с рабами царице и всем своим невольни­цам и невольникам, участвовавшим в ее тайных оргиях. Он повелел своему визирю приводить ему каждую ночь непорочную девушку и после брачной ночи немедленно казнить ее, чтобы не могла изменять. Целых три года продолжалось это, столица огласилась воплями, и подданные спасались бегством, увозя своих дочерей, обреченных на гибель. И скоро в городе, где жил царь Городской Шах, не осталось ни одной девушки в брачном возрасте.
И вот однажды, когда он по обыкновению приказал своему визирю привести к нему молодую девушку, тот не нашел ни одной и возвратился домой с сокрушенным сердцем, не зная, что сказать царю.
Но у самого его были две дочери, одаренные красотой, умом, привлекательностью и всеми совершенствами души и тела. Старшую звали Шахеразадой (т.е. Горожанкой), младшую – Доньязадой (Дочерью Света). Старшая зачитывалась летописями и сказаниями о жизни древних царей и народов, давно сошедший с лица земли, и у нее было до тысячи книг, в к которых были собраны все сказания о жизни древних царей и поэтов. Речь ее очаровывала слушателей.
Увидев опечаленного отца, Шахеразада-Горожанка сказала ему:
- Отец, отчего ты так переменился, отчего так подавлен бременем скорби и забот? Припомни слова поэта:
О ты, что так печалишься – утешься!
Не вечно  все: хоть радость улетит,
Но ведь и скорбь забудется тобою.
Ее отец рассказал ей все, что случилось с царем от начала и до конца.
Шахеразада ответила:
- Отец, имeнeм бога, умоляю тебя, выдай меня замуж за царя, ради спасения мусульманских дочерей и избавления их от царского гнева.
-Да хранит тебя бог, дитя мое! Не подвергай себя такой опасности!
Но Шахеразада сказала:
- Отец, я должна это сделать!
Когда отец, после долгих увещаний, со­гласился, она подозвала к себе младшую сестру и сказала ей:
- Когда я буду у царя, пошлю за тобой. Если царь уже побыл со мною, то скажи:
- О, сестра, расскажи мне одну из твоих чудесных сказок, чтобы нам провести ночь без скуки.
Тогда я стану рассказывать тебе сказки, и эти сказки – если на то будет божья воля – должны спасти от гибели магометанских дочерей».
Таково вступление к сборнику сказок «Тысяча и одна ночь». Шахеразада-Горожанка, пре­рывая свои сказки утром на самом инте­ресном месте, заставляет царя «Городского Шаха» день за днем откладывать ее казнь в продолжение почти трех лет, после чего царь отменяет свое решение. Этим, чисто внешним способом, только и связан весь знаменитый сборник.
Для тех, кто не читал его, я взял здесь из него, в сокращенном изложении один из лучших по сложности рассказов: «О носильщике и трех сестрах», начавший­ся в девятую и окончившийся в пятнадца­тую ночь.
«В городе Багдаде (рисующемся здесь совсем не реальным Багдадом, а чем-то вроде испанской Севильи или самого Парижа, перенесенных в Иран) жил некогда бедный человек. Он был холост и по ремеслу – носильщик. Однажды, когда по обыкновению он сидел на базаре, небрежно опираясь на свою корзину, к нему подошла молодая женщина, окутанная чадрой из моссульской ткани, осыпанной золотыми блестками и подбитой парчей. Приподняв немного покрывало, скрадывавшее прекрасные черные глаза, тонкие брови, длинные ресницы и восхитительные черты лица, она произнесла звонким голо­сом:
- Носильщик, возьми свою корзину и иди за мной!
Молодой человек, давно ждавший нанимателя, обрадовался этим словам, взял корзину и пошел за нею. Сначала она остановилась у дверей одного дома и постучала в нее. На ее зов вышел христианин, который взял у нее динарий и вынес ей кувшин оливкового масла. Она поставила масло в корзину и сказала но­сильщику:
- Возьми это и следуй за мной.
Он, обрадовавшись, ответил:
- Хвала богу! Вот так счастливый день!
Он взял корзину и пошел за своей нанимательницей. Она остановилась перед лавкой фруктовщика и купила сирийских яблок, османской айвы, персиков Омана, алеппских жасминов, дамасских лилий, нильских огурцов, египетских лимонов, султанской (т.е. царьградской) цедры. (Читатель сам видит, что это фантастический рынок, где собраны произведения самых отдаленных друг от друга местностей.) Купила ягод мирты, цветов лавзонии, ромашки, горных тюльпанов, фиалок, цветов граната и нар­циссов. Уложив все это в корзину, она оказала ему:
- Неси дальше!
И он последовал за ней до кондитер­ской, где она остановилась. Здесь она купила поднос и уставила его всякими сластями: сахарными завитками на масле, мускатными пирожными с удивительной начинкой, бисквитами-сабун, лимонными паштетами, вареньями разных сортов, сластями, воздушными пирожными, сделанными на масле, меде и молоке. И когда она поставила поднос в корзину, носильщик сказал:
- О госпожа, если бы ты предупредила меня, что у тебя будет столько покупок, я взял бы мула!
Молодая женщина рассмеялась и пошла дальше, к торговцу благовонными товарами, у которого купила десять сортов душистой воды: розовой воды, воды из по­меранцевого цвета и много других; взя­ла она также меру опьяняющих напитков (отметим: запрещенных Кораном), сосуд розовой воды с мускусом, ладана, кусочков дерева алоэ, серой амбры и александрийских восковых свечей. Уложив все это в корзину, она сказала но­сильщику:
- Возьми корзину и иди за мной!
Они шли, пока не дошли до роскошного, украшенного колоннами дома, с прекрасным садом и обширным двором. (Опять отметим, что мусульманские дома до недавнего времени строились без колонн снаружи и были обращены окнами внутрь двора.) Входная дву­створчатая дверь была из черного дере­ва с золотыми инкрустациями.
Молодая женщина остановилась и тихо постучала в дверь привешенным к ней молотком. (Но такие молотки были только в западно-европейских городах, до изобретенья электрических звонков!) И тотчас же обе половинки двери распахнулись и на пороге показалась (без чадры) такая красавица, какой носильщик не видел ни разу в жизни. Лоб ее был белее первых лучей новой луны, глаза – как глаза газели, каждая бровь – как  серп луны в месяце Рамадане, щеки – как горные тюльпаны, ротик – как печать Соломона, лицо – как полная луна при ее восходе, грудь как два спелых граната. Молодое, упругое тело скрывалось под одеждой, как драгоценное письмо под своей оберткой. При виде этой красавицы носильщик так растерялся, что чуть не уронил корзину со своей головы, и сказал себе:
- Клянусь Аллахом, не было у меня во всю мою жизнь такого счастливого дня!
Между тем молодая девушка, стоявшая на пороге, сказала сестре и носильщику:
- Войдите! И да благословит бог ваш приход. Оба вошли в дом и, пройдя сени, вступили в великолепную, выходившую на внутренний двор залу, обитую золотой и шелковой парчей и уставленную мебелью с золотой инкрустацией, мраморными сидениями, драгоценными вазами и шкафами. Тяжелые занавеси закрывали двери боковых помещений, посреди залы находилось мраморное ложе, украшенное прекрасным жемчугом и драгоценными камнями, над которым было натянуто красное атласное покрывало в защиту от москитов, а на ложе лежала девушка удивительной красоты с глазами вавилонянки, прямым, как начертание буквы алеф станом и лицом такой красоты, что оно должно было омрачить самое лучезарное солнце.
Молодая девушка (мы видим, что все они, как в Париже, без чадры!) встала с постели, и, подойдя к сестрам, стоявшим посреди залы рядом с носильщиком, сказала им:
- Что же вы стоите? Снимите ношу с головы носильщика!
Тогда обе девушки подошли к носильщику и взялись за корзину – одна спереди, другая – сзади. С помощью третьей сестры они сняли ее с головы носильщика, по­том дали ему два динария и сказали:
- Повернись лицом назад и уходи, носильщик!
Но носильщик не мог оторвать своих глаз от молодых девушек, так как во всю жизнь не видал таких красавиц. В то же время он заметил, что в доме нет ни одного мужчины, а когда он посмотрел на все приготовленные фрукты, сласти, цветы и напитки, он совершенно позабыл о том, что ему нужно уходить. Старшая  из сестер сказала ему:
- Что же ты не уходишь, носильщик? Разве ты не доволен платой?
Она обратилась к сестре, ходившей за покупками, и сказала ей:
- Дай ему еще один динарий!
Но носильщик ответил:
- Клянусь Аллахом, госпожи мои, мне обыкновенно платят два полудинария, и платой вашей я вполне доволен. Но мое сердце и моя душа поглощены вами, и я спрашиваю себя, какую жизнь ведете вы, живя одни, потому что в доме вашем нет мужчины, и вы лишены мужского общества. Кроме того, разве вы не знаете, что минарет хо­рош только тогда, если он будет одним из четырех минаретов мечети? А вас, о госпожи мои, только трое, и вам недоста­ет четвертого. А разве вы не знаете, что счастие женщины невозможно без мужчины? Поэт говорит, что гармонический аккорд требует непременно сочетания четырех инструментов: арфы, лютни, цитры и свирели. А вас, о госпожи мои, только трое, и вам недостает четвертого инструмента – свирели, которым был бы толковый мужчина, человек с умом и сердцем, умеющий дер­жать язык за зубами.
Тогда молодые девушки сказали ему:
- О, носильщик, разве ты не знаешь, что мы девицы? Мы имеем достаточно основа­ния бояться нескромного вмешательства в наши дела. И мы читали уже поэтов (уж не из Парижской ли городской библиотеки взятых, ведь в Багдаде никаких библиотек не было!), которые говорят: «Храни от всех свою тайну, потому что если ты доверишь ее другому, то она пере­стает быть тайной».
Услыхав эти слова, носильщик восклик­нул:
-Клянусь вашей жизнью, о, госпожи мои! Я человек благоразумный, верный и на­дежный, читавший книги и изучавший (даже) летописи. Я говорю только о том, что приятно слушать, и никогда не упо­минаю о печальных вещах. Вообще я при­меняю к жизни слова поэта:
«Лишь мудрый муж хранить умеет тайну,
Лишь лучшие из смертных на земле
Свое держать умеют обещанье.
Все тайны, что мне вверены, во мне
Как в доме, крепко запертом, хранятся
За крепкими замками, и на дверь
Наложена печать, а ключ потерян».
Стихи и речи носильщика понравились молодым девушкам, и они сказали ему:
- Оставайся, честный носильщик, и знай, что ты будешь у нас дорогим гостем!
Вслед затем девушка, ходившая за покупками, встала, подобрала свое платье, накрыла стол у бассейна и приготовила все, что было нужно. Потом она разлила вино (запрещенное Кораном), сестры сели за стол, а носиль­щик поместился между ними, думая все время, что он грезит. Дeвушка наполнила вином свой кубок и осушила его до дна, потом снова наполнила его и подала по очереди сестрам, и, наконец носильщику, который произнес следующие стихи:
"О пей вино, веселия источник!
Кто пьет его, найдет здоровье в нем,
От всех болезней верное лекарство!
Кто может пить веселия струю,
И не познать приятного волнения?!..
Полнейшее блаженство на земле
Нам может дать одно лишь опьяненье!
(Но, дорогой читатель, прибавлю я здесь, ведь это то же самое, как сказать, что на пиру этом подавали свинину! Это то же самое, как сказать, что на пиру у Владимира Святого угощали гостей кониною! Выходит, что сказки «Тысяча и одна ночь», где попойка фигурирует везде, написаны совсем не магометанином, и даже не в магометанской стране!
Потом он поцеловал руки (опять совсем западно-европейская манера!) у молодых девушек, выпил еще кубок вина и сказал хозяйке дома:
- О, госпожа моя, я твой раб, твоя вещь, твоя собственность! И он (как венеци­анский гондольер) произнес в честь ее стихи поэта:
«Здесь перед дверью раб твоих очей
Стоит теперь; ничтожнейший, быть может,
Из всех рабов твоих! Но знает он
Как госпожа его великодушна,
И как щедры все милости ее.
Всего ж он лучше знает благодарность,
Которую он должен воздавать.
А девушка-хозяйка сказала ему:
- Пей, мой друг, и пусть этот напиток даст тебе веселье и здоровье и укрепит твои силы!
Носильщик взял кубок, поцеловал (снова!) ее руку и нежным, тихим голо­сом запел (как испанский гидальго или провансальский менестрель):
Моей подруге предложил вина я
Столь свежего, как цвет ее ланит, -
Ее ланит, пылающих столь жарко,
Что только с блеском яркого огня
Сравнить могу я блеск их лучезарный!
Она вино, смеяся, приняла,
И мне сказала: «как могу я выпить
Свои ланиты?...» Я ж ответил eй:
«О, пей же, пламя сердца моего!
Напиток этот – слез моих потоки,
Его же пурпур – это кровь моя,
Что за тебя всегда готов пролить я,
А в их смешеньи – вся моя душа».
Молодая девушка взяла кубок (Даже и кубки были в магометанском Багдаде, как в Париже или Севилье) из рук носильщика, под­несла его к своим губам и, осушив его, передала своей сестре. Потом все начали танцевать, петь и перебрасываться цветами. Носильщик обнимал молодых де­вушек и целовал их, и они играли и шу­тили с ним и бросали в него цветами. Так они продолжали веселиться и пить, пока их рассудок не помутился. Когда опьянение совсем овладело ими, молодая девуш­ка, отпиравшая двери, сбросила с себя свои одежды, бросилась в бассейн и стала играть водой; потом она набрала воды в рот и обрызгала ею носильщика.
(Я представляю читателю самому судить, насколько это похоже на нравы магометанских девушек, и насколько можно допустить, что такие нравы описывал не парижанин, перенеся действие в недоступный его читателям волшебный Багдад. Не более уместно для магометанского писателя и дальнейшее описание этой правоверной пирушки.)
После этого она омыла свои члены, выскочила и из воды и кинулась на грудь носильщику, продолжая играть и шутить с ним. Вторая сестра тоже сняла свои одежды, прыгнула в бассейн и проделала все то, что делала ее сестра, и, наконец, выйдя из воды, бросилась на колени носильщику, продолжая играть и шутить с ним. После нее и третья сестра проделала то же.
И вот, следуя примеру молодых девушек, поднялся и носильщик и, сняв с себя одежды, прыгнул в бассейн, играя водой и омывая свое тело. Потом он вышел из воды и уселся на коленях девушки, отворившей двери, а ноги свои положил на колени той, которая делала покупки. И все три сестры так рассмеялись, что даже опрокинулись на спину. Затем они опять (как невинные аркадские пастушки западно-европейских поэм эпохи возрождения) стали все пить по очереди из одного кубка, и пили до наступления ночи. Тогда они сказали носильщику:
- Теперь отврати твое лицо и иди, чтобы мы видели ширину твоей спины!
Но носильщик воскликнул:
-Клянусь богом! Легче моей душе расстаться с телом, чем уйти из вашего дома, о госпожи мои! Соединим эту ночь со следующим днем, а завтра пусть каждый из нас пойдет по предназначенному ему богом  пути (какое благочестие!).
Девушка, ходившая за покупками, вмешалась и сказала:
- О, сестры, пригласим его провести эту ночь у нас! Он развлечет и позабавит нас, потому что он веселый малый, не знающий стыда.
Тогда сестры сказали носильщику:
-Хорошо, ты можешь провести у нас эту ночь с тем условием, что ты во всем подчинишься нам и не будешь спрашивать никаких объяснений относительно того, что ты увидишь, ни о чем не спросишь, что бы ни происходило тут.
Носильщик сказал:
- О, разумеется, госпожи мои!
И сестры сказали ему:
- В таком случае, встань и посмотри, что написало над этой дверью!
Он встал и увидел на двери следующую надпись, сделанную золотыми буквами:
«Не говори о том, что не касается те­бя, если не хочешь услышать того, что будет тебе неприятно»...
В эту минуту Шахеразада заметила наступление утра и скромно замолчала. Страшно заинтересованный шах, конечно, не приказал ее казнить. И когда наступила следующая ночь (десятая) она продолжала:
«Мне говорили, что когда носильщик дал обещание сестрам, молодая девушка, ходившая за покупками, встала к поставила на стол кушанья, и все они принялись есть и пить, и больше всех пил и ел носильщик, что не мешало ему произносить звучные стихи для развлечения сестер. И вдруг, в самом разгаре пира, они услыша­ли стук в двери. Молодая девушка, открывавшая двери, пошла узнать, кто стучит, и возвратившись, сказала:
- Воистину, сегодня ночью не будет пустых мест за нашим столом, потому что я нашла у дверей трех иностранцев. С бритыми бородами, и все трое кривы на левый глаз. Не правда ли, какое удивительное совпадение? Я сразу догадалась, что это чужестранцы, прибывшие из греческих земель. У всех трех такие забавные ли­ца и одежды, что невозможно смотреть на них без смеха. 0 сестры, если мы впу­стим их переночевать, то вволю посмеемся над ними!
И она так долго уговаривала сестер, что те, наконец, сказали:
- Впусти их, но поставь им такое условие: «Не говорите о том, что не касается вас, если не хотите услышать того, что будет вам неприятно».
Молодая девушка радостно побежала к дверям и вскоре возвратилась, ведя за собою трех кривых. У них были бритые бороды и длинные закрученные кверху усы. По всему видно было, что они принадле­жат к странствующим салукам (вроде крестоносных рыцарей). Войдя в залу, все они приветствовали присутствующих, и один за другим отошли в сторону. Молодые девушки встали и пригласили   их сесть. Усевшись, все трое взглянули на носильщика, который был совершенно пьян. Присмотревшись к нему, они решили, что он также принадлежит к их братству и сказали:
- О, это такой же салук, как и мы. Он составит нам приятное общество.
Но носильщик, слышавший их замечание, встал и, окинув грозным взглядом всех трех, сказал:
- Полно болтать о том, что вас не касается! Прочтите-ка лучше надпись здесь, над дверьми!
При этих словах молодые девушки громко рассмеялись и сказали:
- Вот теперь мы позабавимся над носильщиком и салуками!
Они стали угощать новых гостей, кото­рые принялись есть, а девушка, отворявшая дверь, принесла вина и по очереди подала кубок, усердно наполняя его каждый раз до краев. Наконец, когда салуки в достаточной мере утолили свою жажду, носильщик сказал:
- Послушаете, братья наши! Не знаете ли вы какой-нибудь чудесной истории или необычайного приключения, которым вы могли бы повеселить нас?
Салуки, возбужденные выпитым вином, потребовали музыкальных инструментов, и девушка, отворявшая дверь, принесла Moccyльский барабан, украшенный бубенчиками, иракскую лютню и персидскую арфу. (Опять явная фантазия европейца, никогда не бывавшего в Персии, потому что никаких инструментов с такими специфическими эпитетами там нет.) Салуки поднялись с своих мест; один из них взял лютню, другой – барабан, третий – арфу и все трое дружно заиграли. А молодые девушки вторили им своими свежими, чистыми голосами.
И вдруг, в самом разгаре концерта, по­слышался стук. Девушка, отворявшая двери, пошла узнать, кто мог постучаться в такой поздний час. А дело было вот в чем:
В ту ночь калиф Гарун-аль-Рашид в со­провождении своего визиря Джафар-аль-Бармаки и своего палача Meзpyрa, обходил улицы своего города, одетый купцом, чтобы видеть собственными глазами все, что происходит в нем. И вот, проходя мимо дома трех сестер, услышал звуки инструментов, пение и смех, и сказал своему визирю:
- Войдем в этот дом и посмотрим, что там делается.
- Слушаю к повинуюсь! – ответил Джафар. Он подошел к двери, постучал в нее, и на его стук вышла молодая девушка, отворявшая двери. Когда Джафар увидел ее, он проговорил:
- О, госпожа моя! Мы купцы из Табариата (Тивериады), мы прибыли сюда десять дней тому назад с товарами и остановились в кагане (?) для купцов. Сегодня мы были в гостях у одного купца, и он уго­стил нас на славу. Мы ели у него и пили целый час и немного опьянели, и когда мы вышли оттуда, то, не зная города, сби­лись с пути. И вот, мы обращаемся к твоему великодушию, о госпожа! Позволь пере­ночевать в твоем доме, и бог вознагра­дит тебя за это доброе дело.
Девушка, отпиравшая дверь, посмотрела на них и нашла, что они действительно похожи на купцов и имеют очень почтен­ный вид. Она пошла к своим сестрам просить у них совета, и те сказали:
- Хорошо, впусти их!           
Она вернулась, открыла им двери и сказала им:   
- Войдите!
И все трое – калиф, Джафар и Мезрур вошли. Увидя их, молодые девушки встали, чтобы служить им, и сказали:
- Милости просим, пусть ваше пребывание здесь будет продолжительно и при­ятно! Располагайтесь, как найдете для себя удобнее, наши гости! Но мы требу­ем от вас исполнения одного условия: не спрашивайте о том, что не касается вас, если не хотите услышать того, что бу­дет вам неприятно.
- О, да, конечно! – ответили они.
Они сели. Им предложили вина, и кубок снова переходил из рук в руки. (Оказывается, что и повелитель правоверных Гарун-аль-Рашид публично не соблюдал постановления Корана не сметь пить вина!) Потом калиф посмотрел на трёх салуков, и увидев, что все они кривы на левый глаз, очень удивился. Он взглянул на молодых девушек и был очень поражен их красотой и грацией. А они продолжали разговаривать со свои ми гостями и приглашали их пить с ними, потом поднесли кубок превосходного вина калифу, но он отказался, говоря:
-Я добрый хаджи и не пью вина. (Выходит, что только теперь автор вспомнил запрет Корана, обязательный для всех, а скорее всего это прибавка, и потом некстати, позднейшего редактора, которому указали на неуместность всей этой пирушки в магометанский период азиатской культуры.)
Тогда девушка, отпиравшая двери, пододвинула к нему маленький столик тонкой работы, поставила на него китайскую фарфоровую чашечку, положила в нее кусочек льду и, размешав в ней сахар с розовой водой, предложила калифу. Он взял чашку, и поблагодарил молодую девушку, думая про себя:
-Завтра же надо будет вознаградить ее за ее поступок и за все добро, кото­рое она делает.
А молодые девушки продолжали исполнять свои обязанности хозяек и неустанно угощали вином гостей. А когда вино начало оказывать свое действие, старшая девушка встала, спросила гостей еще раз, не желают ли они чего-нибудь, потом взяла за руку девушку, ходившую за покупками, и сказа­ла ей:
- О, сестра моя, встань! Мы должны исполнить наш долг!
Та ответила ей:
- Приказывай, я готова!
Девушка, отворявшая двери, встала, попро­сила салуков освободить середину залы и стать у двери. Потом она убрала все, что было посреди залы, и подмела пол, а две другие девушки позвали но­сильщика и сказали ему:   
- Ради бога! Ты должен доказать нам свою дружбу! Ты здесь не чужой, ты теперь почти свой человек в нашем доме!
Носильщик поднялся с места, запах­нул полы своей одежды, опоясался и ска­зал:
- Приказывайте, о госпожи мои, я повину­юсь вам!
Тогда сестры сказали ему:
- Подожди тут!
Через несколько минут девушка, ходившая за покупками, сказала ему:
- Следуй за мной и помоги мне.
Он вышел вслед за нею из залы и увидел двух собак черной шерсти на цепочках. По приказанию молодой девушки, он взял их и вывел на середину залы. Хозяйка дома подошла, засучила рукава, взяла в руки плеть и сказала носильщику:
- Подведи ко мне одну из собак!
Он потянул цепь и подвел одну из собак к хозяйке, а собака жалобно завыла, глядя с мольбой на молодую девушку. Но не обращая на это внимания, она бросилась к ней и стала бить ее плетью по голове, а несчастная собака не переставала визжать и выть. Наконец, молодая девушка выбилась из сил, бросила плеть, взяла собаку на ру­ки, прижала ее к своей груди, отерла ее слезы и, обняв ее обоими руками, со сле­зами на глазах стала целовать ее в го­лову. Потом она сказала носильщику:
- Отведи эту собаку обратно и приведи мне другую!
Носильщик заставил подойти к ней дру­гую собаку, и молодая девушка сделала с нею то же, что и с первой.
Вслед за тем хозяйка дома обратилась к своим сестрам и сказала им:
- А теперь, о сестры, сделаем то, что мы привыкли делать в это время!
Она села на мраморное ложе, украшенное серебром и золотом. Девушка, отпиравшая двери, села рядом с сестрой, а выходившая за покупкам вышла и вскоре вернулась, держа в руках атласный мешок, обшитый зеленой шелковой бахромой. Она открыла мешок, вынула ив него лютню, и подала ее молодой девушке, отпиравшей двери. Та взяла ее, настроила и, ударив по ее струнам, за­пела о страданиях любви:
Как на любовь нам жаловаться станут,
Что можем мы на это отвечать?
И если б нас самих любовь сразила,
Что предпринять могли бы мы тогда?
Когда ответ поручим мы другому,
Другой – yвы, не сможет передать
Все сетованья любящего сердца.
А если мы в молчании снесем
Возлюбленного горестное бегство,
Тогда нас быстро может свесть печаль
Безвременно в холодную могилу!
О, горе нам! Лишь жалобы и скорбь
И жгучие нам слезы остаются.
И ты, о мой изменник незабвенный,
Ты, что бежал от взоров глаз моих,
Ты, что порвал все узы, что связали
Тебя со мной, скажи, ужель в тебе
Не сохранился след любви минувшей?
Ничтожный след, что вопреки годам
Нельзя изгнать из трепетного сердца?
Или забыл в разлуке долгой ты,
Из-за чего я вяну и страдаю,
И что причиной бледности моей?..
Коль мой удел – томиться здесь в изгнанье,
Я попрошу отчета у Творца
Когда-нибудь за все мои страданья.
При последних словах этой песни девушка, отпиравшая дверь, упала без чувств на пол, и при этом обнажилось ее тело, покрытое следами ударов плетью и пру­тьями.
Салуки сказали:
- О, лучше было бы нам не заходить в этот дом, хотя бы даже всю ночь при­шлось провести, лежа на голой земле, потому что это зрелище расстроило нас  свыше меры!
Все они начали советоваться и ска­зали:
- Нас семь мужчин, а их только три женщины! Потребуем у них объяснения всему этому. Если они не захотят сделать это добровольно, то мы принудим их силою.
И они решили, что это должен сделать носиль­щик. Молодые девушки, заметив, что они перешептываются, спросили:
- О добрые люди, о чем говорите вы?
Носильщик встал, остановился перед хозяйкой дома и сказал:
- О повелительница моя, умоляю тебя именем всех твоих гостей, расскажи нам историю этих двух черных собак, объясни нам, почему ты так била их, а потом плакала, над ними и обнимала их. И объясни нам также причину рубцов и шра­мов на теле твоей сестры. Такова наша просьба, о госпожа! И да будет мир с тобою!
Тогда хозяйка дома спросила у всех собравшихся:
- Правда ли, что носильщик говорит от вашего имени?
- Да, это правда?
Только Джафар не произнес ни одного слова.
Услыхав этот ответ, молодая девушка воскликнула:
- Клянусь богом, мои гости, вы нанесли нам самое ужасное оскорбление. Beдь принимая вас, мы поставили вам непре­менным условием, чтобы вы не говорили о том, что вас не касается, если не желаете услышать того, что будет вам неприятно.
С этими словами она откинула свои рукава, три раза топнула ногой и за­кричала:
- Эй, скорей сюда!
В тот же миг распахнулась дверь одной из боковых уборных, закрытых драпировками, и оттуда выскочили семь негров-гигантов с обнаженными мечами, и молодая девушка сказала им:
- Свяжите руки этим людям, у которых слишком длинные языки, и привяжите их друг к другу.
Негры исполнили ее приказание и спросили:
- О повелительница наша, о цветок, скрытый от глаз мужчин, разрешаешь ли ты отрубить им головы?
Она ответила:
- Подождите! Мне хочется сначала узнать, что это за люди?
Тогда носильщик воскликнул:
- Именем бога умоляю тебя, повелитель­ница моя, не карай меня за преступление, совершенное другими! Это они заставили меня обратиться к тебе с вопросом, сам же я и не думал об этом. О, клянусь бо­гом, мы провели бы тут веселую ночь, ес­ли бы не явились эти злосчастные салуки! Эти зловещие братья способны разрушить своим присутствием самый цветущий город! И бедняга привел следующие строфы поэта:
Как велико прощенье, как прекрасно,
Что сильный беззащитному дарит!..
Тебя ж молю во имя нашей дружбы
Ненарушимой, не карай невинных
Ты за виновных гнусную вину!
Когда он произнес последние слова, молодая девушка рассмеялась...
В эту минуту Шахеразада заметила, что занимается заря, и скромно замолчала. Царь опять был так заинтересован, что оставил ее в живых до следующего дня.
Когда наступила следующая (одиннадцатая) ночь, она сказала:
-Я остановилась на том, о счастливый царь, что молодая девушка, выслушав стихи носильщика, рассмеялась. Скажу, что было и далее.
Подойдя к своим пленникам, она сказала:
- Расскажите мне все, что вы можете о себе, потому что вам остается жить только один час!
Услыхав эти слова, носильщик первый заговорил:
- О повелительница моя, я простой но­сильщик и ничего более! Сестра твоя, ходившая за покупками, наняла меня на базаре и привела сюда. И вы хорошо знаете, мои госпожи, все, что тут было со мною и с вами, и чего я не хочу пересказывать – вы понимаете, почему. Вот и вся моя историями, и мне нечего более приба­вить к ней. Мир да будет с вами!
Молодая девушка сказала ему:
- Хорошо, прикоснись теперь к своей голове, чтобы убедиться, что она все еще на своем месте, пригладь свои волосы и уходи! 
Но носильщик сказал:
- Нет, клянусь богом! Я не уйду отсюда, пока не выслушаю историю моих товарищей, которые находятся тут.
Тогда выступил первый салук, и повинуясь приказанию хозяйки дома, начал:
- Знай, что я сын султана. У отца моего был брат, царивший в другой стране. Случилось так, что моя мать родила меня в тот же день, когда и у моего дяди родился сын.
После этого прошли года, и еще много дней и годов. Я и сын моего дяди под­росли. Я должен был навещать моего дядю и даже проводить у него по нескольку месяцев. В последний мой приезда сын моего дяди устроил мне особенно торже­ственный прием, приказал заколоть несколько баранов и приготовить разных вин. И когда мы опьянели, он ска­зал мне:
- О ты, которого я люблю всей моей ду­шой! Дай мне обещание, что ты не отка­жешь в моей просьбе и не помешаешь мне исполнить то, что я задумал!
Я ответил ему:
- Обещаю тебе это от всего сердца!
Он заставил меня произнести торжественную клятву, требуя, чтобы я по­клялся нашей священной верой (и это говорится после запрещенной той же верой попойки!). После этого он встал, вышел на несколько минут и вскоре вернулся. За ним шла молодая женщина вся в драгоценностях, раздушенная и одетая в роскошное платье, которое, вероятно, стоило очень дорого. Обращаясь ко мне, он сказал:
- Возьми эту женщину и иди.   
И он указал мне место, описав дорогу так подробно, что я хорошо понял его. Я подошел с нею к усыпальнице над могилой, тут мы сели и ждали сына моего дяди, который вскоре пришел к нам, с кувшином воды, мешком извести и киркой в руках. Он начал копать землю, пока не откопал крышку величиною в маленькую дверь. Он поднял ее, и под нею оказа­лась винтовая лестница. Тогда он повернулся к женщине, и сказал ей:
- Хочешь?
Она начала спускаться вниз и скрылась. А он повернулся ко мне и сказал:
- О сын моего дяди! Я прошу тебя ока­зать мне услугу, исполнить которую ты обещал мне! Когда я спущусь вниз, ты закрой крышку и завали ее землею, как это было раньше. Смешай хорошенько известь, которая находится в этом мешке, с водою, которую я принес в этом кувшине; положи на место все камни и щели между ними замажь известкой, совершенно так, как это было раньше, чтобы никто не мог сказать: Вот свежая могила, у которой штукатурка новая, а камни старые!
Он спустился по лестнице в глубину могилы. Когда он скрылся, я поставил на место крышку и поступил так, как он требовал от меня. Но проснувшись на другое утро, я стал раскаиваться в том, что сделал, отправился на кладбище и стал ис­кать ту усыпальницу, в которой все это произошло, но не мог найти ее среди других.
Чтобы оправиться от своей печали, я решил путешествовать и поехал к моему отцу. Но когда я приблизился к воротам своего города, меня вдруг окружила стража, и несколько человек связали мне руки. Страх овладел мною, и я сказал себе:
- Kтo знает, что случилось с моим отцом!
Я начал расспрашивать тех, которые связали меня, но они не дали мне ответа. Только один из моих юных невольников сказал:
- Отец твой пал жертвой злого рока. Его телохранители изменили ему, и визирь велел убить его. Нам же было приказа­но ждать тебя тут и схватить тебя, как только ты явишься сюда.
Они потащили меня, и я почти не сознавал, нахожусь ли я еще на этом свете, так потрясли меня все такие новости и так огорчила меня смерть моего от­ца. Они привели меня к визирю, который убил моего отца. Между ним и мною бы­ла давнишняя вражда, и причина его не­нависти ко мне была следствием моей страсти к стрельбе из лука. Однажды, когда я сидел на террасе дворца моего отца, на террасу визиря спустилась большая птица, и села, там же был и визирь. Я хотел застрелить эту птицу из лука, но стрела попала не в птицу, а в глаз ви­зиря и выбила его.
Лишившись глаза, он должен был безмолвно покориться своей участи, так как отец мой был царем того города, но злоба глубоко запала в его душу.
И вот, когда меня привели к нему со связанными руками, он приказал па­лачу отрубить мне голову. Тогда я сказал ему:
- Ведь я не совершил никакого преступления. За что же ты хочешь убить меня?
Он ответил:
- Может ли быть более тяжкое преступление?
И он указал на свой погибший глаз.
-Но ведь я сделал это нечаянно! – сказал я.
А он ответил:
- Ты сделал это нечаянно, а я сделаю то же самое с умыслом.
И он протянул свою руку, воткнул свой палец в мой левый глаз и выбил его, и я, как видите, стал кривым.
Вслед затем визирь повелел связать меня и положить в ящик. А когда это бы­ло исполнено, он сказал своему палачу:
- Поручаю тебе этого человека. Возьми с собою свой меч, вывези его за черту го­рода, отруби ему голову и брось тело его на растерзание хищным зверям!
Но палач вспомнил, что он служил у моего отца и что в то время я осыпал его благодеяниями. И он, увозя, сказал мне:
- Могу ли я убить тебя, я – твой покорный раб? – Потом он прибавил: – Беги! Ты спасся от смерти! И не возвращайся больше в эти края, если не хочешь погубить себя и меня также.
Я поспешно удалился, но только тогда уверовал в свое спасение, когда оста­вил далеко за собой город моего отца. Я продолжал свой путь и, наконец, прибыл в город моего дяди. Я сообщил ему о том, что случилось с моим отцом и со мною. Он залился слезами и воскликнул:
- О сын моего брата! Ты явился со сво­им горем к моему горю и со своей печалью к моей печали! Я должен сказать тебе, что сын твоего бедного дяди, которого ты видишь перед  собою, пропал без вести много дней тому назад, и я не знаю, что с ним и где он может быть.
И дядя мой рыдал так долго и так горь­ко, что, наконец, лишился чувств. Тут я не в силах был скрывать долее того, что случилось с сыном моего дяди, и рассказал ему всю правду.
Мой дядя исполнился радости и сказал мне:
- О сын моего брата, пойдем скорее и укажи мне, где эта могила!
Мы отправились вдвоем на кладбище и на этот раз, оглядываясь направо и налево, я узнал ту усыпальницу. Мы вошли в нее, разрыли землю, потом сняли дверцу и спустились на пятьдесят ступеней вниз. Мы пришли в большую залу, наполненную мукой, крупой разных сортов и разными припасами, и многими другими вещами. Посреди залы был балдахин с опущенными занавесями, за ко­торыми скрывалось ложе. Дядя мой подошел, откинул занавеску и увидел на ложе своего сына в объятиях женщины, которая спустилась сюда вместе с ним. Но оба они совершенно почернели и об­углились, как будто их вытащили из огня.
И вдруг, увидев их в таком положе­нии, дядя мой плюнул в лицо своему сыну и воскликнул:
- Ты заслужил это, о негодяй!
И, говоря так, он снял свою туфлю и ударил подошвой по лицу своего мертвого сына. В эту минуту Шахеразада заметила приближение утра и остановилась. (Царь опять из любопытства оставил ее в живых.) А когда наступила двенадцатая ночь, она сказала:
- Мне довелось рассказать вчера, о сча­стливый царь, о приключениях первого салука до его спуска в подземелье. Он продолжал говорить так:
- Когда дядя мой ударил подошвой туфли по лицу мертвого своего сына, я был крайне изумлен, но он рассказал мне следующее:
- Знай, о сын моего брата! Знай, что сын мой с детства воспылал страстью к этой своей родной сестре. Я всеми средствами старался удалить его от нее, и в душе говорил себе: – будь спокоен! Они еще так молоды! – Но я ошибся. Как только они до­стигли зрелости, между ними произошло преступное сближение, и я узнал об этом.
Я не вполне поверил, но сделал строгое внушение сыну и сказал ему:
- Берегись этих гнусных дел, которых никто не совершал до тебя и не совершит после тебя! Отрешись от преступного чувства, если не хочешь, чтобы я проклял и казнил тебя.
После этого я принял са­мые строгие меры, чтобы прекратить вся­кое сообщение между ними. Но нужно ду­мать, что эта подлая тварь уже не могла вырвать из своего сердца преступной любви к брату, и сам шейтан укрепил их союз! Когда я уехал на охоту, он воспользовался моим отсутствием и увез ее сюда.
Говоря это, дядя мой заплакал, и я то­же заплакал вместе с ним. Потом он ска­зал мне: 
- Теперь ты, о дитя мое, займешь его ме­сто и будешь моим сыном!
Не успели мы присесть, как вдруг до нас донеслись воинственные звуки бара­банов и труб. Со всех сторон мчались воины на конях, и весь город был полон шума и смятения. Всюду поднималась пыль от ног лошадей. Мы были поражены, точно ударом грома, не зная причины переполоха. Наконец, царь, дядя мой, осведомился об этом, и ему ответили:
- О, царь! Визирь, убивший твоего брата, собрал все свое войско и поспешил сюда взять приступом твой город. И так как жители не могли сопротивляться ему, то они сдали ему твой город.
Услышав это, я сказал себе:
- Разумеется, он убьет меня, если я попадусь в его руки.
И я направил свои ша­ги к Багдаду, надеясь проникнуть во дворец повелителя правоверных, великого калифа Гаруна-аль-Рашида, которому я хотел рассказать о моих злоключениях.
Я прибыл в Багдад сегодня ночью­. Не зная, куда направиться, я остановился в раздумьи, и увидел перед собой этих салуков. Счастливая судьба привела нас к вам, о мои госпожи! Вы знаете теперь, как я лишился глаза и почему я сбрил бороду!
Когда первый салук кончил свой рас­сказ, молодая девушка сказала ему:
- Хорошо. Мы довольны твоим рассказом! Теперь приложи руку к своей голове и уходи поскорей!
Но первый салук возразил ей:
-О госпожа моя! Клянусь богом, я не уйду отсюда, пока не услышу, что расскажут о себе все мои товарищи, находящиеся тут!
Тогда выступил второй салук, поцеловал пол у ног молодой хозяйки дома и начал:
- Знай, о гопожа моя, что и я не родился кривым! История моей жизни так удивительна, что, будь она написана иглой в уголке глаза, она служила бы уроком для тех, кто способен предаваться размышлениям. Знай также, что я царь и сын царя, и что имя мое, как учёного, распространилось далеко за пределы моей страны… Я читал Коран (строго запрещающий пить вино, чего, по-видимому, не знал первоначальный автор) и семь толкований его, я изучил важнейшие сочинения всех великих ученых, я занимался наукой звезд и кни­гами поэтов, и столько предавался изучению наук, что превзошел познаниями всех своих современников.
Слава о моей учености распространилась до самых отдаленных стран, и все цари узнали мое имя. И вот, услышав о моей учености, царь Индии отправил к моему отцу посла с царскими подарками и просьбой отпустить меня к нему. Отец мой велел снарядить шесть кораблей и нагрузить их всяким добром. Когда все было готово, я уехал.
Путешествие наше по морю длилось це­лый месяц; наконец, мы увидели землю и пристали к ней. Выйдя на берег, мы выгрузили наших лошадей и верблюдов, навьючили десять верблюдов подарками, предна­значенными для царя Индии, и собрались в путь. Но лишь только мы двинулись с места, как перед нами вдали поднялось густое облако пыли. Оно медленно приб­лижалось к нам, застилая небо и землю, и мы увидели перед собой шестьдесят вооруженных всадников, подобных разъя­ренным львам. Присмотревшись к ним, мы убедились, что это – арабы пустыни, занимавшиеся разбоем на больших доро­гах! Заметив, что с нами десять верблю­дов, навьюченных драгоценностями, они во весь опор поскакали нам навстречу. Мы стали им делать знаки руками, и ког­да они подъехали, мы сказали:
- Знайте, что мы послы к великому царю Индии, и потому не делайте нам зла!
Они ответили:
- Мы не на его земле и не под его властью, и нам нет дела до него!
Они перебили некоторых из моих молодых слуг, а те, которые остались в живых, разбежались во все стороны. Я был тяжело ранен и тоже бежал вместе с дру­гими. Арабы не преследовали нас, а заня­лись расхищением наших богатств, оставленных на спинах верблюдов, и я в своем бегстве не знал, где я нахожусь и куда мне следует направить свои шаги! Увы! Еще так недавно я наслаждался всеми благами жизни, и вот теперь я очутился в нужде и горе! Но я без отдыха продол жал свой путь, пока не добрался до вер­шины горы, где заметил отверстие пещеры. В ней, наконец, я отдохнул и провел ночь.
Когда наступило утро, я вышел из пещеры и продолжал свой путь, пока не достиг большого, красивого города с благодатным климатом. Никогда не заглядывала в него зима, и только весна вечно царила в нем, рассыпая всюду свои благоухающие розы. При виде этого прекрасного города я очень обрадовался, потому что был изну­рен своим странствием и весь пожелтел от душевного расстройства.
Войдя в город, я остановился в нерешительности, не зная, куда направиться. И я увидел в одной лавке портного, который сидел за работой.
Он предложил мне есть и пить, и мы беседовали до поздней ночи. Потом он очистил для меня местечко за лавкой и принес туда сколько было необходимо подушек и одеял.
На третий день он спросил меня:
- Знаешь ли ты, о юноша, какое-нибудь ремесло, которым ты мог бы зарабатывать свое пропитание?
- Я отвечал ему: - О, да, конечно! Я изучил юриспруденцию и многие другие науки, я хорошо пишу и бегло считаю.
А он сказал:
- О, друг мой! Такое ремесло не находит спроса на рынке нашего города (первое правдивое описание арабского города средних веков!). Опояшь свой кафтан, возьми веревку и топор, иди в ближайший лес и наруби там дров. Этим ты можешь существовать здесь, пока бог не изменит твоей судьбы.
Я отправился в лес и попал в густую чащу. Я выбрал одно засохшее дерево и начал разрывать землю вокруг его корней, как вдруг топор мой наткнулся на  мед­ное кольцо. Я осторожно разрыл землю и нашел деревянную крышку, к которой было проделано это кольцо. Я снял ее и увидел под нею лестницу, спустился по ней вниз, увидел перед собой дверь, и когда отпер ее, очутился в великолепной зале подземного чертога. В ней я увидел молодую девушку, прекрасную, как лучшая из жемчужин.
Она взглянула на меня и сказала:
- Скажи мне, ты человек или джин?
Я ответил:
- Я человек!
Она сказала мне:
- Но кто же мог привести тебя в это место? Вот уже двадцать лет, как я живу тут, и за все это время ни разу не видела человеческого существа!
На эти слова, которые она произнесла удивительно нежным голосом, я ответил:
- О повелительница моя! Сам бог при­вел меня в твое жилище, чтобы я забыл мое горе и мою печаль!
И я рассказал ей все, что было со мною, от начала и до конца. Ее опечалила моя судьба, и она заплакала. Потом сказала мне:
- Я тоже расскажу тебе свою историю. Слушай:
- Я дочь царя Акнама, последнего царя Индии, повелителя Острова Черного Дерева (такого нет). Отец мой выдал меня замуж за сына моего дяди, когда мне исполнилось двенадцать лет. Но в самую ночь моей свадьбы, прежде чем муж успел лишить меня невинности, меня похитил эфрит по имени Джорджирус, сын Раджмуса, внук самого Эблиса (сатаны). Он схватил меня и улетел со мною в этот чертог, где были приготовлены для меня всякие сласти и наряды, и дорогие ткани, и мебель и разные кушанья, и напитки. С тех пор он является сюда через каждые десять дней и проводит ночь со мною, а с на­ступлением утра исчезает. Впрочем, он предупредил меня, что в какое бы время дня или ночи я ни пожелала призвать его к себе на помощь, мне стоит лишь при­коснуться рукой к этим двум строкам, начертанным на этом куполе посреди зала. И действительно, как только я прикасаюсь к этой надписи, он тотчас же появляется. Теперь прошло только четыре дня со времени его последнего посещения, и он не возвратится ранее как через шесть дней. Хочешь ли провести со мною пять дней, а за день до его появления удалиться отсюда? Я ответил ей:
- Разумеется, хочу!
Тогда она повеселела, вскочила с своего места, взяла меня за руку и провела меня через сводчатую дверь в прелестно убранный гаммам, в котором была разлита приятная теплота. Тут я разделся, и она тоже сняла свою оде­жду и села со мною в ванну. Выйдя из ванны, мы уселись на эстраде гамама, и она села рядом со мною, и угощала меня, мускусным сиропом и восхитительными печениями. Мы долго и приятно бе­седовали и ели сласти, приготовленные эфритом, ее похитителем. Наконец, она сказала мне:
- Сегодня ты должен хорошо выспаться и отдохнуть, чтобы встать завтра в хорошем расположении духа.
И я последовал ее совету, постаравшись раньше выразить ей всю мою благодарность. Я забыл о всех моих несчастиях и заботах и заснул крепким сном.

41

Когда я пробудился от сна, я увидел, что она сидит на моей постели и растирает мои ноги своей рукой. Я вознес молитву Аллаху, призывая на нее его благословение. После чего мы провели целый час в веселой беседе, и наконец она сказала:
- Клянусь богом! Пока я была одна в этом подземном чертоге, я изнывала от тяжкой тоски и грудь моя сжималась от печали, потому что в течение двадцати лет у меня не было никого, с кем я могла бы побеседовать! Теперь же да будет благословен бог, пославший тебя мне! Потом она пропела своим нежным голосов следующий стихи:
О, если бы предупредили нас,
Что ты придёшь! Ковром бы разостлали
Мы кровь сердец своих и бархат глаз
У ног твоих - когда б мы только знали!
Тебе на ложе, путник молодой,
Мы бы постлали свежесть щек душистых,
И тело юных бедер шелковистых
Ты выше взоров, путник дорогой!
Когда она кончила, я поблагодарил ее, приложив руку к сердцу. Любовь к ней еще сильнее возгорелась во мне, и все мои заботы и огорчения рассеялись. Потом мы стали пить из одного кубка, это продолжалось до наступления ночи. И в эту ночь я спал с нею на одном ло­же и испытал величайшее блаженство. Клянусь богом, никогда во всей моей жизни не было у меня ночи, подобной этой. И когда наступило утро, мы встали очень довольные друг другом и вполне счастливые.
Но, разгоряченный страстью и желая продлить свое счастье, я сказал краса­вице:
- Хочешь, я выведу тебя из этого подзе­мелья на свет божий и избавлю тебя от твоего джина?
Она рассмеялась и сказала:
- Замолчи и довольствуйся тем, что есть у тебя! Подумай: этот бедный эфрит будет пользоваться только одним из десяти дней, а тебе я обещаю остальные де­вять дней.
Но я, отуманенный пылом страсти, вос­кликнул:
-Нет, я сейчас же разобью вдребезги этот купол, на котором начертана волшебная надпись! И пусть явится сюда эфрит чтобы я мог убить его!
И я, не обращая внимания на ее сло­ва, изо всех сил ударил ногой о купол.
В эту минуту Шахеразада заметила приближение утра и скромно замолкла. Царь опять так заинтересовался окончанием ее рассказа, что оставил ее в живых.
Когда наступила тринадцатая ночь, она сказала царю:
- О счастливый царь, второй салук продолжал свой рассказ такими словами:
- Когда я, о госпожа моя, изо всех сил ударил ногой о купол, молодая жен­щина закричала:
- Вот идет эфрит! Он сейчас будет здесь! Разве я не предупреждала тебя? О, клянусь богом, ты погубил меня! По­старайся спасти хоть свою жизнь и выйди тем же путем, каким пришел сюда!
Я бросился к лестнице, но когда я поднялся на несколько ступенек и оглянулся, я увидел, что земля раз­верзлась и из нее вышел огромный, безобразный эфрит.
Не успел я опомниться от страха, как эфрит схватил меня и поднялся так высоко, что земля приняла вид чашки с водою. (Странная вещь! Это знают только поднимавшиеся на аэростатах, или те, кому они рассказывали; а первые поднятия на воздушном шаре сделал Монгольфье лишь в 1783 году в Париже!) Потом он опустился на вершину горы, поставил меня на ноги, взял в руки горсть земли, произнес над нею ка­кие то непонятные для меня слова, потом, осыпав меня своей заколдованной землей, крикнул:
- Оставь свой человеческий образ и прими образ обезьяны!
И в тот же миг я превратился в обезьяну – в безобразнейшую обезьяну, которой было по меньше мере сто лет. Когда я увидел себя в таком образе, я сначала почувствовал досаду, а потом стал прыгать. Да! Я действительно прыгал, о госпожи мои! Но, видя, что это нисколько не помогает мне, я заплакал над своей судьбой и над всем, что случилось. А эфрит засмеялся своим отвратительным смехом и исчез.
Я начал спускаться вниз с вершины горы, спустился до ее подошвы и отправился в путь, проводя ночи под защитой деревьев. Я шел таким образом целый месяц, пока не добрался до берега Соленого моря. Там я просидел около часу и, наконец, увидел вдали судно, которое мчалось к берегу, гонимое благоприят­ным ветром. Я спрятался за скалой и оставался там в ожидании. А когда я увидел людей, которые бегали по судну взад и вперед, я ободрился и прыгнул в него. Капитал сделал меня своим слугой, и я усердно служил ему.
Ветер благоприятствовал нам в течение пятидесяти дней, и мы пристали к большему городу, в котором было столько жителей, что один Всеведущий бог мог знать число их!
Как только мы пристали, к нашему судну приблизились мамелюки, посланные царем.
(Но ведь мамелюки никогда не были в азиатских странах! Они были введены под этим именем только в Египте в половине XIII века султаном Малек-Салехом и уничтожены только в половине XIX века! Правда, что по-арабски мамелюк значит просто раб, но здесь по рассказу видно, что они фигурируют в качестве царской гвардии! Ведь даже и в фантастическом рассказе сохраняются базовые черты, и вставить мамелюков в арабскую сказку мог только никогда не бывавший в Багдаде европеец, или египтянин!)
Они любезно приветствовали купцов, желая им всякого благополучия, и сказали:
- Наш царь шлет вам поздравление с благополучным прибытием; и он приказал нам передать вам этот свиток пергамента: пусть каждый из вас напишет на нем не­сколько строк наилучшим почерком!
Тогда я, в своем виде обезьяны, подско­чил к ним, вырвал у них из рук свиток пергамента, взял перо, обмакнул его в чернила, стараясь, чтобы были смочены обе стороны пера (значит, автор писал уже расщепленным гусиным пером!), и написал следующие четыре строфы - четырьмя различными почерками, принятыми у арабов:
А) Деяния людей великодушных
Давно успело время указать,
Но перечислить все дела благия,
Что сделал ты – отчаялось оно!
Вослед за богом только ты явился
Прибежищем для всех людей земли,
Воистину отцом благодеяний!
Б) Я говорю вам о его пере!
Его перо! Прекраснейшее в мире,
Родоначальник перьев на земле!
Могущество его неизъяснимо!
Оно его поставило в ряды
Прославившихся мудростью ученых
С его пера, что пять сжимают пальцев,
Пять рек обильных по свету текут,
Пять рек поэзии и красноречья!
С) Я об его бессмертьи вам скажу: 
Нет на земле писателей бессмертных,
Но вечно все, что только пишет он!
Итак, пускай перо твое здесь пишет
Лишь то, чем мог бы возгордиться ты
В великий день восстания из мертвых!
Д) Коль ты свою чернильницу откроешь,
Пускай то будет только для того,
Чтоб начертать целительные строки,
Дарящего отрадные слова!
Но если ты дарить не в состоянье,
Открой ее лишь ради красоты!
Тогда причислен будешь ты в мудрейшим
Писателям, что были на земле!
Написав эти строки, я передал свиток мамелюкам, и они пришли в неописанный восторг. Потом все купцы стали выводит буквы на папирусе один за другим, и кода они кончили, мамелюки отправились со свитком к царю. Царь рассмотрел все написанное, но его удовлетворили только мои строфы, начертанные четырьмя различными почерками. А почерк мой, о госпожа, славился во всем мире еще в то время, когда я был царским сыном.
И царь сказал всем своим приближенным и невольникам:
- Идите к тому, кто написал эти строки и дайте ему почетную одежду, чтобы он облекся в нее; и пусть он сядет на лучшего из моих мулов и прибудет в мой дворец при звуках музыки и в сопрово­ждении почетной свиты!
При этом повелении царя все присут­ствующие улыбнулись. Заметив это, царь рассердился и закричал:
- Как! Я отдаю вам приказание, а вы смеетесь над ним?
Тогда они ответили:
- О, царь веков, мы никогда не осмелились бы рассмеяться над твоими словами! Но ты должен знать, что тот, кто написал эти прекрасные стихи, не человек, а обезьяна, и она принадлежит капитану судна прибывшего к нам!
Царь страшно изумился такому чуду и, вне себя от восторга, воскликнул:
- Я хочу непременно приобрести эту обезьяну!
Вслед за тем он приказал всем своим приближенным отправиться на судно за обезьяной, взявши с собой почетное платье и мула.
- Вы должны, – сказал он, – надеть на эту обезьяну почетное платье, усадить ее на мула и привезти сюда!
И они купили меня, предложив большую сумму капитану, который сначала не соглашался. Я простился с моим хозяином, стараясь выразить ему знака­ми, насколько опечален необходимостью расстаться с ним. Потом меня облекли в почетную одежду, усадили на мула, и мы все двинулись под мелодичные звуки инструментов того города. И все население города смотрело с любопытством на такое удивительное зрелище.
Когда меня привели к царю и я уви­дел его, я трижды поцеловал землю между ногами его и потом остановился в неподвижности.
А царь сказал начальнику евнухов:
- Иди к твоей госпоже, моей дочери, и скажи ей:
- Царь просит тебя придти сейчас же. Я хочу, чтобы моя дочь увидела эту необыкновенную обезьяну.
Начальник евнухов удалился и вскоре вынулся со своей молодой госпожой, дочерью царя. Но как только она увидела меня, она закрыла лицо свое чадрой (здесь автор впервые вспомнил о чадре!) сказала:
- О, отец, как решился ты позвать меня сюда и показывать незнакомому мужчине!
А царь сказал:
- О дочь моя, здесь никого нет, кроме этого маленького невольника, этого евнуха, воспитавшего тебя, этой обезьяны и меня, твоего отца! От кого же ты прячешь свое лицо?
А молодая девушка сказала:
- О, знай, отец мой, что эта обезьяна - сын царя Аймара, который царствует в далекой стране. Его заколдовал и обратил в обезьяну эфрит Джорджирус из рода Эблиса (сатаны) который убил свою собственную жену, дочь царя Аннама, повелителя острова Черного Дерева. Знай же, что эта обезьяна – юноша, известный своей уче­ностью и глубиной ума.
Услышав такие слова, царь удивился и сказал мне:
- Правда ли, что говорит о тебе моя дочь?
- Да, это правда, – отвечал я кивком головы и при этом заплакал.
Тогда царь спросил свою дочь:
- А как же ты могла узнать, что он за­колдован?
Молодая девушка отвечала:
- О знай, отец мой, что когда я была еще маленькой девочкой, у моей матери жила старуха, очень искусная в тайнах магии, и она посвятила меня. Но с тех пор я сама совершенствовалась в этой науке, изучила сто семьдесят статей магии, и самая незначительная из них дала бы мне возможность перенести весь твой дворец со всеми его камнями и весь твой город за Кавказскую гору и превратить всю эту страну в большое море, а все население его – в рыб.
Тогда отец ее воскликнул:
- Ради бога, о дочь моя, избавь от чар этого молодого человека, чтобы я мог сделать его моим визирем! И как могло случиться, что ты одарена такой чудесной способностью, и я ничего не знал о ней! О, прошу тебя, избавь его поскорее, потому что я убежден в том, что он – прекрасный  юноша необыкновенного ума.
Молодая девушка отвечала:
- От всего сердца готова исполнить твое повеление, отец!
Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахеразада заметила приближение утра, когда ей должны были отрубить голову,  и скромно умолкла. Заинтригованный царь опять оставил ее. А когда наступила четырнадцатая ночь, она продолжала:
Молодая царевна взяла в свои руки нож, на котором были вырезаны какие-то слова на еврейском языке, очертила им круг посредине дворца и на средине этого круга начертила какие-то имена и таинственные знаки. Потом она стала в своем круге и начала шептать какие-то магические слова и читать из старинной книги какие-то речения, которые были для всех непонятны. Все вокруг потемнело, как в самую глубокую ночь, и нам казалось, что наступил конец мира. И вот перед нами появился эфрит Джорджирус во всем своем ужасающем безобразии: руки его были, как вилы, ноги – как мачты, глаза – как две пылающие головни. Мы пришли в смятение и ужас, увидев его. Но дочь царя сказала ему:
- Не могу встретить тебя добрым приветом, о эфрит, и оказать тебе радушный прием!
А эфрит сказал:
- О, вероломная! Как могла ты нарушить свою клятву? Не клялась ли ты соблюдать наш договор: не мешать и не вредить друг другу? О, изменница! Ты заслужила то, что ожидает тебя! Берегись!
И эфрит в тот же миг превратился в ужасного льва, который раскрыл во всю ширину свою страшную пасть и бросился на молодую девушку. Она быстрым движением выдернула из своей косы волос, поднесла его к своим губам, и волос превратился в  острый меч. Она схватила меч и с такой силой поразила им льва, что рассекла его на две части.
Но вот половина льва, на которой была его голова, превратилась в скорпиона, который подполз к пятке молодой девушки, чтобы укусить ее. Тогда молодая девушка обратилась в огромную змею, которая бросилась вперед, что умертвить проклятого скорпиона, в образе которого скрылся эфрит, и между ними началась упорная борьба. Но скорпион вдруг превратился в коршуна, и змея тотчас же превратилась в орлицу и орлица кинулась вслед за коршуном. И вот, когда она уже настигала коршуна, тот неожиданно превратился в черного кота, а молодая девушка тотчас же приняла вид волчицы. Кот и волчица сцепились посредине дворца, и между ними завязалась страшная борьба. Кот, видя, что  волчица его одолевает, переменил свой вид и превратился в очень большой красный гранат. А этот гранат упал в большой бассейн, который находился посредине двора, и погрузился на самое его дно. Но волчица вскочила в бассейн и уже готовилась схватить его, как вдруг гранат выскочил оттуда и поднялся в воздухе. А так как он был слишком тяжел, он упал на мраморные плиты двора и раскололся. Все зерна его посыпались одно за другим и усеяли все пространства двора.
Тогда волчица превратилась в петуха, который начал своим клювом подбирать и глотать их одно за другим, и вот, наконец, осталось только одно зерно,  но когда петух хотел проглотить его, оно выпало из его клюва – таково было предопределение рока – и упало в маленькую щель у бассейна, так что петух не видел, где оно находится. Тогда петух закричал и начал бить крыльями и делать нам какие-то знаки своим клювом, но мы не понимали его и не знали, что он хочет сказать. Он испустил ужасный крик, видя, что мы не поникаем его, и нам показалось, что на нас обрушился весь дворец. Он начал метаться по всему двору, разыскивая это зерно, пока не нашел его в щели у бассейна, и только он хотел схватить его, как оно упало на середину бассейна и превратилось в рыбку, ко­торая погрузилась в воду. Тогда петух превратиться в ужасного кита, который ринулся в бассейн и скрылся под водой от наших взоров, так что мы не видели их в течение целого часа.
По истечении этого времени мы услышали страшный крик и задрожали от ужаса. И вдруг перед нашими взорами предстал эфрит в прежнем своем чудовищном виде эфрита, но теперь он был весь в огне, как пылающий уголь. А из уст его, и из глаз, и из ноздрей вырывалось пламя и дым. Вслед за ним показалась молодая девушка, в прежнем виде дочери царя, но и она тоже была вся в огне, как расплавленный металл. Она бросилась на эфрита, который обратился в нашу сторону. Все мы были в страхе, боялись, что сгорим заживо и уже готовы были броситься в воду, как вдруг эфрит поразил нас ужасным криком, выбежал на середину залы, выходившей на двор, и дунул нам в лицо пламенем. Но молодая девушка настигла его и тоже дунула нам в лицо пламенем. И случилось так, что нас коснулось и его пламя и ее. Но пламя ее не повредило нам, а пламя эфрита причинило немало бед. Одна искра попала мне в левый глаз – и он погиб безвозвратно! Одна искра попала царю в лицо, и у него обгорела вся нижняя часть лица и борода, и рот, и выпали все нижние зубы. Одна искра попала евнуху в грудь, огонь сразу охватил его, и он умер в то же мгновение.
Между тем молодая девушка продолжала преследовать эфрита, обдавая его своим огненным дыханием. И вдруг мы услышали возглас:
- Един бог велик! Един бог всемогущ! Он поражает отступника, отрекающегося от веры Магомета, нашего господина!
Это говорила дочь царя, указывая пальцем на эфрита, и эфрит на наших глазах сгорел, и превратился в кучу пепла. Потом она подошла к нам и сказала:
- Принесите мне поскорее чашку с водой!
И когда ей подали чашку с водой, она произнесла над ней несколько непонятных слов, потом окропила меня водой и сказала:
- Именем и правдой всемогущего бога освободись от чар и прими свой прежний образ!
Когда она договорила последнее, я снова стал тем человеком, каким был до превращения, но я остался кривым на всю жизнь! Тогда молодая девушка, как бы желая утешить меня, сказала мне:
- Огонь остается огнем, бедное дитя!
С этими же словами она обратилась к отцу, у которого была опалена нижняя часть лица и выпали зубы, и сказала:
- О, знай, отец мой, что я должна умереть, ибо эта смерть предназначена мне свыше! Более всего подорвали мои силы рассыпавшиеся зерна граната, и то зерно, которое мне не удалось проглотить, было самое главное, так как в нем заключена была душа эфрита! О, если бы я склевала это зерно, эфрит в тот же миг перестал бы существовать! Но, увы! Я не могла увидеть его, таково было предопределение рока! И вот, я должна была выдержать столько жестоких схваток и под землей, и в воздухе, и в воде. Каждый раз, когда эфрит открывал себе двери спасания, я открывала перед ним двери погибели, пока, наконец, он не отворил ужасных дверей огня! Знайте же, что раз двери огня открыты, смерть неизбежна. Теперь должна умереть и я.
Как только она произнесла последние слова, тело ее превратилось в кучу пепла, рядом с пеплом эфрита. 
Мы предались безграничной печали. Я предпочел бы быть на ее месте, чтобы не видеть этой кучки золы вместо лучезарного лица прекрасной царевны, оказавшей мне такое благодеяние! Но веления бога ненарушимы.
Когда царь увидел, что дочь его превратилась в кучу пепла, он вырвал у себя остатки своей бороды и стал бить себя по ланитам и разорвал свои одежды. И я сделал то же. И оба мы проливали слезы над нею. Отец ее, после всех этих огорчений, заболел и был близок к смерти целый месяц. Наконец, когда его силы немного восстановились, он позвал меня и сказал:
- О, юноша, до твоего прибытия все мы жили в полном счастии, защищенные от ударов судьбы! И вдруг явился ты, и на нас обрушились все бедствия! О, лучше бы нам никогда не видеть твоего лица, принесшего нам несчастье и повергшего нас в такую печаль! Но ты виноват в этом и теперь не можешь исправить беды: все это случилось с нами и с тобою по воле бога! И да будет благословен бог, дозволивший дочери спасти тебя ценою своей жизни. Таков наш рок! Но уходи из нашей страны, дитя мое! Ибо уже довольно и того, что приключилось с нами из-за тебя!
И я, о госпожа моя, вышел от царя, вполне уверенный в своем спасении. Я сбрил бороду, о госпожа моя, так как решил продолжать путь под видом салука к Багдаду, надеясь проникнуть к эмиру правоверных и рассказать ему обо всем, что случилось со мною.
Я прибыл в Багдад только сегодня ночью. И здесь я встретил этого салука. И вот судьба привела нас к твоему дому, и мы вошли! Теперь вы знаете, госпожи мои, как я лишился глаза, и почему я сбрил бороду!
Выслушав рассказ салука, молодая хозяйка дома сказала ему:
- Твои приключения действительно необычайны! А теперь пригладь свои волосы и иди по пути, уготованному тебе богом!
Но салук сказал:
- Поистине, о госпожа моя, я не уйду отсюда, пока не услышу рассказа моего третьего товарища.
Тогда выступил третий салук и начал так:
- О, далеко прославленная госпожа, не подумай, что моя история так богата чудесами, как история моих товарищей. Но она еще гораздо более достойна удивления, чем их приключения. 
Слушай же! Я царь и сын царя. Моего отца звали Кассиб, и я его сын. Когда царь, мой отец, умер, я наследовал его царство.
Но у меня было большое влечение к путешествиям по морю. И я не воздерживался от этого, так как моя столица была расположена на морском берегу, и на весьма значительном протяжении моря мне принадлежали острова, которые были укреплены на случай обороны или войны. И вот однажды я захотел посетить все мои острова. Я приказал снарядить десять больших кораблей, мы выехали в море и, наконец, потеряли наш курс. Воды, по которым мы теперь плыли, не были известны ни нам, ни нашему капитану. Мы сказали дозорному:
- Осмотри внимательно море.
Дозорный поднялся на мачту, затем  спустился и сказал нам и капитану:
- Направо от нас я видел рыб на поверхности воды, а посреди моря я заметил нечто вдали, что кажется то черным, то белым.
При этих словах капитан пришел в ужас. Он бросил в землю свой тюрбан, начал рвать бороду и сказал нам: 
- Объявляю вам всем нашу общую гибель. Ни один не выйдет отсйда здравым и  невредимым. Завтра мы приблизимся к горе из черных скал, которая называется Магнитной горой. Море повлечет нас по направлению к этой горе, все скрепы корабля улетят, притянутые Магнитной горой, и пристанут к ее бокам; ибо всевышний бог дал ей таинственную силу притягивать к себе все железное! И ты не можешь даже вообразить себе, какое огромное количество железа скопилось здесь, приставши к этой горе, с тех пор, как корабли насильно привлекаются к ней! С моря можно видеть, что на вершине этой горы блестит купол из желтой меди, утвержденный на десяти колоннах, а на вершине купола стоит медный всадник на медном коне. В руке этого всадника копье из меди и на груди висит свинцовая доска, и на ней вырезаны полностью таинственные имена, обладающие таинственной силой. И знай, о царь, что пока всадник будет сидеть на этом коне, все корабли, проезжающие мимо, должны рассыпаться на части, и все плывущие на них – должны. А все железное на кораблях – должно приставать к этой горе. Спасение невозможно до тех пор, пока этот всадник не будет низвергнут со своего коня!
Отмечу, что сказания о таких горах были сильно распространены в Западной Европе в эпоху Возрождения. Повод к ним дали руды магнитного железняка, скорее всего, находящиеся и до сих пор близ реки Эльбы в Богемских Рудных горах. Никаких магнитных гор в арабских странах Азии нет, есть только три на Урале: одна в Оренбургском и две в Пермском районах. О существовании магнитной горы в Индии упоминает только европейский апокрифист Плиний, а на деле ее нет. Отсюда следует, что и приводимый теперь разговор мог возникнуть только в Европе и притом не у моряков, никогда не видевших в море ничего подобного, а у жителей Богемии, заметивших, как железные вещи прилипают к рудным глыбам их горы.
После этих слов, о у госпожа моя, капитан заплакал, и все поняли, что нам нет надежда на спасение. Каждый из нас простился со своими друзьями.
И действительно, лишь только наступило утро, мы очутились поблизости горы, и когда все наши десять кораблей приблизились к ее подножию, скрепы их начали вылетать, а вместе с ними и все железное. Все направилось к торе и пристало к ней; наши корабли распались, и все мы погрузились в море. Мне удалось ухватиться за одну доску, плававшую среди других а волны и ветер выбросили меня на берег, к подножию Магнитной горы!
Тогда я нашел тропинку, которая доходила до самой ее вершины, и состояла из ступеней, высеченных в скале. Я тотчас же  призвал имя Всевышнего бога, и.....
Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахеразада заметила приближение утра и cкромно умолкла. (Произошло то же, что и в прежние дни.) А когда наступила пятнадцатая ночь, она сказала:
- Я говорила вчера, о, счастливый царь, что третий салук сказал, обращаясь к молодой хозяйке дома, в то время, как его товарищи, охраняемые семью неграми с обнаженными саблями в руках, сидели, скрестив руки:
- Я призвал имя Всевышнего бога…
И он продолжал так:
- Я начал, как умел, цепляться за скалы и высеченные в них ступени, и успел взобраться на вершину горы. Радость моя не имела границ! Мне осталось только приблизиться к куполу, и я подошел к нему и вступил в него. Но усталость настолько охватила меня, что я бросился на землю и тотчас же заснул. Во время своего сна я услышал голос, который говорил мне:
- О, сын Кассиба! Когда ты пробудишься от своего сна, рой землю у своих ног, и ты найдешь медный лук и три свинцовых стрелы, на которых начертаны письмена, обладающие таинственнее силой. Возьми этот лук и порази из него всадника, который находится на вершине купола, и ты воздашь должное человечеству и избавишь его от ужасно бича. Лишь только ты поразишь этого всадника, он упадет в море, а лук из твоих рук упадет на землю. Ты зароешь его в землю на том самом месте, куда он упал. Море начнет кипеть, и за тем подыматься, пока не дойдет до вершины, на которой ты находишься. И вот, ты заметишь на нем лодку, и в лодке человека. Он приблизится к тебе с веслом руках, а ты без всякого опасения вступи в лодку, только тщательно остерегайся произносить святое имя божие. Не делай этого ни в каком случае!
Тот человек повезет тебя, и вы будете плыть в течение десяти дней, пока он не доставит тебя в Море Спасения. По прибытии туда, ты найдешь другого человека, который поможет тебе возвратиться в твою землю. Но не забывай, что все |это может совершиться только под тем непременные условием, чтобы ты ни разу не произносил святого имени божия!
И тотчас, о госпожа моя, я пробудился от своего сна и, полный бодрости, приступил к исполнению всего, что мне приказывал голос. Найдя лук и стрелы, я поразил всадника, и тот упал прямо  в море. Море заволновалось, забурлило, и, подымаясь все выше и выше, достигло вершины горы, на которой я находился. И я увидел, как в некотором отдалении посредине моря показалась лодка, которая направлялась ко мне. Я тотчас же вошел в лодку, не произнося ни слова. Медный человек вез меня целый день и так  продолжалось до конца десятого дня. И вот, я увидел, что вдали показались острова: это было cпасение! Я обрадовался и в избытке благодарности всевышнему, вскричал:
- Слава богу! Слава богу!
Но лишь только произнес я это священное слово, как медный человек схватил меня и сбросил с лодки в море, а сам удалился и скрылся вдали.
Я плыл весь день до самой ночи. Руки мои обессилели, плеч и занемогли, и я был уже на краю гибели. Я покаялся и приготовился к смерти. В эту минуту волна, более высокая, чем все морские волны, поднялась вдали, точно какая-то гигантская крепостная стена, подняла меня и бросила с такой силой и так далеко, что я е то же мгновение очутился на берегу. Вдруг я увидел, что вдали показался большой красный огонь, я направился прямо на него, но, когда я подошел ближе, я убедился, что это не что иное, как болъшой дворец из желтой меди, который блестел в лучах заходящего солнца.
Я пришел в крайнее удивление и увидел, что из главных дверей дворца вышло десять молодых людей, и все одного роста и одной наружности, все такие прекрасные, что могли явиться хвалою Творцу, создавшему такую красоту; но я заметил тотчас, что все эти десять молодых людей были кривы на левый глаз, исключая одного почтенного, величественного старика, который был одиннадцатым.
Увидя это, я сказал себе:
- Клянусь богом! Как могло случиться что десять человек окривели в одно и то же время, и при том все на левый глаз?
Они приблизились ко мне и сказали:
-Да будет мир с тобою!
И я тоже ответил им пожеланием мира и рассказал свою историю, от самого начала и до конца.
Мои слова повергли их всех в изумление, и они сказали мне:         
- 0, господин! Войди в это жилище, и да будет тебе здесь широкий и радушный прием!
Я вошел, и они со мною. Мы прошли через многочисленные залы, все обтянутые атласной материей, и наконец вступили в последнюю, просторную и разукрашенную более всех остальных, а посреди этой большой залы были десять ковров, покрывавших десять матрасов. А посреди десяти великолепных постелей был еще одиннадцатый ковер, без матраса, но такой же прекрасный, как и все остальные. Старик сел на одиннадцатой ковер, а десять молодых людей сели каждый на свой и сказали мне:
- Присядь, о господин, в переднем конце залы, и не спрашивай нас ни о чем, что ты здесь увидишь.
Через несколько минут старик поднялся, вышел и возвращался несколько раз, принося различные кушанья и напитки. Все они ели и пили, и я вместе с ними.
Старик убрал все оставшееся от нас и потом выходил и возвращался десять раз. На голове у него была каждый раз новая миска, закрытая атласной материей, в руке новый фонарь, и он ставил каждую миску и каждый фонарь перед каждым из молодых людей. Но мне он не дал ни того, ни другого, и это очень меня раздосадовало. Однако, когда они сняли с мисок атласную материю, я увидел, что в них заключались только пепел, песок, уголь и сажа. Они брали пепел и сыпали его на свои головы, уголь на свои лица, а сажу на свои правые глаза, и вместе с тем принялись плакать и вопить, говоря так:
— Все это заслужили мы за свои проступки и прегрешения!
Я не был в состоянии сдерживать своего любопытства и вскричал:
— О, господа мои, я прошу вас объяснить мне, каким образом вы лишились своих правых глаз, и зачем вы посыпаете свои головы пеплом, углем и сажей, ибо, — бог свидетель! — я предпочитаю смерть тому недоумению, в которое вы меня повергли!
Они вскричали:
— О, несчастный! О чем ты просишь? Побереги свой левый глаз!
А я сказал им:
— Что мне за нужда в моем левом глазе, если я буду оставаться все в том же недоумении!
Они сказали мне:
— Да совершится твоя судьба! С тобой произойдет все то, что произошло с нами, но ты не сетуй, ибо это будет по твоей вине! И, кроме того, после потери своего левого глаза, ты не пытайся более возвратиться сюда, нас здесь уже десять, и у нас нет места для одиннадцатого!
После таких слов старик принес живого барана, зарезал его, ободрал и затем очистил его шкуру. Потом он сказал мне:
— Ты будешь зашит в эту баранью шкуру и положен на террасе этого медного дворца. Большой коршун, называемый Рох, который в состоянии унести целого барана, примет тебя за настоящего барана, и подлетит к тебе, и подымет тебя под самые облака, потом он опустит тебя на вершину высокой горы, недоступную ни для одного человека, и там приготовится пожрать тебя! Но ты, вот этим самым ножом разрежь баранью шкуру и выйди из нее. Ужасный Рох не ест людей и скроется из твоих глаз! А ты иди вперед, пока не достигнешь дворца, в десять раз большего, чем наш дворец, и в тысячу раз великолепнее его. Этот дворец весь обложен золотом, все стены его усажены крупными драгоценными камнями, и всюду на нем изумруды и жемчуга. Ты войди в открытые его двери, как входили и мы! Что же касается нас, то мы все потеряли свой левый глаз и понесли еще другое заслуженное наказание. Теперь мы искупаем свою вину, делая каждую ночь все то, что ты видел. Такова наша история вкратце, потому что, чтобы изложить ее подробно, то она наполнила бы собою все страницы большой книги. Что же касается тебя, то теперь свершится твоя судьба!
С этими словами они дали мне нож, зашили меня в шкуру барана и положили на террасу дворца, а сами удалились. И вдруг я почувствовал, что меня схватила ужасная птица Рох, которая прилетела сюда; когда я почувствовал, что она меня опустила на землю, на вершину горы, я разрезал ножом баранью шкуру и вышел из нее, крича «Кеш, кеш!», чтобы отогнать ужасного Роха, который тотчас же грузно поднялся и улетел. Я увидел, что он — огромная белая птица, объемом своим равная десяти слонам, а вышиною — двадцати верблюдам!
Я тронулся в путь, и очень спешил, так как весь день горел от нетерпения, и вот, в полдень я приблизился к дворцу. Огромные золотые двери, через которые я вошел во дворец, были окружены девяносто девятью дверями из дерева алоэ и из сандалового дерева, а двери всех зал были из черного дерева с инкрустациями из золота и алмазов, и все эти двери вели в залы и сады, в которых я увидел собранными все сокровища земли и моря.
Войдя в первую залу, я очутился среди сорока юных девушек, которые блистали такой красотой, что ум терялся, а глаза не находили, на которой остановиться. Я был в таком изумлении, что голова моя пошла кругом.
Увидя меня, все поднялись и сказали мне:
— Да будет наш дом твоим домом, о гость наш, и да будет место твое над нашими головами и на наших глазах!
Они пригласили меня сесть, поместив меня на возвышении, а сами все сели внизу передо мной на коврах и сказали мне:
— О, повелитель наш, все мы твои рабыни и твоя собственность, а ты наш владыка и венец на головах наших!
И после этого все они начали услуживать мне. Одна принесла теплой воды и утиральник и обмывала мне ноги; другая лила мне на руки благовонную воду из золотого кувшина; третья надевала на меня шелковую одежду с поясом, затканным серебром и золотом, четвертая подносила мне чашу с напитком восхитительного вкуса и аромата. Одна смотрела на меня, другая улыбалась; одна подмигивала мне глазом, а другая декламировала стихи; одна протягивала ко мне руки, а другая извивала передо мной свой стан; одни говорили: «Ах!», и другие «Ох!». Одни говорили: «О, моя печень!», а другие: «О, огонь моего сердца!»
Они разложили скатерть, принесли много вкусных кушаний и живительных напитков, играли на разных увеселительных инструментах и пели обворожительными голосами. Некоторые принялись танцевать, и все это продолжалось до тех пор, пока я не окончил есть.
После всех таких увеселений они сказали мне:
— О, милый, теперь пришло время сна и других наслаждений. Выбери сам одну из нас и не бойся обидеть остальных, так как каждая из нас проведет с тобою одну ночь — все мы, сорок сестер! А потом каждая из нас, когда вновь придет ее очередь, будет услаждать твой сон и так будет во все ночи.
О, госпожа моя, я не знал, на которой из сестер остановить свой первый выбор, так как все одинаково были для меня желанны. Я закрыл себе глаза, простер свои руки и схватил одну из них, и открыл опять глаза. Но я тотчас же снова их закрыл, так была ослепительна ее красота. Она взяла меня за руку, подвела к своей постели, и я провел с нею всю ночь.
И таким образом, о, госпожа моя, я проводил каждую ночь, наслаждаясь с одной из сестер! И это продолжалось в течение целого года.

42

Наконец, пришел конец года. Утром последнего дня я увидел, что вокруг моего ложа собрались все сорок молодых девушек, и все они горько плакали, рвали на себе волосы и сказали мне:
— Знай, о свет наших очей, что мы покидаем тебя, как покидали всех и до тебя, ибо ты должен знать, что ты не первый и что до тебя многие перебывали у нас, как и ты, и делали с нами то же, что и ты! Но только ты, поистине только ты один дал нам то, чего не мог дать никто! И, конечно, ты был самый страстный и самый милый из всех. Теперь мы не можем жить без тебя.
А я ответил им:
— Но скажите же мне, почему должны вы расстаться  со мною? Я этого не желаю нисколько и вовсе не хочу потерять в вас усладу своей жизни.
Они же мне ответили:
— Знай, что все мы дочери одного царя, но разных матерей. С тех пор, как мы созрели для любви, мы живем в этом дворце, и каждый год бог направляет к нам одного мужчину, который дает нам удовлетворение, а мы — ему! Но каждый год мы должны покидать это жилище на сорок дней для посещения нашего отца и наших матерей! И вот теперь пришел такой день!
Тогда я сказал им:
— Но, о, мои красавицы, я могу остаться в этом доме, восхваляя бога, до вашего возвращения!
А они отвечали мне:
— Да исполнится твое желание! Вот ключи от дворца, которыми можно открыть все двери его. Этот дворец твое жилище, и ты в нем хозяин. Но остерегайся отпирать медную дверь в глубине сада. Если ты откроешь ее, ты больше не увидишь нас, и тебя неизбежно постигнет большое несчастье. Помни же, что ты должен остерегаться отпирать медную дверь!
С такими словами они начали одна за другой подходить ко мне, и обнимали и целовали меня, среди слез и плача и говорили мне:
— Бог да будет с тобою!
Заливаясь слезами, они еще раз посмотрели на меня и удалились.
А я, о, госпожа моя, держа в руке ключи, вышел из залы и начал обходить дворец, так как до этого дня я не находил времени, чтобы осмотреть его, настолько моя душа и мое тело были отданы молодым девушкам. И вот, первым ключом я открыл первую дверь.
Открыв ее, я увидел большой сад. Все деревья его изобиловали плодами, такими крупными и прекрасными, что подобных им я не видел ни разу в жизни нигде во всем мире; вода, текущая по маленьким каналам, так обильно орошала все эти деревья, что плоды на них по величине и красоте были несравненны. И я ел многие из них, и главным образом бананы, финики (длиною в палец благородного араба), гранаты, яблоки и персики. Когда я вкусил различных плодов, я возблагодарил бога за его дары и открыл вторую дверь вторым ключом.
Там мои глаза и мой нос были очарованы цветами, которыми был переполнен большой сад, орошенный маленькими ручейками. В этом саду были все цветы, какие только могут встретиться на земле: жасмины, нарциссы, розы, фиалки, гиацинты, анемоны, гвоздики, тюльпаны, лютики и все цветы четырех времен года. Когда я надышался ароматом цветов, я сорвал два цветка жасмина, вложил их в свои ноздри, и оставив их там, чтобы дышать через них, возблагодарил всевышнего бога за его милости.
Затем я открыл третью дверь, и уши мои были очарованы голосами птиц всех цветов и всех форм, какие только бывают на земле. Все эти птицы находились в большой клетке, сделанной из прутьев сандалового дерева и дерева алоэ. Питьевая вода для них была налита в маленькие чашечки из нефрита и превосходной цветной яшмы; зерно было насыпано в маленькие золотые блюдца; пол был подметен и полит водою; а птицы прославляли творца. Я слушал пение этих птиц, пока не настала ночь, и так закончился тот день. И я продолжал каждый день открывать две или три двери до самого сорокового дня, удивление мое возрастало с каждым днем, и вот, наконец, у меня остался один только последний ключ, и это был ключ от медной двери. Я подумал о сорока молодых девушках и испытывал величайшее блаженство, думая о том, какие у них мягкие манеры, какие у них свежие тела, какие у них упругие ноги, какие у них круглые и широкие бедра, и какие у них голоса, которыми они говорили мне:
— Йю! О, мой глаз! Йю! О, мой огонь!
И я воскликнул:
— Бог свидетель! Наши ночи будут благословенными ночами, ночами просветления!
Но нечестивый сделал так, что я все время чувствовал у себя ключ от медной двери, он непреодолимо искушал меня, и искушение оказалось сильнее меня.
Я открыл медную дверь, вошел в просторную залу, всю посыпанную шафраном и освещенную благовонными свечами из серой амбры и ладана и великолепными лампами из золота и серебра, в которых горели ароматические масла. И вот, среди золотых подсвечников и золотых ламп я увидел чудного коня с белой звездой на лбу. Белые пятна были также на концах его задней левой и передней правой ноги. Я подумал, что этот конь подходит как раз для меня, взял его за узду, вывел в сад и сел на него. А конь распустил вдруг два огромных черных крыла, которых я не замечал до этого, ударил три раза о землю своим копытом и взлетел вместе со мною на воздух.
Земля понеслась перед моими глазами, но я сжал свои ноги и удержался, как хороший наездник. Наконец, конь спустился вниз и стал на террасе дворца из красной меди, где жили десять кривых молодых людей. Он встал на дыбы, сбросил меня с себя, ударил концом крыла в мой левый глаз, выбил его, взлетел на воздух и скрылся.
И вдруг я увидел десять молодых людей, которые, приблизившись ко мне, сказали:
— Ты сам не захотел послушаться нас. И вот плоды гибельного твоего решения! Мы не можем принять тебя в нашу среду, так как нас здесь уже десятеро. Но иди в город Багдад, к эмиру правоверных Гарун-аль-Рашиду, слава о котором дошла и до нас, и твоя участь будет в его руках.
И вот я тронулся в путь и шел вперед безостановочно, и днем, и ночью, пока не вступил в обитель мира — Багдад. Здесь я встретил этих двух кривых, поклонился им и сказал:
— Я чужеземец!
И они отвечали мне:
— И мы тоже чужеземцы!
И вот, таким образом все мы трое попали в этот благословенный дом, о госпожа моя!
Выслушав такой удивительный рассказ, молодая хозяйка дома сказала ему:
— Прекрасно! Приложи теперь руку к своей голове и уходи. Я прощаю тебя.
Но третий салук сказал:
— Клянусь богом, не уйду отсюда, пока не услышу рассказов и остальных присутствующих!
Молодая девушка обратилась к калифу Гарун-аль-Рашиду, к Джиафару и к Масруру и сказала им:
— Теперь ваша очередь!
Джиафар подошел к ней и повторил ей все то, что он сказал молодой девушке, отворявшей дверь. Выслушав его рассказ, она сказала ему:
— Прощаю вас всех, господа, но удалитесь немедленно отсюда!
Все они вышли и очутились на улице. Калиф сказал салукам:
— Товарищи, куда же вы направите теперь свои шаги?
А они ответили ему:
— Мы не знаем еще куда нам идти.
Тогда калиф сказал им:
— Идите с нами.
И он шепнул Джиафару:
— Уведи их к себе, приведи завтра ко мне, и мы увидим, что можно будет сделать для них.
На другой день он встал, отправился в свою тронную залу, сел на трон, велел сначала принять всех начальников своих областей, и когда те удалились, сказал Джиафару:
— Приведи сюда вчерашних трех молодых девушек и их черных собак, а также трех салуков.
Джиафар удалился и вскоре вернулся в сопровождении всех. Молодые девушки закрыли свои лица чадрами и почтительно стояли перед калифом. А Джиафар сказал им:
— Мы прощаем вас, потому что вы помиловали нас, не зная, кто мы, и были снисходительны к нам. А теперь знайте, что ваша судьба в руках пятого потомка династии Аббаса, калифа Гарун-аль-Рашида! И вы должны поведать ему всю правду.
Когда молодые девушки услышали эти слова из уст Джиафара, говорившего от имени калифа, старшая из них выступила вперед и сказала:
— О, повелитель правоверных, история моей жизни так удивительна, что, будь она написана в уголке глаза, она была бы хорошим уроком для всякого, кто захотел бы прочитать ее с почтением в сердце!
Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахразада заметила приближение утра и скромно умолкла. Заинтересованный царь снова отложил ее казнь.
А когда наступила шестнадцатая ночь, она сказала:
— О, счастливый царь, старшая из молодых девушек приблизилась к повелителю правоверных и начала так:
— О, повелитель правоверных, знай, что имя мое Зобейда. Сестру мою, ту, которая  отворила тебе дверь, зовут Аминой, а младшую сестру мою — Фаимой. Все мы родились от одного отца, но от  разных матерей. Что же касается этих двух собак, то это мои родные сестры по отцу и по матери. Когда они еще не были собаками, они вышли замуж, но некоторое время продолжали жить в одном доме со мною. Однако, мужья их вскоре стали собираться в далекое путешествие по торговым делам, взяли по тысяче динариев, принадлежавших их женам, чтобы накупит товаров, и уехали вместе с ними, оставив меня одну.
Они пробыли в отсутствии четыре года, разорились и уехали, покинув моих сестер в чужих странах на произвол судьбы. Сестры мои испытали крайнюю нужду и, наконец, явились ко мне жалкими нищенками. Они прожили у меня целый год, пользуясь всем, что было у меня. Но однажды они сказали мне:
— Поистине, нам больше по сердцу жить в супружестве. Мы не можем долее обходиться без мужей, у нас не хватает терпения выносить одиночество.
Тогда я сказала им:
— О, сестры мои! Вы не найдете в замужестве ничего хорошего, потому что истинно честные и добрые мужья встречаются очень редко. И разве вы не испытали уже, что дает супружеская жизнь? Разве вы забыли, что вы нашли в ней?
Но сестры мои не обратили внимания на мои слова и решили выйти замуж без моего согласия. Я сделала им необходимое приданое и выдала их замуж. И они снова ушли от меня со своими мужьями.
Но мужья взяли у них все, что они получили от меня, и, бросив их, скрылись. Они вернулись снова ко мне в жалком рубище и, раскаиваясь в своем поступке, сказали мне:
— О, сестра, не порицай нас! Мы обещаем тебе не произносить больше ни слова о супружестве.
Я сказала им:
— Да будут двери моего дома открыты для вас, о мои сестры! Нет у меня никого на свете, кто был бы мне ближе вас! И я обняла их и осыпала их благодеяниями.
Мы прожили таким образом целый год. По истечении его мне пришла мысль нагрузить корабль разными товарами и поехать торговать ими в  Басру. И, действительно, я приготовила корабль и сказала моим сестрам:
— О, мои сестры, желаете ли вы жить в моем доме до моего возвращения или же вы хотите ехать со мной?
Они ответили мне:
— Мы поедем с тобою, о сестра, потому что мы не перенесем разлуки с тобою!
Я взяла их с собою, и мы уехали.
Мы ехали, не останавливаясь, днем и ночью. Но, к несчастью, капитан сбился с пути, течение увлекло нас в открытое море, и мы попали совсем не туда, куда направлялись. Наконец, мы заметили вдали смутные очертания города, пристали к берегу, и как только мы вошли в город, мы пришли в крайнее изумление: все жители этого города были превращены в черный камень, а базары и торговые улицы были полны богатейших товаров.
Я поднялась в городскую крепость и увидела царский дворец. Я вошла в него через большие ворота из массивного золота и, приподняв бархатную занавесь, увидела, что вся мебель — золотая, и все предметы сделаны из золота и серебра. Во дворе и во всех залах стояли и сидели телохранители и придворные, и все они, хотя окаменелые, были точно живые. А в последней зале, наполненной придворными, полководцами и визирями, я увидела царя, неподвижно сидевшего на своем  троне. Роскошь его одежды способна была помутить ум, его окружали пятьдесят мамелюков в шелковых кафтанах (опять мамелюки, существовавшие только в Египте!), и у каждого была в руке обнаженная сабля. Трон царя был украшен жемчугом и драгоценными камнями, и каждая жемчужина сияла, словно звезда. Поистине, я боялась, что лишусь рассудка от всех этих чудес.
Я пошла дальше и прошла через целый ряд других зал, в каждой из них я останавливалась в восхищении и так увлеклась всем тем, что представлялось моим глазам, что совершенно забыла и о моем корабле и о  моих сестрах, и не замечала даже в моем восхищении, как подкрадывается ночь. Я хотела выйти из дворца и стала искать выхода, но заблудилась и не могла найти его. Наконец, я очутилась в зале, где находилось алебастровое ложе, большой бриллиант и зажженные золотые светильники. Я присела на ложе, натянула на ноги голубое атласное одеяло, шитое серебром и жемчугом, и взяла лежавшую тут священную книгу — наш Коран — написанную великолепным почерком, золотыми с красным буквами и с заставками всех цветов. Я принялась читать некоторые страницы, чтобы настроиться и поблагодарить бога. Потом я прилегла на ложе, надеясь уснуть, но не могла сомкнуть глаз и таким образом пролежала до полуночи.
В полночь я услышала мягкий, нежный и приятный голос, произносивший вслух слова Корана. Я поспешила в ту сторону, откуда раздавался голос, и подошла к открытой двери. Тут я поставила светильник на пол, заглянула в дверь и увидела молельню, освещенную висячими лампами из зеленого стекла. Посредине лежал ковер для коленопреклонения, и на нем сидел юноша несравненной красоты и читал Коран мелодичным голосом, то повышая, то понижая тон. Глядя на него, я пришла в изумление, спрашивая себя, как мог один человек избежать смерти, объявшей весь этот город. Войдя в комнату, я обратилась к нему с пожеланием мира. Юноша повернул ко мне свое лицо и также пожелал мне мира. Тогда я сказала ему:
— Умоляю тебя святой правдой тех стихов, которые ты только что читал из Корана, ответь на мой вопрос: что привело город в такое состояние?
Он пригласил меня сесть рядом с ним. И я увидела, что он прекрасен, как луна во время полнолуния, и преисполнен всяких совершенств. У него был тонкий, красивый стан, щеки его были чисты, как хрусталь, лицо цвета свежих фиников, и казалось, что поэт думал о нем, слагая свои стихи:
.
Чтец звезд на небе наблюдал светила,
Когда очам представился его
Там стройный образ юноши младого,
И он подумал: «Верно, сам Сатурн
Дал эти кудри черные светилу,
Похожие на пышный хвост комет!
Сам Марс украсил огненным румянцем
Его ланиты! Блеск его очей,
Как тучи стрел Стрельца с семью звездами!
Меркурий сам ему ту мудрость дал
Чудесную, что всех в нем поражает.
И сам Юпитер наделил его
Той ценностью, что золота дороже!»
И чтец светил в смятение пришел,
Не мог он чуда объяснить такого.
А та звезда склонилася к нему
И улыбнулась с неба голубого!
.
Глядя на молящегося юношу, я почувствовала сильное волнение, и он рассказал мне следующее:
— Знай, о, высокочтимая госпожа, что этот город был столицей моего отца. Тот окаменелый царь на троне, которого ты видела — мой отец, а царица, которую ты видела — моя мать. Отец и мать мои были маги, поклонники ужасного Нардуна. Они поклонялись огню и свету, мраку и теплу, и движущимся звездам.
Но во дворце моего отца жила мусульманка, женщина преклонных лет, прикидываясь, что разделяет веру моих родителей. И отец мой относился к ней с большим доверием.
Когда я подрос, он поручил меня ей, сказавши:
— Возьми его, воспитай его, как следует. Посвяти его в законы нашей веры, дай ему хорошее образование и служи ему правдой, заботясь о всех его нуждах.
И старуха взяла меня на свое попечение, обучала меня Исламу, посвящая во все таинства, от обряда омовения до священных формул молитвы. Она подробно объяснила мне Коран на языке пророка. И когда мое воспитание было закончено, она сказала мне:
— Дитя мое, ты должен хранить это в тайне от твоего отца, ибо если он узнает это, он непременно убьет тебя!
И я действительно заботливо хранил мою тайну. После ее смерти я продолжал втайне исповедывать веру в бога и его пророка.
Но жители моего города все более черствели в своем неверии, гордости и невежестве. И вот однажды, когда они по обыкновению, исполняли свои обряды, раздался голос невидимого правоверного, и он говорил так громко, что был слышен самому близкому и самому далекому уху:
— О вы, жители этого города, откажитесь от поклонения огню и Нардуну, и уверуйте в единого и всемогущего бога!
Это было три раза, но население продолжало исполнять свои дикие обряды. И вот в одно утро, едва только стала заниматься заря, они были превращены в черный камень, также их лошади, и их мулы, и их верблюды, и весь скот их! Из всех жителей я один избавился от всей этой кары, потому что я один верил в единого бога.
И вот с того дня я провожу дни в молитве и посте и в чтении Корана.
Тогда я сказала ему:
— О юноша, одаренный всякими совершенствами, не отправишься ли ты со мною в Багдад?
И я не переставала внушать ему желание уехать со мною, пока не добилась от него утвердительного ответа.
Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахразада заметила приближение утра и умолкла, не желая по своей скромности злоупотреблять разрешением царя (а заинтригованный царь опять отменил ее казнь).
Когда наступила семнадцатая ночь, она сказала:
— Вот какими словами Зобейда продолжала свой рассказ перед калифом Гарун-аль-Рашидом, Джиафаром и тремя салуками:
— Когда наступило утро, мы и взяли с собою все, что можно было унести, спустились из крепости в город и встретили моих рабов и капитана, которые давно уже разыскивали меня.
— А что касается моих сестер, то едва они увидели меня рядом с прекрасным юношей, как исполнились зависти и втайне решили погубить меня. И в то время, как мы спали крепким сном, они поднялись, схватили меня и его вместе с нашими постелями и всем прочим и бросили в море. Молодой человек не умел плавать и утонул. Я же значилась в списке тех, кому суждено было жить, и вот, когда я упала в море, бог послал мне кусок дерева. Я села на него верхом, понеслась с ним по волнам и, наконец, была выброшена морем на берег ближайшего от Басры острова (Но Басра не на море, а в ста километрах от моря на реке Шат-эль-Арабе, и никаких островов тут нет, автор не имел ни малейшего понятия об этом городе). Я пошла по дороге, пока не увидела вдали, на противоположном берегу, строения города Басры. И вдруг внимание мое было привлечено змейкой-медянкой, которая с удивительной быстротой бежала ко мне, а вслед за нею показался огромный змей, который нагонял ее. Бедная медянка была уже в изнеможении от быстрого движения, и у нее высунулся язык и висел из ее пасти. Я пожалела ее, схватила большой камень, бросила его в голову змея и убила его на месте. В ту же минуту медянка развернула два крыла и, поднявшись в воздухе, исчезла из моих глаз. И я была вне себя от изумления.
Я прилегла на этом же месте и спала целый час. А когда я проснулась, я увидела у моих ног хорошенькую негритянку, которая растирала мне ступни и ласкала меня. Мною овладело смущение и я поспешила отнять у нее мои ноги, потому что не понимала, чего хочет от меня эта хорошенькая девушка.
— Кто ты и чего ты желаешь от меня?
А она отвечала мне:
— Ты оказала мне неоценимую услугу, убив моего врага, и я спешила вернуться к тебе. Знай, что я та самая медянка, которую ты спасла от змея, и что этот змей — джин, а я джина. Он был мой непримиримый враг и хотел изнасиловать меня, а потом убить. И ты одна спасла меня. Но как только я избавилась от него, я поспешила настичь корабль, с которого сбросили тебя в море твои сестры. Я околдовала обоих и обратила их в черных собак, которых я привела к тебе.
И я действительно увидела двух собак, привязанных к дереву за моей спиной. А джина продолжала:
— Я перенесла в твой дом, находящийся в Багдаде, все богатства, бывшие на корабле, а корабль потопила. Что касается твоего юноши, то он утонул. А я бессильна против смерти. Один бог всемогущ!
При этих словах она взяла меня на руки, отвязала собак, моих сестер, и, взвалив нас себе на спину, полетела с нами. И мы прибыли целы и невредимы в Багдад, на террасу этого самого дома!
Я нашла здесь сложенными в величайшем порядке все богатства, бывшие на корабле. Ни одна вещь не была испорчена, и ничего не пропало.
Потом джина сказала мне:
— Повелеваю тебе святой надписью на печати Соломона отсчитывать каждый день этим двум собакам по триста ударов кнута. И если ты хоть раз забудешь исполнить это приказание, я прилечу сюда и превращу тебя в такую же собаку.
И я вынуждена была ответить ей:
— Слушаю и повинуюсь!
И с того дня, о повелитель праведных, я должна была сечь их. Но вслед за тем мною овладевала жалость, и я принималась ласкать их.
Такова моя история.
Выслушав этот рассказ, калиф Гарун-аль-Рашид был вне себя от изумления. Он обратился к юной Амине, отворившей ему двери предшествовавшей ночью, и спросил ее:
— Теперь расскажи нам ты, о, красавица, почему у тебя все тело покрыто следами от ударов плетью?
При этих словах калифа юная Амина выступила вперед и сказала:
— О, эмир правоверных! Знай, что когда умер наш отец, я и младшая из нас пятерых — Фаима — поселились отдельно от других с нашей матерью, тогда как сестра моя Зобейда и две других сестры поселились с их матерью.
Вскоре после этого мать моя выдала меня замуж за старика, который был самый богатый человек своего города и своего времени. Через год после женитьбы он умер и оставил мне восемьдесят тысяч динариев, составлявших по нашим законам мою часть.
Я поспешила заказать себе десять великолепных платьев, по тысяче динариев за каждое, и ни в чем не отказывала себе.
И вот однажды, когда я сидела у себя, ко мне пришла в гости старуха, которую я никогда раньше не видела и сказала:
— О, госпожа, соединяющая в себе все прелести и совершенства! У меня живет бедная сиротка, и эта ночь будет ее свадебной ночью. И вот я пришла просить тебя — и бог вознаградит тебя за твою доброту — оказать нам честь присутствовать на свадьбе этой бедной девушки.
Я, не подозревая обмана, почувствовала к ней жалость и сказала ей:
— Слушаю и повинуюсь!
Я выбрала самое красивое из своих новых платьев, надела мое лучшее ожерелье из крупного жемчуга, мои браслеты и запястья, и все мои драгоценности; потом я закуталась в мою голубую, затканную золотом, вуаль, подтушевав глаза сажей. Когда  вернулась старуха, мы вышли с нею и остановились перед величественным порталом из мрамора с алебастровой сводчатой крышей, а за ним, в глубине двора мы увидели высокий дворец, который поднимался почти до самых облаков. Мы вошли через портал в коридор, обитый коврами и обоями, и освещенный цветными лампами, подвешенными к потолку, и светильниками, горевшими на всем протяжении. На стенах висели разные предметы из золота и серебра, разные драгоценности и оружие из драгоценных металлов. Посредине залы, обтянутой шелковыми материями, стояло алебастровое ложе, украшенное жемчугом и драгоценными камнями, и над ним спускался атласный полог.
С этого ложа приподнялась молодая девушка, прекрасная, как луна, и сказала мне:
— О, сестра моя! Ты оказала нам величайшую честь!
Потом она произнесла следующие стихи поэта, обращаясь ко мне:
.
О, если б камни этого жилища
Проведали о госте дорогом,
Они друг другу это рассказали б
И радостью исполнились бы светлой,
Любуяся на след его шагов!
И на своем наречье закричали:
«Привет, привет сердечный и радушный
Великодушным дорогим гостям!»
.
Потом она присела и сказала мне:
— О, сестра моя, я должна сказать тебе, что у меня есть брат, который видел тебя на одной свадьбе. Это очень красивый юноша, гораздо красивее меня. С той самой ночи он полюбил тебя нежным и пылким сердцем. И это он дал денег старухе, чтобы она пошла к тебе и привела тебя при помощи хитрости, которую она придумала. Он прибегнул к этому, чтобы встретиться с тобою у меня, ибо у него только одно желание — жениться на тебе в этом году, благословенном богом и его пророком.
Она захлопала в ладоши. Отворилась дверь, и в комнату вошел юноша, прекрасный, как месяц:
.
Достиг такой он дивной красоты,
Что стал Творца творением достойным,
Сокровищем на славу ювелира,
Создавшего такую красоту!
Он  в красоте дошел до совершенства,
До цельности! Не должно удивляться,
Что всех с ума он сводит от любви.
Его краса нам взоры ослепляет,
Она в его написана чертах,
И я клянусь, что нет в подлунном мире
Другой, ему подобной, красоты!
.
Сердце мое склонилось к нему. Он подошел и сел рядом со своей сестрой, и вслед за тем вошел кади и четыре свидетеля. Кади написал наш брачный договор, свидетели подкрепили его своими печатями, и после этого все удалились.
Молодой человек обвил мою шею руками, и я почувствовала, что любовь его проникает в мое тело до самой глубины моего сердца.
Рабы тотчас же накрыли стол, и мы ели и пили до насыщения. Потом, когда наступила ночь, он лег вместе со мною на ложе, и мы провели всю ночь, сжимая друг друга в объятиях до самого утра.
Мы провели таким образом целый месяц в блаженстве и радости. В конце месяца я попросила у своего мужа позволения пойти на базар и купить несколько материй, и он позволил мне это. Я оделась, взяла с собой старуху, которая оставалась в доме с того времени, и вышла на базар. Я подошла к лавке молодого торговца шелковыми материями, которого мне очень хвалила старуха за доброкачественность его материй, и которого, по ее словам, она знала уже очень давно.
Когда мы отобрали некоторые материи, мы предложили торговцу плату за них. Но он отказался принять деньги и сказал:
— Сегодня я не приму от вас денег. Пусть это будет подарок за то удовольствие и честь, которые вы мне сделали, зайдя в мою лавку!
Я сказал старухе:
— Если он не желает принимать денег, отдай ему обратно его материи!
А он вскричал:
— Бог свидетель! Я не приму их от вас обратно! Я подарил их тебе! А взамен их подари мне, о, прекрасная девушка, один поцелуй, один только поцелуй! Для меня твой поцелуй стоит гораздо больше, чем все товары, находящиеся в моей лавке!
Старуха со смехом сказала ему:
— О, прекрасный молодой человек! Ты, вероятно, сошел с ума, считая поцелуй чем-то неоценимым!
Потом она сказала мне:
— О, дочь моя, слышишь, что говорит этот молодой торговец! Ты можешь быть спокойна, с тобою не случится ничего дурного из-за одного маленького поцелуя, которого он у тебя просит. Позволь поцеловать себя, но сама не говори ни слова и не делай никаких движений: таким образом, тебе не в чем будет упрекнуть себя.
Старуха продолжала всячески оправдывать такой поступок, и я, наконец, согласилась вложить свою голову в мешок и принести ему эту жертву. Я закрыла глаза и приподняла края своего покрывала, чтобы не могли ничего заметить прохожие. И вот молодой человек просунул свою голову под мое покрывало, приблизил свои губы к моей щеке и поцеловал меня. Но при этом он укусил меня, и так сильно, что щека была прокушена до крови! Я от боли и от волнения лишилась чувств.
Когда я очнулась, я нашла себя на коленях у старухи, которая сказала мне:
— Теперь нам надо вернуться домой. Ты притворись, что больна, а я принесу тебе лекарство, которое ты приложишь к укушенной щеке, и она тотчас же исцелится.
Вся охваченная мыслями и страхом за последствия, я направилась к своему дому, и возвратившись домой, притворилась больною.
Ко мне вошел мой муж, весьма озабоченный, и сказал мне:
— О, госпожа моя, что за несчастие случилось с тобою в то время, когда ты уходила из дому?
И я отвечала ему:
— Ничего не случилось. Я совершенно здорова.
Тогда он внимательно посмотрел на меня и сказал:
— Но что за причина раны на твоей щеке, на самом нежном и тонком месте?
И я сказала ему:
— Когда, с твоего разрешения, я вышла сегодня из дому, чтобы купить эти материи, верблюд, навьюченный дровами, прижал меня в загроможденной улице, разорвал у меня покрывало, и ранил у меня щеку, как ты сам видишь. О, эти узкие улицы Багдада!
Он очень рассердился и сказал:
— Завтра же пойду к правителю города и пожалуюсь на погонщиков верблюдов и дровосеков, и правитель прикажет повесить их всех до последнего!
Я, охваченная состраданием, сказала:
— Ради бога, не бери на себя прегрешений других. Это произошло по моей вине, и только по моей, потому что я села на осла, который начал подо мной брыкаться и прыгать. Я упала на землю, и по случайности на этом месте оказался кусок дерева, который и повредил мне лицо и ранил щеку!
Тогда он вскричал:
— Завтра же пойду к Джиафару-аль-Бармаки и расскажу ему эту историю, и он убьет всех ослов в городе!
Тогда я вскричала:
— Не желаешь ли ты убить весь мир ради меня? Знай, что все это случилось по воле бога и по его предопределению.
Услышав эти слова, мой муж не мог больше сдержать своей ярости и закричал:
— О, вероломная! Довольно лжи! Ты должна понести наказание за свою вину.
На его зов открылись двери, и в комнату вошло семь ужасных негров, которые схватили меня с моего ложа и бросили на середину двора того дома. Муж мой приказал одному негру держать меня и сесть на меня; а другому негру приказал сесть на мои колени и держать мои ноги. Третий негр, у которого был в руке меч, вышел вперед и сказал:
— О, господин мой! Я ударю ее мечом и рассеку на две части!
А другой негр прибавил:
— И каждый из нас отрежет у нее по большому куску тела и бросит его на съедение рыбам в реку Тигр! Ибо таково должно быть наказание каждому, кто изменяет клятве и дружбе!
А чтобы подкрепит свои слова, негр произнес стихи:
.
Когда б я видел, что в мою любовь
Вмешался третий, в миг бы возмутилась
Моя душа и вырвала б навек
Она любовь погибельную эту!
И я б сказал душе моей тогда:
«Моя душа, для нас с тобою лучше,
Коль в благородстве вместе мы умрем,
В любви с врагом ведь не бывает счастья!»
.
Тогда мой муж сказал:
— Говори громким голосом свою исповедь, потому что пришел конец твоей жизни!
А я сказала ему:
— О, служитель Всеблагого! Дай только мне время исповедаться и делать свое завещание!
Я подняла свои взоры к небу, и потом обратила их на самое себя и начала думать и размышлять о том жалком и унизительном положении, в котором я находилась. У меня потекли слезы, я заплакала и произнесла следующие строфы:
.
В моей груди разжег ты пламя страсти,
Но сам остался холоден ко мне!
Мои глаза ты бодрствовать заставил
В теченье долгих сладостных ночей,
А сам теперь спокойно засыпаешь!
Но я!.. Ведь место я тебе дала
Меж глаз моих и сердца! Как же может
Оно теперь забыть тебя, и как
Могу не плакать больше о тебе я?…
Ты мне клялся в безмерном постоянстве,
Но чуть лишь сердце покорил мое,
Как  тотчас взял свое обратно сердце,
Теперь тебе не жаль его совсем.
Моей ты грусти сострадать не можешь!
Неужто вправду и родился ты,
Лишь на мое, да юности несчастье?
Друзья мои! Я богом вас молю,
Когда умру я, на моей могиле
Вы напишите: «Здесь лежит преступник
Ужаснейший на свете: он любил!»
Тогда, быть может, путник огорченный,
Что сам познал страдания любви,
Слезу уронит жалости невольной
И на останки бренные мои!
.
Когда я кончила эти стихи, я опять залилась слезами. Услышав мои слова и увидя мои слезы, мой муж пришел еще в большую ярость, и произнес мне в свою очередь такие стансы:
.
Нет, не от скуки, не от пресыщенья
Покинул я того, кого любил!
Он совершил такое преступленье,
Что я его покинуть должен был!
Он пожелал, чтоб в нашу страсть вмешался
Еще и третий! Вся ж моя душа,
Мои все чувства и весь разум мой
Никто из них на то не соглашался!
.
Когда он окончил эти стихи, он подозвал негра и сказал ему:
— Разруби ее на две половины! Она уже нам больше не нужна!
Негр обратился ко мне, я уже была уверена в своей смерти, и думала, что мне не остается ничего больше, как только вверить свою судьбу всевышнему богу. Но в этот миг я увидела старушку, которая вошла и бросилась к ногам молодого человека. Она обняла их, и сказала ему:
— О, дитя мое! Я умоляю тебя, я, твоя кормилица, во имя тех попечений, которыми я окружала тебя, помилуй эту девушку, так как она не совершила поступка, заслуживающего такой кары! Ты еще так молод, и я боюсь, чтобы на тебя не пало ее проклятие!
Старушка заплакала, и до тех пор продолжала преследовать его своими мольбами, пока он не сказал ей:
— Ну, хорошо, ради тебя я пощажу ее! Но за все это я хочу положить на нее клеймо, которое не сходило бы с нее в продолжение всей остальной ее жизни!
С этими словами он отдал приказание неграм, которые тотчас же сорвали с меня все одежды, и выставили меня совершенно обнаженную. Он приказал одному из них принести гибкий прут айвы, бросился на меня и начал сечь все мое тело, а сильнее всего мою спину, мою грудь и мои бока. Он бил меня так жестоко и так сильно, что я лишилась сознания, потеряв всякую надежду остаться в живых после таких побоев. Наконец, он перестал меня бить и ушел.
Когда я пришла в себя, я не могла сделать ни малейшего движения. Потом я прибегла к помощи различных лекарств и мало-помалу исцелилась, но следы ударов и рубцы остались на моих членах и на моем теле. И вы сами видели их.
Когда, в конце четвертого месяца, я совершенно поправилась, я пожелала бросить взгляд на дворец, в котором я перенесла такое истязание. Но он был разрушен до основания, и он и вся улица, на которой он стоял, от одного конца и до другого.
На месте всех этих чудес не оставалось ничего более, кроме груды отбросов, собранных со всего города. И, несмотря на все мои поиски, я не могла ничего узнать о моем муже.
Тогда я вернулась к моей младшей сестре Фаиме, которая оставалась девицей, и обе мы отправились к нашей старшей сестре по отцу, Зобейде, той самой, которая рассказала тебе свою историю и историю сестер, обращенных в собак.
Таким образом мы прожили в полном счастии, вдали от мужчин, до того дня, когда сестра наша Фаима привела нам носильщика, нагруженного множеством вещей, и мы пригласили его отдохнуть в нашем доме. Вслед за тем пришли три салука, после них вы трое, переодетые купцами. И ты знаешь, что случилось, и каким образом мы были отданы в твои руки, о, повелитель верующих!
Калиф крайне изумился и …
Но, дойдя до этого места в своем рассказе, Шахразада заметила приближение утра и скромно умолкла. Ей опять не отрубили голову в ожидании конца рассказа.
А когда наступила восемнадцатая ночь, она сказала:
— О, счастливый царь! Когда калиф Гарун-аль-Рашид выслушал рассказы двух молодых девушек Зобейды и Амины, которые стояли перед ним рядом с младшей сестрой Фаимой и двумя черными собаками и тремя салуками, он приказал писцам канцелярии записать самым изысканным почерком оба эти рассказа, а также рассказы трех салуков и хранить их в царских архивах. Потом он сказал старшей из молодых девушек Зобейде:
— А теперь скажи, о, госпожа, исполненная благородства, не знаешь ли ты, где эта джина, околдовавшая твоих двух сестер, придав им вид собак?
И Зобейда отвечала:
— О, эмир правоверных! Я имею возможность узнать это, так как она дала мне прядь своих волос и сказала:
— Когда тебе понадобится моя помощь, сожги один из этих волосков, и я тот же час явлюсь, где бы я ни была, хотя бы даже за Кавказской горой!
Тогда калиф сказал молодой девушке:
— Дай мне эту прядь волос!
Он взял из нее один волос и сжег его. И вот только послышался запах горелых волос, весь дворец затрясся, как от подземного удара, и вслед за тем появилась джина в образе роскошно одетой молодой девушки. Она была мусульманской веры и не преминула сказать калифу:
— Мир с тобой, о, викарий божий!
Калиф ответил ей:
— Да снизойдет и на тебя мир и да будет с тобой милосердие божие и его благословение!
Она сказала ему:
— Знай. О повелитель правоверных, что эта молодая девушка, которая вызвала меня сюда по твоему желанию, оказала мне великую услугу и посеяла в душе моей семена, которые пустили ростки. И потому, что бы я ни сделала для нее, я никогда не в состоянии буду вознаградить ее за то добро, которое она оказала мне. Что касается до ее сестер, то я не убила их только потому, чтобы не причинить их сестре слишком большого огорчения. Но если ты, о, повелитель правоверных, желаешь их освобождения, то я могу возвратить их прежний образ — в угоду тебе и их благородной сестре! Я никогда не забываю, что я — добрая мусульманка!
Тогда он сказал ей:
— Разумеется, я желаю, чтобы ты освободила их!
Джина взяла чашку с водой, произнесла над ней какие-то заклинания, окропила этой водой обоих собак и сказала им:
— Примите сейчас же ваш прежний человеческий облик!
И в то же мгновение обе собаки превратились в молодых девушек, красота которых служила во славу творцу, создавшему их!
Вслед за тем джина повернулась к калифу и сказала ему:
— Знай, что человек, истязавший юную Амину, — твой собственный сын Эль-Амин!
Гарун-аль-Рашид был чрезвычайно изумлен и сказал:
— Хвала богу, дозволившему освободить этих двух молодых девушек  при моем посредничестве!
Потом он призвал своего сына Эль-Амина и тот сознался ему во всем. Калиф велел привести нескольких кади и свидетелей и вторично женил своего сына на юной Амине. Юную Зобейду он выдал замуж за первого салука, сына царя, а двух других молодых девушек за второго и третьего салука, сыновей царей. Потом он приказал написать свой собственный брачный договор с молодой девушкой, ходившей за покупками, с очаровательной, кроткой девицей Фаимой.
Он повелел выстроить отдельный дворец каждой паре и осыпал всех богатствами, чтобы могли жить в счастии и довольстве. А сам с наступлением вечера поспешил в объятия юной Фаимы, с которой провел восхитительную ночь.
— Но, — продолжала Шахразада, обращаясь к царю Шахрияру, — не думай, о, счастливый царь, что в этом рассказе больше чудес, чем в том, который я сейчас расскажу тебе!
И она начала «Рассказ о зарезанной женщине, о трех яблоках и о негре Ригане»……

43

Глава V
Когда и где возник сборник сказок «Тысяча и одна ночь»

.

Да не посетует на меня читатель за эту длинную, хотя и значительно сокращенную, но все же вполне сохранившую колорит подлинника выписку из «Тысячи и одной ночи». Обойтись без разбора этого знаменитого произведения мне было невозможно в моем исследовании древней и средневековой умственной культуры человечества.
Писать об этом сборнике как о чем-то уже хорошо известном читателю не имело никакого смысла, так как я заранее знаю, что из тысячи моих читателей девятьсот девяносто знают «Тысячу и одну ночь» только по имени, а если и читали когда-то, то вслед за тем забыли ее содержание. А между тем для убедительности того, что я буду говорить далее, мне необходимо создать о ней у читателя свежее впечатление.
Разберем, прежде всего конструкцию рассказа. Это не суставчатое повествование, вроде Одиссеи и евангелий, где как членики у сороконожки, соединены искусственными переходными мостиками отдельные легенды, имеющие сюжетом разнородные приключения, или поступки одного и того же героя. И это не позвоночный роман, вроде разобранного нами Наля и Дамаянти, где события от самого начала ведут двумя или несколькими переплетающимися друг с другом нитями событий к заранее придуманной развязке.
Если суставчатые средневековые рассказы мы имели право по их конструкции сравнить с многосуставчатыми животными, а скелетные рассказы с позвоночными, то рассказы этого типа находят себе аналогию с классом лучистых животных, в терминологии Кювье, вроде морских звезд или морских лилий, с лучистым расположением одинаковых частей тела. Действительно, рассмотрим структуру данного рассказа.
Начинается он приготовлением к пиру в доме трех сестер, к которому присоединяется носильщик продуктов. Затем стучатся трое путников, оказывающихся потом принцами, и легендарный калиф Гарун-аль-Рашид, но все дают обязательство не спрашивать хозяек о том, что они видят. Однако поведение сестер с двумя собаками так странно, что гости нарушают обещание не спрашивать ничего и взамен этого принуждены сами рассказать им свои приключения. И вот, как три луча из одного ствола вырастают из этого пролога три рассказа салуков, совершенно независимые друг от друга, и могущие без всяких изменений фигурировать совсем отдельно. Тут можно было бы и закончить рассказ, но автор заставляет Гарун-аль-Рашида после его возвращения домой с этой вечеринки еще раз собрать всех участников пиршества в своем дворце, и по его требованию опять, как два луча из того же стебля вырастают совершенно независимые от всего предшествовавшего между собою рассказы двух старших сестер, выслушав которые Гарун-аль-Рашид устраивает всеобщее бракосочетание присутствующих, замыкая все лучи в одном эпилоге.
Такой лучистый тип рассказов, где пролог сменяется несколькими независимыми рассказами присутствующих, каждого о себе, и затем заканчивается общим для них эпилогом, является после суставчатого типа второй ступенью эволюции беллетристического творчества, как бы подготовкой к позвоночному типу новейших романов. И этот тип был довольно распространенным в начале эпохи Возрождения. Он характеризуется фантастичностью отдельных рассказов. Герои их очень часто говорят совершенно неестественно, вставляя в свои реплики, как здесь, целые стихотворения, которые им, конечно, не было времени сочинять, и рядом с сентиментальностью речей и с изысканным эротизмом поступков часто фигурирует крайняя жестокость нравов.
В эпилоге рассказа автор часто забывает ту характеристику, какую он дал действующим лицам в прологе. Так, например здесь девицы, раздевавшиеся перед зашедшим к ним молодым носильщиком догола, бросавшиеся к нему на шею и на колени, и сажавшие его самого обнаженного на колени к себе, оказались в конце чрезвычайно целомудренными, а одна из них Амина была даже дважды замужняя: сначала за одним богатым и скоро умершим стариком, а затем за истязавшим ее из несправедливой ревности сыном самого Гарун-аль-Рашида, которому ее снова возвратили. А что сделал бы этот сын, если б увидел ее вдобавок еще голою на коленях у голого же молодого носильщика в прологе к этому рассказу?
Такого рода сборные фантастические произведения, из каких составлен сборник «Тысяча и одна ночь», как раз характеричны для средневековья европейской литературы, а потому естественно возникает вопрос: где же он составлен?
Нам говорят:
Зерном этого огромного сборника сказок было затерянное неизвестно где и как собрание персидских сказаний под названием «Хезар Эфсанэ», т.е. «Тысяча сказок», откуда, будто бы заимствована и уловка Шехерезады избавиться от грозящей ей каждое утро казни.
«В эти удобные рамки, — говорят нам, — вошло помимо основных персидских рассказов множество вставных анекдотов, и все это в разное время изменялось, дополнялось разными рассказчиками. Ни о какой хронологии не может быть и речи. Гарун-аль-Рашид, очень часто фигурирующий здесь, умер по исторической традиции в 809 году, а потому и древнейшие из этих сказок были не ранее IX века нашей эры, но по ряду других указаний его составление относят к XV веку, дата, которая вошла и в энциклопедические словари».
Но точно ли это было даже не позднее?
Впервые читающая публика всего нашего земного шара ознакомилась с этим замечательным произведением лишь в Париже в 1707—1717 году, когда некто Галлан (Galland) выпустил в свет 12 маленьких томиков, содержащих только 282 ночи современного нам деления, да и то не в таком виде, как теперь. Они были написаны типичным французским слогом XVIII века с всею его утонченностью и манерностью. Сначала не без оснований утверждали, что это плод фантазии самого Галлана, хотя он говорил издателю, что записал их со слов одного христианина из Алеппо, «который, вероятно, узнал их из каких-нибудь неизвестных Галлану сборников». На предложение показать арабскую рукопись, с которой он сделал перевод, Галлан ответил, что она затерялась, а на указанье множества анахронизмов, и особенно географических и бытовых ошибок, неуместных в рассказах перса или араба магометанского периода, часть которых, например, и я указал здесь, ответил еще более наивной отговоркой. Он свалил на издателя-книгопродавца (может, не без его согласия) несколько явно неподходящих повестей. Они были будто бы внесены в сборник издателем без ведома самого Галлана. Особенно относилось это к восьмому тому (из двенадцати вышедших), в котором Шехерезада рассказывает уже типические сказки очень позднего времени.
Но как же книгопродавец, не будучи сам писателем, мог ввести в перевод Галлана посторонние произведения, когда выпуск книги не мог обойтись, как и всегда, без авторской корректуры? Теперь весь этот так называемый «вольный перевод Галлана» считается искажением арабских подлинников, открытых европейцами уже потом, но «заслуга Галлана, — говорят нам, — заключается в том, что он первый ознакомил XVIII век с совершенно новой и неведомой литературой, возбудил интерес к Востоку и сделал это тогда, когда слово «восточный рассказ» применялось лишь как удобная маска, под которой можно было развивать различные свободные идеи, осмеивать великих сего мира, когда восточный костюм был только удобным переодеванием для сатиры на самые жгучие современные темы, о которых конечно никогда и не снилось ни арабам, ни персам».
Так говорят нам сами библиографы, а мы прибавим к этому только еще один поразительный факт.
Мы только что видели, что двенадцать томиков Галланова перевода «1001 ночи» появились в свет в промежуток от 1707 до 1717 года включительно. Но ослепительный успех первых же двух его книжек вызвал подражание. В параллель к «1001 ночи», переводимой Галланом якобы с арабского, Пети де ля Круа (Petis de la Croix) начал выпускать «1001 день», переводимый им якобы с персидского. Отпечатав первый томик через три года после первого Галланова, он закончил свой последний (пятый) на пять лет ранее последнего томика Галлана.
И вот в промежуток между 1710 и 1712 годами мы видим курьезное и единственное в своем роде соревнование двух парижских писателей востоковедов. На каждый томик Галлановой «1001 ночи» Пети де ля Круа выпускает один или два томика «1001 дня», и эти персидские «дни», хотя впоследствии и не сделались так популярны, как арабские «ночи», в свое время составили немаловажную конкуренцию Галлану, и потом переиздавались и переводились на разные языки даже и в конце XIX  века.
Вот как А. Крымский характеризует всю эту историю.
В предисловии к 1 выпуску «Тысячи и одного дня» издатель (не сам ли Пети де ля Круа) говорит, что он представляет собою перевод персидского сборника сказок и повестей, озаглавленного по-персидски «Хазар о йакьруз» и написанного в ранней молодости знаменитым испаганским шейхом Мохлисом, с которым Пети де ля Круа хорошо познакомился в 1675 году, когда Мохлис (le celebre dervis Mocles) был уже почтенным «старцем» испаганских суфиев, ходил в сопровождении двенадцати послушников, одетых в белые длинные шерстяные рясы и пользовался глубоким уважением народа, вельмож и самого шаха Персии — Солеймана. Давно у него хранившийся, от молодых лет, сборник «Хазар о йакьруз» он позволил переписать Пети де ля Круа и объяснил, что это собрание сказок и повестей было переделано им по-персидски из сюжетов индийских комедий; такие индийские комедии, только не в повествовательной, а в драматической форме, переведены — по словам предисловия — на все восточные языки, между прочим и на турецкий, под заглавием «Радость после победы». Рукопись турецкого перевода с этим заглавием — говорит предисловие — находится a la biblio theque du roi (т.е. в книгохранилище персидского шаха? или в библиотеке короля Людовика XIV? — спрашивает А. Крымский). В виду сходства общего плана и характера персидского «1001 дня» с арабской «1001 ночью», которую тогда же перевел Галлан, надо заключить — продолжает предисловие к «1001 дню» — что один из этих сборников есть подражание другому, и «так как мы не знаем в точности, когда составлены арабские сказки, то нельзя сказать, составлены ли они ранее или позднее персидских».
Все в этом предисловии ярко подозрительно. От Пети де ля Круа остался его дневник, где он о дервише Мохлисе говорит достаточно, но нигде в этом дневнике не сказано, чтобы Мохлис составил когда-либо «1001 день». О существовании такого персидского сборника дневник не упоминает, да и вообще до наших дней нигде не был отыскан какой-нибудь персидский сборник с таким заглавием или содержанием. Восточных беллетристических сборников под заглавием «Радость после победы» существует несколько, но ни один не подходит к тому «турецкому переводу индийских комедий», который — по словам издателя «1001 дня» будто бы был сделан когда-то, раньше дервиша Мохлиса. С полной уверенностью можно думать, что все предисловие к этим книжкам есть мистификация издателя, рассчитанная на более успешную конкуренцию с «1001 ночью» Галлана. Никакого персидского сборника «Хазар о йакьруз» не существовало, и «1001 день» составлены самим Пети де ля Круа, только неизвестно по каким источникам. Чрезвычайно возможно, что многое он сам присочинил из своей головы; однако считать весь сборник сплошь за его личное произведение нельзя, потому что ко всем почти его рассказам имеются параллельные или в «1001 ночи» или в других сочинениях на том или другом восточных языков. Вероятно, Пети де ля Круа делал свои заимствования и из арабского сказочного репертуара, и из персидского, и из турецкого.
В первой четверти XIX века «1001 день» был сильно пополнен Лесажем (в издании Rapilly) другими восточными сказочными элементами: из Галлана, Шависа и Казотта, Кардонна и др. Из числа этих элементов сказки, переведенные в XVIII веке с арабского языка Кардонном, и рисковавшие сделаться забытыми (на своей родине), приобрели под фирмою «1001 дня» большую популярность, хотя большая часть  читателей не знает их позднего происхождения. Одному из переводов Кардонна, живой и остроумной сказке про истоптанные пантофли старого скупца, от которых он не может избавиться и которые его доводят до разорения, — особенно посчастливилось в малорусской литературе: в прекрасной, талантливой стихотворной обработке И. Франка, который сумел, сохраняя восточный колорит, приурочить ее к малорусским нравам, эта сказка под заглавием «Абу-Касимови капци», вышла во Львове в 1885 году и с того времени выдержала еще два издания; одно из них — в Черкассах, 1900 г.
Таковы собственные слова А. Крымского.
Итак, первое издание «1001 дня» есть ни что иное, как мистификация, в которой не отличишь, что сочинил Пети де ля Круа у себя в Париже от имени арабов, и что он, может быть, действительно заимствовал случайно из восточных сюжетов, но разукрасил их павлиньими перьями своей французской фантазии XVIII века. Да и последующие сильно дополненные и развитые издания этого произведения не больше имеют ручательств за достоверность.
Но не то ли же и с «1001 ночью»? Ведь открытие «подлинников» после того, как прославился псевдоперевод почти неизбежно: это очень выгодная афера. Стоит только перевести апокрифическое произведение на приписываемый ему первоначальный язык и, предоставив его богатому любителю или учреждению, получить большие деньги.
Вот почему и при разборе «1001 ночи» надо задаться вопросом: а может быть, ни арабам, ни персам не снилась даже и сама «1001 ночь», раньше, чем они узнали о ней от европейцев?
Ведь со времени Галланова изложения в 1707—1717 годах прошло ровно столетие до того времени, как стали открываться в XIX веке различными искателями арабские оригиналы «1001 ночи». А до того времени они уже прославились в Европе. В 1789—1793 году появились они на французском языке в Женеве под названием «Кабинет фей» (Cabinet des fees) в 41 томике, из которых последние четыре содержали новый ряд рассказов, написанных тоже в стиле Галлана, и ими зачитывались в Европе. Затем в 1806 году Кассэн де Персеваль издал «пересказ Галлана» с дополнениями новых рассказов, а вслед за ним Готье (Gauttier) в своем издании добавил еще более.
Сказки Шехерезады гремели, таким образом, в переводах в начале XIX века по всей Европе, а арабских подлинников все еще нигде не обнаруживалось…
Надо же было, наконец, прекратить это безобразие! Необходимо было во что бы то ни стало найти арабский текст повсюду прославленной в Европе, но неизвестной у себя на родине «Тысячи и одной ночи». Начались усердные поиски. Авантюристы, как охотники за тетеревами, устремились вслед за учеными-ориенталистами на Восток, в Персию, в Индию. И вот в первой четверти XIX века начали появляться и «подлинники». Одна за другой были открыты семь арабских рукописей.
Одна из них, покороче, была найдена на берегах Средиземного моря, в портовом сирийском городе Бейруте отцами-иезуитами и отпечатана в 4 томах. Другая, уже более полная, оказалась заброшенной в западную Индию в портовый же город Бомбей на берегу Индийского океана, и отпечатана англичанами там тоже в 4 томах. Третья рукопись, но содержащая лишь первую половину без конца, была обнаружена попавшею в восточную Индию и Калькутту на берега Брамапутры и отпечатана там же в двух томах между 1814 и 1818 годами. Четвертая и много более полная была откуда-то доставлена в Германию и издана в Бреславле Габихтом в 12 томах (1825—1843 гг.). Пятая рукопись обнаружилась опять в Индии в Калькутте и издана там же Macnagthene в 4 томах (1830—1842). Шестая появилась на берегах Нила в Каире и издана там в 2 томах (1835 г), а вслед за ней в Каире же нашли и еще рукопись, которую издал Ezbekieh.
Только в самом Багдаде, где жил главный герой рассказа Гарун-аль-Рашид, и особенно часто сосредотачивается действие, да в Басре, куда тоже часто приплывают герои этих сказок и в других, нередко упоминаемых месопотамских и персидских городах не открыли, — увы! — несмотря на все старания, ни одной рукописи «Тысячи и одной ночи»! Да и все семь найденных в таких отдаленных друг от друга странах показывают признаки переписки большинства мест с одной и той же рукописи.
Вот каким окружным путем познакомились, наконец персы, турки, арабы, индусы и египтяне со своим великим произведением, уже сто лет гремевшим по отдаленной от них Европе в псевдо-переводах на все ее главнейшие языки.
Понятно, что при переходе на арабский язык и на магометанскую почву, многое в первичном изложении Галлана и в изложении его европейских дополнителей оказалось совершенно неприемлемым в бытовом отношении, а потому поднялся вопрос и о необходимости нового исправленного, т.е. подведенного под арабские условия жизни перевода «Тысячи и одной ночи» по только что открытым рукописям. И вот, в 1839—1840 годах появился в Штутгарте немецкий перевод Вейля, сделанный по Бреславскому и Булакскому изданиям и проверенной по появившейся (я не мог узнать откуда) в Готтской библиотеке новой арабской рукописи. Одновременно с ним в Лондоне в 1839—1840 годах появился первый английский перевод Лена в трех томах с многочисленными учеными примечаниями, где были только лучшие рассказы Булакского издания, а затем явились и другие английские переводы.
И вот уже в конце XIX века наступила, наконец, пора и ученых изданий, снабженных многочисленными примечаниями. Как и всегда бывает с азиатскими открытиями сенсационных рукописей — сделано ли это немецким доктором Шпренгером или итальянскими «отцами иезуитами» — после находки первой рукописи или, в случае ее великой сенсационности, нескольких ее копий в различных отдаленных друг от друга и обыкновенно не подходящих для сюжета местностях, дальнейшие находки данного произведения совершенно прекращаются. В противоположность остаткам давно исчезнувших животных, радующих геологов с каждым десятилетием обнаружением где-нибудь нового своего зуба или даже целой челюсти и скелета (несмотря на неспособность даже и костей сохраняться на непокрытой ничем поверхности земли, благодаря разрушающему действию микробов, которыми она усыпана), самые сенсационные чудеса азиатской письменности после их напечатания уже более не обнаруживают себя филологам…
Перестала обнаруживать себя в арабских рукописях и «Тысяча и одна ночь» после первого порыва (в начале XIX века) выйти наружу в арабских подлинниках, хотя бы и далеко от центрального места, в котором сходились ее герои — волшебного города Багдада.
Сэр Ричард Бертон, посвятивший изучению этого предмета целых 33 года, не нашел в 1836 году лучшего экземпляра чем Калькуттский текст Macnagthene, отпечатанный в Индии между 1830 и 1842 годами, для выпуска в свет своего ученого труда — книги «Тысяча и одна ночь», в которую из шестнадцати томов шесть отведены для дополнений.
Это же можно сказать и об ученом немецком переводе Макса Геннинга, вышедшем в 1890 году в 24 томиках, и о самом многосказочном из всех, французском переводе д-ра Мурдруса, вышедшем в 1901 голу в 16 томах, где он руководился Булакским изданием, несмотря на то, что со времени открытия его рукописи прошло уже 60 лет, дополнив его лишь подробностями из остальных упомянутых мною семи рукописей первой половины XIX века и несколькими вновь подысканными сказками.
«Этот перевод представляет собою, — говорят нам, — весьма удачную попытку собрать весь, доселе приведенный в известность, повествовательный материал «Тысячи и одной ночи».
Так в 1901 году закончилась «научно» псевдоарабская библиотека фантастических рассказов «Тысячи и одной ночи» в том же Париже, в котором она была «наивно» начата Галланом почти двести лет назад — в 1704 году.
Мы видим здесь ясно всю ее историю.
К концу XVII века печатный станок сделал в западной Европе книги уже многочисленными и общедоступными. Приучив грамотных людей из обеспеченных материально классов общества к беглому чтению всевозможных былин, стихотворений, фантастических и реальных путешествий со всякими необыкновенными приключениями, он заставил разыграться их собственную фантазию и вызвал с молодых лет стремление писать самим. Молодые люди, склонные к наукам, после чтения чужих стали писать и свои собственные научные сочинения и видя, что никто не придает им значения, когда они заявляли, что придумали все это сами, они стали выдавать их, придя в средний возраст, за произведения древних знаменитостей, найденные ими в шкафу отца, чем и достигали впечатления. А молодые люди, склонные к легкому чтению, каких несомненно было во сто раз более, стали писать чисто фантастические рассказы, приписывая их по той же причине «волшебным странам древнего Востока».
Любопытный образчик этого творчества я в детстве нашел в библиотеке моего отца, а теперь имею его снова перед глазами. Это шесть книг, названных частями и напечатанных последовательно между 1792 и 1796 годами.
Первые две книжки были напечатаны на средства самого автора, под названием:
АРФАКСАД.
Халдейская повесть.
Издание Козловского однодворца
Петра Захарьина
Иждивением издателя
Москва
В Университетской типографии
1792 г.
.
Назвавшись здесь простым издателем, автор Петр Захарьин пишет в своем «предуведомлении», что рассказ этот был написан по-халдейски на 400 медных дощечках, хранившихся в древней Александрийской библиотеке. При ее сожжении «сарацинами» их спас один юноша Абдул-Омир, а перевел их содержание с халдейского языка на арабский один святой пустынник. Кем это произведение было переведено потом с арабского на татарский язык — Петру Захарьину неизвестно, но этот перевод хранился бережно у его отца, который был татарского происхождения и перевел эту рукопись для сына на русский язык, но очень неправильным слогом. Потом в отсутствие Захарьина имение отца было разорено и «в наследство ему остался дубовый ящик, заключавший в своих недрах разные ни к чему не удобные и без разбору написанные бумаги».
«Жалоба матери моей на гнездящихся в стенах жилища насекомых, обеспокоивающих всех, была виною, что я принужден был заглянуть в сию мою наследственную архиву, дабы из оной для облепления стен почерпнуть несколько твердых листов. Между разными пустыми контрактами, сделками, обязательствами и прочим я нашел книгу нарочитой (т.е. большой) величины, в тетрадях, на которой в заглавии собственного моего родителя рукою было написано: Арфаксад, халдейская повесть. Обрадовавшись сей находке, я ее многократно читал, однакож слог показался мне крайне темным, и я все то переложил хотя не красноречивым, но внятным слогом, чем надеялся ученым мужам к лучшему ее исправлению открыть дорогу….»
«Может быть, некоторые спросят у меня о татарском подлиннике, с которого перелагал мой родитель, но к несчастью сим не могу я услужить их любопытству. Мыши и моль, ненавистники роскоши и учености, все оное так истребили, что кроме кучи пыли, яко остатков от их трапезы, ничего не оставили».
Читатель видит, что происхождение первоисточника указано здесь так подробно, что остается только поехать в древнюю Халдею и отыскать утраченный подлинник древнего романа «Арфаксад».
Однако, раньше, чем отправиться так далеко, прочтем сначала хоть первые строки его перевода.
«Когда еще приятная независимость царствовала во вселенной, — начинает переводчик свою книгу, — когда безвинные утехи непорочных нравов цвели как розы при благорастворенном воздухе и в объятиях тишины, когда не знал род человеческий имени собственности, и не был осведомлен о ворвавшихся потом мучителях: зависти, ненависти, гордости, властолюбии и о других извергах, превративших сие сладостное спокойствие в горестное смятение и развращенность, а сей златый век в жестокий железный, тогда старейшие в семействе были владыками оного. Они были наставники, судьи, миротворители, толкователи тайн природы и учители богослужения, особу их считали все священною и божественною».
«Таков был и владетель горнего местоположения великого Евфрата. Мирные кущи его единоплеменников, предавшихся произвольно его правительству, защищены были от северных ветров гордыми хребтами Азийского Атланта. Гремящие потоки Евфрата и Тигра утоляли их жажду и охлаждали воздух от зноя полуденного».
Я не продолжаю далее этого бесконечного фантастического повествования, где фигурируют и Тигр, и Евфрат, и какой-то Азийский Атлант (который при ученом исследовании конечно оказался бы Эльбрусом), и ряд халдейских героев, среди которых как солнце сияет Арфаксад, причем все его многочисленные приключения, конечно, кончаются женитьбою и семейным счастьем на троне отца. Мне нужно было это начало, чтоб показать, что слог тут как будто очень похож на Галлановский псевдо-перевод «Тысячи и одной ночи».
И если вы еще не начитались ни  индийских «Вед» и «Магабгарат», ни персидских «Шах-Наме» с убеждением их глубокой древности и неподдельности, то уже один такой слог, похожий на Фукидидовский, навеял бы на вас мысль, что этот халдейский роман сочинил самостоятельно или путем плагиатов с французских произведений XVIII века сам Петр Захарьин и выдал его за перевод с халдейского лишь потому, что не надеялся на его хорошее распространение под собственным именем.
И ваше предположение в данном случае тотчас же подтвердилось бы, и причина мистификации обнаружилась бы сама собой.
Предвзятое впечатление о «чудесах Востока» было в конце  XVIII века настолько велико не только во Франции, но и в России, что первые книжки «Арфаксада», отпечатанного им притом же в типографии Московского университета, несомненно были приняты публикой за действительный перевод древней «восточной рукописи» и, быстро раскупившись, вызвали стремление добыть хотя бы ничтожные клочки такой драгоценной рукописи, во что бы то ни стало. Возможно, что в это дело вмешалась и сама императрица Екатерина II (1761—1796), потребовавшая для только что устроенного ею Эрмитажа хотя бы первоначальный перевод его отца, в результате чего автору и пришлось сослаться, что это его российское сочинение и напечатать его в последних книжках своего произведения.
Огромный успех первых апокрифических книжек Арфаксада произвел то, что для последних книжек, заканчивающих этот роман, нашелся, несмотря на обнаружение его «российского происхождения» даже и коммерческий издатель. Вот, например, том VI и последний, в заголовке которого стоит уже:
АРФАКСАД
Халдейская повесть
Российское сочинение П. З.
Иждивением Г. Полежаева
Москва
В вольной типографии А. Решетникова
1796 г.
Итак, все эти 18 книжек Арфаксада, соединенные в шести  томах, оказались вовсе не переводом с татарского, а «российским сочинением П. З.», т.е. того же самого Петра Захарьина, который раньше называл себя только издателем, лишь исправившим слог своего отца с татарской рукописи, которую съели в его сундуке «ненавистники роскоши и учености, мыши и моль так, что после их трапезы от татарской рукописи ничего не осталось, кроме кучи пыли».
Но ведь читатель, точно такой же способ расправы с подлинными рукописями, как я не раз уже показывал в прежних томах этого моего историологического исследования, общая судьба почти всех великих произведений классической древности, а относительно «восточной литературы» и сами открыватели ее чудес не решаются приписывать своим манускриптам двух или трех столетий древности.
Халдейская повесть Петра Захарьина, выданная сначала за перевод его отца, очевидно только потому, что он сам не знал татарского языка, важна для нас тем, что она показывает условия изящного литературного творчества на его заре в данной стране. Эта заря началась у нас как раз в конце XVIII века, предвестницею восходя Пушкина, Лермонтова, Гоголя, благодаря тому, что и к нам пришел с Запада печатный станок и появилась общедоступная книга, а с нею и беглое чтение книг и этот самый роман, может быть прочитанный ими в детстве, и дал стимул к их самостоятельному творчеству. А на европейском Западе, особенно во Франции, апокрифическая заря литературы началась столетием или даже двумя ранее, и XVIII веку России там соответствовал XVII век.
И вот, мы видим, что условия чисто литературного творчества были везде аналогичны. Оно проявлялось сначала в виде необузданного фантазерства, с пренебрежением всякой реальностью, для чего необходимо было относить и место действия в такие страны, которых никто из читателей не мог посетить, или в такие времена, которые уже всеми забыты. Ведь, посудите сами, если б какой-нибудь русский фантазер издал в Москве книгу, где действующие лица живут в настоящее время во дворцах с золотыми дверями, в которых появляются выходящие на улицу феи, а царь выезжает из Кремля на белом слоне, то москвичи, купив такой роман, только схватились бы за бока от смеха, и все объявили бы автора нахальным вралем. Но в таком же положении находились и парижские фантазеры эпохи Возрождения. Для того, чтобы такие рассказы, как только что приведенный мною из «Тысячи и одной ночи» (а на них только и были способны авторы на рассвете литературного творчества в данной стране), им необходимо было бы относить и сцены действия своих героев в такие отдаленные места, куда не достигало их зрение и воображение, и которые благодаря этим рассказам стали представляться чем-то волшебным.
Не будем забывать, что тогда господствовало представление о бывшем когда-то на земле золотом веке, образчик чего мы только что видели в первых строках Арфаксада и что оно поддерживалось всем тогдашним клерикальным мировоззрением, рисовавшим в человеческой истории вместо эволюции декаданс, так, что в каждом поколении становилось все меньше и меньше счастья и чудес. Это невольно заставляло относить все фантастические рассказы не только в отдаленные страны с их воображаемыми чудесами, но и в более или менее отдаленное прошлое и потому выходило, что все фантастическое совершалось за тридевять земель в тридесятом царстве и притом давным-давно.
Все эти типические черты фантастических произведений мы видим даже у Шекспира: все чудесное у него совершается не в его собственной стране, Англии, а где-нибудь далеко от нее и в чужом народе, тогда как произведения реального характера локализуются всегда у себя на родине.
Отсюда ясно, что и те фантастические сцены, которые мы только что видели в нашем примерном отрывке из «Тысячи и одной ночи», не могли быть написаны там, где объявляется место их действия, т.е. ни в Багдаде, ни в Басре, ни в Каире, а где-то за тридевять земель от них, в тридесятом царстве, и как мы видим, не иначе как в Париже и никем иным как Галланом, слог которого был совершенно аналогичен слогу только что цитированного мною автора Арфаксада, Козловскому однодворцу Петру Захарьину.
Только судьба произведения у обоих была иная.
По неожиданной перемене университетской типографии, печатавшей первые томы его рассказа, на другую частную, и по сопровождающему эту перемену неожиданному заявлению на обложке последних томов, что Арфаксад халдейская повесть есть «российское сочинение П. З.» (которым мог быть только Петр Захарьин), мы можем и без архивных справок восстановить всю интимную историю данного произведения. Нашумев своим сенсационным апокрифом, автор привлек к себе внимание слишком высокой персоны и притом любительницы чтения. Ему опасно стало поддерживать далее свою уловку и в результате он должен был сделать к прежнему заголовку только что приведенную нами приписку. Но университет, после раскрытия мистификации, счел неудобным продолжать печатанье такой «халдейской повести российского сочинителя», а прославившийся автор нашел частного издателя. Отмечу, что последний из шести томов «Арфаксада» вышел как раз в год смерти Екатерины II (1796 г.).
А с Галланом вышло совсем другое. В его время только что воцарился во Франции малолетний Людовик XV под регентством герцога Орлеанского и разысканьем подлинных рукописей занимались только частные лица. Если даже они и приходили к заключению, что какая-нибудь «халдейская» или другая отпечатанная частным издателем книга во французском переводе, есть не перевод, а собственное произведение псевдо-переводчика, то не имели власти заставить его сознаться в этом печатно, тем более, что со времени крестовых походов все верили, что удивительные рассказы такого рода действительно существуют на Востоке. Господствовало страстное желание раздобывать в особенности арабские произведения и тут произошло то же, что мы уже видели на примере Платона, латинский псевдоперевод которого (а на деле ряд недавних латинских произведений) был скомпилирован около 1481 года флорентийцем Марчелино Фичино, или на примере псевдо-Птоломеева Альмагеста, псевдолатинский перевод которого, а на самом деле оригинал, был скомпилирован в первые годы XVI века Георгием Трапезундским, или на примере летописей Тацита, латинский псевдоперевод которых, а на деле подлинник был написан Поджио Браччиолини около 1427 года, или на примере псевдолатинского перевода, а на самом деле подлинника книг Иосифа Флавия, написанных Самуилом Шеллалом около 1506 года.
И всегда и везде вслед за появлением таких лжепереводов, сейчас же начиналось странное искание их подлинников, с обещанием нашедшему славы и хорошего вознаграждения, и всегда находились ловкие спекулянты, которые переведя, нередко с грубыми ошибками, такие псевдопереводы на их предполагаемый родной язык, выдавали их за подлинники, и этим удовлетворяли спросу, оставив уликой своего подлога не только обстоятельства, делающие невозможною проверку, но и то, что представляемая ими рукопись почти всегда оказывалась уником.
Понятно, что и поиски арабских подлинников так прославленной «Тысячи и одной ночи» должны были привести к тому, что псевдоперевод, а на деле подлинник Галлана (составленный им может быть не только из одного его собственного воображения, но и из разрозненных сказок начала XVI  века, которые он мог слыхать не только в Париже, но и в Севилье, и в Гренаде, и даже в Царьграде) был переведен на язык Корана каким-нибудь ловким предпринимателем, причем благодаря элементарности семитического языка конструкция фраз упростилась и некоторые детали поведения героев, типичные для христианской Франции того времени, но неуместные для магометанского Востока были сокращены и все было пополнено прибавкой многих сказок, действительно ходивших на Востоке, вследствие чего их содержание и настроение оказываются очень разнообразными: одни идеалистичны, другие юмористичны, одни поучительны, другие циничны, и в прозу вплетен ряд стихотворений, а характеристической чертой их является то, что все места, где совершаются описанные события — не реальны. Здешний Багдад — чисто волшебный Багдад, Каир — чисто волшебный Каир, а манеры героев и героинь и их поведение часто более приличны французским кавалерам и дамам XVIII века, чем мусульманам и мусульманкам, хотя в уста их и влагаются такие фразы, которые по представлению европейцев должны бы характеризовать мусульман и мусульманок Ирана и Ирака.
Самые имена действующих здесь лиц — Юнан, Руян, Синдбад, Гуль, Зобейда, Амина, Нур-Элдин, Бадр-Эддин, принцесса Будур-Зумурур — благозвучны как раз для французского уха. За исключением сравнительно немногих второстепенных сказок, которые следует приписать позднейшим вставкам, собранным действительно на Востоке, в «Тысяче и одной ночи» почти нет непривычных для французов звуков ДЖ, Ч, КХ, так частых в восточных языках, и кроме того, большинство собственных имен не имеют даже смысла ни на арабском, ни на персидском языках, они являются в них простой комбинацией мелодичных звуков.
А ведь это очень важный признак подлога и по нему можно даже определить, какой язык был родным для автора. Наберите, например, как попало, но побольше чисто русских имен: Вера, Надежда, Любовь, Владимир, Святополк и т.д., определите в них процентное содержание каждой буквы, и вы получите почти те же проценты, которые я вывел в III томе Христа в главе Сингвистические Спектры. Возьмите подряд побольше французских имен вроде: Aimee, Amande, Blanche, Celestin, Claire, Esperance, Felicite, Honore, Louis, Maxime, Pierre, Rose и т.д., и сделав то же, вы найдете новое процентное соотношение звуков типическое для французского языка. Сделайте то же самое для действительно персидских и арабских имен, и вы получите два новые соотношения звуков, сравнив которые со взаимными числовыми отношениями звуков собственных имен, заключающихся в «Тысяче и одной ночи», вы увидите,  что они как будто более похожи на соотношение звуков во французской речи.
И вот, возникнув, как мы видели, на французской почве в XVIII  веке и сильно трансформировавшись  и разросшись в семи своих главных вольных переводах на язык Корана в начале XIX века, «Тысяча и одна ночь» снова стала переводиться в наше время на все литературные европейские языки, как оригинальное произведение арабской литературы XV века.
Я, конечно, не отвергаю, что в этот сборник внесены были потом многие сказки действительно из восточного эпоса, — некоторые из них даже типичны для него, — но и они подобраны на дорогах и базарах Индии, Египта и Юго-Западной Азии и внесены в этот сборник европейскими искателями восточной литературы уже в XVIII  или XIX столетиях.
Никакой «Тысячи и одной ночи» в национальной арабской или персидской литературе никогда не существовало. Этот  сборник создали французы, сначала (как Галлан) из своих собственных и далеко не бесталанных фантастических измышлений. Потом его усердно стали пополнять и другие западноевропейцы отчасти таким же способом, а отчасти вводя в него записываемые ими при путешествиях действительно арабские сказки, по той же Галлановой схеме; особенно зияющее несоответствие с магометанскими житейскими условностями, понятиями и представлениями оказавшиеся в первоначальной Галлановой композиции, стали исключаться в переводах на арабский язык или изменяться и смягчаться. И вот в начале XIX  века появился первый их полный перевод на арабский язык, выданный переводчиком за давно везде разыскиваемый подлинник… Его успех вызвал еще несколько подражаний, состоявших из новой переписки того же уже разошедшегося Бейрутского издания, но с некоторыми изменениями и пополнениями. И возникла целая критическая литература о «Тысяче и одной ночи»… И все это в Западной Европе, а не у арабов.
А как относятся к ней на ее предполагаемой родине, достаточно видеть из следующих строк А. Крымского.
«На Востоке к «1001 ночи» относятся пренебрежительно и книжники и литераторы и вообще (если можно так выразиться) «восточные интеллигенты». Специалист-библиограф X века (т.е. относимый к Х веку) Надим, рассматривавший несколько раз «Тысячу ночей», с полнейшим презрением заявляет, что она написана «жидко и нудно» и до настоящего времени мнение таких ученых не изменилось.
А Крымский объясняет это не тем, что Галлан и другие ее европейские авторы, угодив вкусам своих соотечественников, не угодили вкусу восточных людей, а тем, что у интеллигенции там «вычурный язык» (значит не тот, что у «1001 ночи»). А восточные религиозники настолько не удовлетворены европейским поведением изображаемых в ней действующих лиц, что «стараются поддержать суеверие, будто прочитавший «1001 ночь» должен умереть или подвергнуться несчастью в течении года, а детям, рассказывающим эти сказки грозит опаршивение».
«Еще более предосудительной книгой считают «1001 ночь»  восточные христиане, и я, — прибавляет А. Крымский, — никак не могу забыть того долгого укоризненного качания головой и изумленного взгляда, с которым смотрел на меня в Бейруте отец Думаний, священник церкви Мар-Н’уля, когда застал меня за чтением этой книги…»
«Я считаю также небезинтересным сообщить в виде курьеза, что патриарх европейской ориенталистики де-Саси был о «1001 ночи» очень невысокого мнения, и это впрочем вполне будет для нас объяснимо, когда мы вспомним, что де-Саси по своим литературным вкусам был чистейший арабский ученый шейх. Но если бы привести все восторженные отзывы европейцев о «1001 ночи», то составилась бы огромнейшая книга. Количество ее переводных изданий, которое ежегодно появляется во всех странах, рельефнее и лучше всего говорит об отношении Европы к этому сборнику, и герои «1001 ночи» (Гарун-аль-Рашид, Синдбад-мореход, Халиф на час, Аладдин и пр. и пр.) у нас гораздо популярнее, чем герои гениальнейших трагедий Шекспира».
Итак, читатель, знаменитая «1001 ночь» чрезвычайно популярная у нас, настолько не подходит для жителей Востока, что читающий ее там должен умереть в том же году, а его дети опаршиветь.
Угодив европейскому вкусу, авторы совсем не угодили азиатскому. Правда, А. Крымский говорит, что мелкие сказки (большею частью грубо цинического характера и отсутствующие в Галлановом издании), которые вошли в издания XIX века, рассказываются и теперь специально рассказчиками в кофейнях и других местах развлечения на Востоке, но ведь это показывает лишь то, что одни эти рассказы и являются написанными на месте и вставленными в ту или иную «ночь» по выбору компилятора. Но от них могут опаршиветь только европейские дети, а постоянно слышащие их азиатские, вероятно, уже получили иммунитет, подобно тому, как и бывшие русские крестьяне сделались нечувствительными к похабщине от ее повсеместного употребления, как и у восточных народов.
А наиболее богатые по фантазии рассказы часто прямо обнаруживают свое европейское происхождение. «Во время путешествий Синдбада-морехода, — говорит А. Крымский, — с ним и его спутниками повторяются приключения Одиссея с Полифемом, а также и с волшебницей Киркой»…. «Многие общие темы «Путешествий Синдбада» и западно-европейских баснословных средневековых путешествий XII века, создавшихся не по арабским сказкам, а по ходячим народным представлениям, — отметил де-Гуо в своем докладе на VIII  международном съезде ориенталистов в Стокгольме в 1889 году».
И можно  предсказать, что если мы серьезно копнемся в западноевропейских «народных сказаниях», балладах и новеллах, то найдем в них немало первоисточников для лучших сказок «1001 ночи».
А тот «восточный колорит», которым так восхищаются европейские читатели «Тысячи и одной ночи» и есть воображаемый колорит, не имеющий с действительностью Востока ничего общего и потому подобно всем апокрифическим картинам жизни отодвигается авторами в далекое-далекое прошлое.
Я очень хорошо знаю со слов знакомых, бывших в Персии, Бухаре и т.д., что там существуют профессиональные рассказчики множества коротеньких сказок, выступающие в кофейнях, обыкновенно по два, причем один ведет главный рассказ, а другой для оживления перебивает его наподобие клоунов в наших цирках разными юмористическими репликами, но еще ни разу не слыхал, чтоб эти рассказы назывались «Сказками 1001 ночи» или «1001 дня», или представляли собою какую-нибудь из приведенных в издании Галлана лучших сказок. Многие из них даже и неуместны в кофейнях, по причине своей длины, вроде только что приведенных «Трех сестер», требующей нескольких часов непрерывного внимания, немыслимого среди то приходящих, то уходящих посетителей кофеен и общий или рынков.
Значит, и этот первоисточник не годится для признания за лучшими сказками 1001 ночи действительно азиатского происхождения, как это показывает и общий их колорит.
Ведь из всякого, даже самого фантастического рассказа, мелкие локальные бытовые черты торчат как иголки из мешка. Торчат они и здесь, но только не арабские, а парижские. Вот, например, одна из иллюстраций известного художника Альберта Лечфорда к сказкам из 1001 ночи.
Представьте, что Галлан вместо того, чтобы назвать свои сказки переводом с арабского, объявил бы их переводом с русского, выдав их за произведение из времен Рюрика, обрисовывающих тогдашний русский княжеский быт, и народную литературу?
Я думаю, вы только рассмеялись бы. А вот арабские и персидские интеллигенты даже рассердились на «Тысячу и одну ночь».
И не напрасно.
Даже и без иллюстраций ясно, что чуть не все первоначальные сказки «1001 ночи» носят парижский колорит начало XVIII века. «Галлан, пропел— говорит А. Крымский, — предназначал свою книгу для придворных Людовика XIV и потому, приспособляясь к их литературным вкусам, дал не перевод, а вольную вычурную переделку (а с нашей точки зрения переделку делал тот, кто переводил «1001 ночь» с французского на арабский язык и видел ясно, что ему не удастся выдать свой перевод за подлинник, если он не выбросит или не приспособит к восточным вкусам чуть не половину Галланова текста)».
«Казот и Шавис, — говорит далее А. Крымский, — подражали примеру Галлана (выпуская между 1788 и 1792 гг. «продолжение 1001 ночи»). Так что те сказки «1001 ночи», которых нет у Галлана, были тоже вольно переделаны и дополнены цветами их собственной фантазии».
А в дополнение я прибавлю, что Казотт (Cazotte), известный своим романом «Le diable amourens» еще мистифицировал публику, выпустив от имени Вольтера седьмую песню его поэмы «La guerre de Geneve»…
Вот эти «цветы» и являются теми «локальными чертами» Парижа XVIII века, которые торчат как иголки из мешка во всех изданиях «1001 ночи» вплоть до XIX века. Надо было или признать все это произведение за Парижское изделье, в котором место действия перенесено на «далекий, волшебный арабский Восток» только для того, чтобы дать невероятному более вероятный для европейца вид, или наоборот, чтобы вытрясти из мешка все торчащие из него парижские иголки, объявив их прибавками Галлана, Казотта и Шависа и заменить их действительными «восточными особенностями нравов и быта».
Ориенталисты XIX века предпочли идти по последнему пути.
«Когда в XIX веке, — продолжает А. Крымский, — пробудился к «1001 ночи» научный интерес, Галланов и Казоттов пересказы (вернее — тексты) оказались непригодными. При новых изданиях (например Коссен де Персеваля, Хаммера и др.) делались к Галланову тексту поправки и дополнения, а потом он совсем был вытеснен из научного употребления точными (?) переводами: немецким Вейля и еще более английскими: Лана Бертона и др., а во Франции переводом Мардрюса (J. B. Mardrus) c булакского текста, где переводчик, не стесняясь никакими европейскими понятиями о приличиях, переводит с булакского текста (наиболее приспособленного к восточным нравам) все без исключений».
Так французское изделие, перебросившись в вольных переводах на Восток, стало ассимилироваться там с действительно восточной продукцией. Взяв из нее ряд деталей, и в таком виде снова возвратилось в Европу.

44

Рустем и Зораб
(Образчик поддельных рассказов из царственной книги Шах-Наме)

.

Рассмотрим теперь немного и персидскую классическую литературу. Ее произведениями не придают пока такой глубокой древности, как только что исследованным нами индусским произведениям. Нам говорят, что знаменитый персидский поэт Абдул Казем, с тем же именем, как и автор Корана, но прозванный Фирдуси (ум. 1020 г.), то есть ………………… написал «Царственную книгу» (Шах-Наме по-персидски), живя под покровительством Магомета Газнийского в городе Газни в Афганистане.
В этом большом сборном произведении оказывается около 60 тысяч стихотворных двустрочий, воспевающих деяния иракских и иранских (т.е. персидских) царей и героев домагометанской древности. Считая магометанство установившимся в этих странах в VII веке, их относят обычно к первым векам нашей эры. А с нашей точки зрения, признающей автором Корана чуть ли не самого Фирдуси (так как Коран стал достоверно известен только со времени его покровителя Магомета-Газни), время действия можно отнести на начало XI века, или даже позже, так как все приписываемое Фирдуси, принадлежит необязательно ему. Не будем забывать, что первая книга сборника «Шах-Наме» вышла по-персидски с французским переводом лишь в 1878 году в издании Моля, выпустившего в промежуток 1838—1878 годов семь томов, причем повесть-поэма Рустем и Зораб была «открыта» одною из первых.
В лингвистическом отношении здесь заслуживает особенного внимания то, что все собственные имена ее героев и героинь благозвучны для европейского уха и что ни при одном из них нет обычных семантических приставок — Бен или Бени, Абу или Абул. Но ведь это то же самое, как если б в романе из русской жизни вы не смогли найти ни одной фамилии, кончающейся на ОВ или на ИН. Выходит, как будто эти имена придумывал француз или вообще западный европеец, писавший в том же вкусе, как это делалось и в других подражаниях воображаемому арабскому стилю, так частых во времена крестовых походов. А города и местности здесь все фантастические.
Рассмотрим же структуру и содержание этого произведения  по переводному изложению Жуковского, как наиболее известному у нас. Оно совершенно достаточно, чтобы судить о структуре рассказа, которая одна лишь и нужна для нас.
Вот его начало:
.
Заря едва на небе занялася,
Когда Рустем, Ирана богатырь,
Проснулся. Встав с постели, он сказал:
Мы на царя Афразиаба
Опять идем войною;
Мои Сабульские дружины
Готовы; завтра поведу
Их в Истахар, где силы все Ирана
Шах Кейкавус для грозного набега
Соединил. Но чем же я сегодня
Себя займу? Моя рука, мой меч,
Могучий конь мой Гром
Без дела: мне ж безделье нестерпимо.
.
И на охоту собрался Рустем.
Себя стянул широким кушаком,
Колчан с калеными стрелами
Закинул за спину, взял лук огромный,
Кинжал засунул за кушак,
И Грома, сильного коня,
Из стойла вывел. Конь, наскучив
Покоем, бешено от радости заржал.
Рустем сел на коня и, не простившись дома
Ни с кем, ни с матерью, ни с братом,
Поехал в путь, оборотив
Глаза, как лев, почуявший добычу,
В ту сторону, где за горами
Лежал Туран (т.е. Турция).
И, за горы перескакав, увидел
Он множество гуляющих онагрей,
От радости его зарделись щеки,
И начал он
Стрелами, дротиком, арканом
С зверями дикими войну;
И повалив их боле десяти,
Сложил из хвороста костер,
Зажег его, потом, когда
Он в жаркий уголь превратился,
Переломал большую ель, и насадил
Огромнейшего из онагрей
На этот вертел,
Который был в его руке,
Как легкая лоза, и над огнем
Стал поворачивать его тихонько,
…………………………….
Насытившись, он лег и скоро,
При говоре струистых вод,
Под ветвями густого
Широкотенного чинара
Глубоким сном заснул.
А конь его, могучий Гром,
Тем временем, гуляя
По бархатному полю,
Травой медвяною питался.
.
Но вот, покуда спал
Глубоким сном Рустем,
А Гром по бархатному полю
Гулял, травой медвяною питаясь, —
Увидя, что такой могучий конь
На пажити заповедной Турана
Без седока по воле бродит,
Толпой сбежались турки,
Замысля овладеть конем.
И метко был аркан ему на шею
Издалека накинут, и его
Опутали, и был он пересилен.
Но хищники, страшась, что в их руках
Он не останется, немедленно вогнали
Его в табун туранских кобылиц,
И разом был припущен Гром
К двенадцати отборным кобылицам,
Но лишь одна из них
Плод от него желанный понесла.
.
Рустем, проснувшись, сразу о своем
Коне подумал. Смотрит, но коня
Нигде не видит. Никогда
Он от него не убегал
В такую даль. Он свистнул, но на свист
Могучий не примчался конь
И не заржал издалека.
Рустем, как бешеный, вскочил.
Весь луг, широкий, вдоль и поперек,
Он обежал. — Напрасно! Нет коня!
И в горе возопил Рустем:
Мой верный конь, мой славный Гром,
Что без тебя начну я делать?
Скакать, летать привыкши на тебе,
Пойду ль пешком, тащась под грузом лат
Как черепаха? Что же скажут турки,
Не на седле, а под седлом меня увидя?
Не может быть, чтоб ты, мой Гром, меня
Покинул волею: тебя украли!
Конечно, хищники здесь целым войском
Напали на тебя. Никто один
С тобой не совладал бы. Но не время охать.
Рустем! Иди пешком, когда успел проспать
Коня. И, конскую с досадой сбрую
С доспехами своими на плеча
Взваливши, он пошел, и скоро
Напал на свежий след, и этот след
Его привел перед закатом солнца
Ко граду Семенгаму,
Который вдруг явился вдалеке
Среди равнины пышной,
Сияющий в лучах зари вечерней……
.
Мы видим здесь опять хотя и элементарное изложение, но слишком разработанный стиль для XI  века нашей эры. И кроме того, здесь оказываются совсем не мусульманские подробности. В мифическом Семенгаме его приветствуют и царь, и царедворцы. Они уверяют, что конь его найдется и начинают пир с запрещенным Кораном вином:
.
«Роскошно-лакомой едою
В серебряных богатых блюдах
Был стол уставлен,
В сосудах золотых
Вино сверкало золотое,
И были ханские кувшины
Питьем благоуханным полны.
При звуках струн, при сладком пенье,
Младые девы
С очами нежными газелей
Напитки гостю подносили —
И он в вине душистом
Души веселье пил,
И было светлого лица его сиянье
Сияньем радости для всех, пред ним стоявших.
За кубком кубок он проворно осушал».
.
Но как же мог Фирдуси, если он читал когда-нибудь Коран, воспевать с таким удовольствием попойку? Каким образом могли на ней присутствовать, убежав из гаремов, молодые девы? А дальше еще хуже:
.
«Когда ж едою и питьем
Он вдоволь насладился,
Его в покой, благоухавший муском
И розовой водой опрысканный, ввели,
И на подушках пуховых
Под тонкой шелковою тканью
В глубокий сон он погрузился
Рустем, врагов гроза и трепет.
.
Но в  тихий полуночный час,
При легком шорохе шагов,
Послышался речей приятный шепот,
По имени Рустема кто-то назвал.
Без шума отворилась дверь,
И факелов душистых
Сияньем спальня озарилась.
Рустем открыл глаза:
Темина, дочь царя, владыки Семенгама
Блистая золотом и жемчугами,
Стояла перед ним,
Прекрасная, как дева рая.
За ней, держа в руках
Светильники, стояли
Ее рабыни молодые,
Краса живая легкой Пери
С краснеющей стыдливостию девы
Сливалась на ее лице,
Где лилий белизну
Животворил прекрасный пурпур розы.
Но было на ее застенчиво опущенные очи
Опущено (вместо чадры!) ресниц густое покрывало,
И за рубиновым замком
Ее цветущих уст
Скрывалась девственная тайна
Рустем вскочил, нежданным изумленный
Виденьем.
Кто ты? — он спросил,
Зачем ко мне пришла ночной порою?
Я дочь царя, меня зовут Темина, —
Пришелица ночная отвечала. —
Легка я на бегу. Ни лань, ни антилопа,
Меня догнать не могут.
Но догнала меня тоска, мучительница сердца;
Она меня во тьме глубокой ночи
Перед тебя, мой витязь, привела.
Как чудное преданье старины,
Всегда, везде, от всех я слышу повесть
О храбрости твоей великой, —
О том, как не страшишься ты
Ни льва, ни тигра, ни слона,
Ни крокодила. Как всего
Ирана ты надежная твердыня,
Как весь Туран дрожит перед тобою,
Как на Туранскую ты землю
Ночной порою выезжаешь
На боевом своем коне.
И, обскакав ее и вдоль и поперек,
Без страха спишь один , и как никто
Не смеет сон глубокий твой нарушить.
Такую повесть о тебе
Всечасно слыша, я давно
Томилася тоской тебя увидеть.
Здесь в целомудрии, в девичьей простоте
Я расцвела, и только в этот миг
Сказала первую любви глубокой тайну.
Возьми, возьми меня, Рустем….»
.
Рустем, конечно, посылает к ее отцу послов, отец с радостью соглашается.
.
«Но брак их совершен был тайно:
Страшился царь, чтобы воюя
С Ираном, в злобе на Рустема,
Афразиаб не сокрушил
Его столицы Семенгама.
Ночь краткая блаженства миновалась
Настало утро. Из объятий
Младой супруги вырвался Рустем.
Он снял с руки повязку золотую,
И, дав ее Темине,
Сказал: теперь нам должно разлучиться.
Меня в Сабуле ждут
Готовые в поход мои дружины…..
Но если небо даст нам сына,
Пусть носит он, как я носил,
Мою повязку на руке.
Когда ж он возмужает, пришли его ко мне в Сабулистан.
Но ведай наперед, что он
Не иначе явиться может
Мне на глаза, как уж прославясь,
Великим делом богатырства.
.
Затем, после нескольких других малоинтересных для нас подробностей, он подошел к отысканному для него коню Грому и уехал.
Начинается вторая нить рассказа, по образцу всех европейских романов. Авто оставляет Рустема и переходит к оставленной им жене.
.
«Пора пришла — и у Темины
Родился сын, прекрасный
Как месяц. Радостно и горестно его
Прижала к сердцу мать, и со слезами
Им любовалась. Он был вылитый Рустем.
Она его Зорабом назвала,
Его сама кормила грудью.
О нем и день и ночь она пеклась.
И дивное созданье был Зораб.
Он родился с улыбкой на устах,
Ни от чего и никогда не плакал. Рос так чудно,
Что в первый месяц уж казался годовым,
Трех лет скакал отважно на коне,
Шести лет был могуч, как лев.
Когда ж ему двенадцать лет свершилось,
Никто не мог с ним сладить….»
.
Все это в духе рыцарских романов эпохи Возрождения, а потому не будем тут искать правдоподобности. Не будем рассуждать и о неправдоподобности того, что он ничего не знал о своем отце и спросил о нем мать лишь после двенадцатилетнего возраста. Это не шокировало бы ни мусульманского, ни христианского читателя средних веков. В ответ на вопрос, мать рассказала ему все, дала Рустемову повязку и сказала:
.
«Носи ее и береги,
Как свет своих очей. Ее мне дал
Отец твой на прощанье.
Когда к нему дойдет молва, что ты достоин быть им признан,
Он позовет тебя в Иран,
И по своей повязке там узнает.
Но ведай наперед, Зораб,
Что на глаза ему явиться
Не иначе ты можешь, как прославясь
Великим делом богатырства…..»
.
И вот Зораб, желая угодить отцу, воспылал воинским пылом и объявил, что сейчас же идет войною на Иран. (т.е. как раз на страну своего отца!) Он стал искать себе подходящего коня и один рыцарь предложил ему удивительного жеребца, который родился от Рустемова Грома, когда его на сутки захватили туранцы. Ни в чем не уступал он своему отцу — Грому. Описываются подробно военные снаряжения к походу. Туранский царь Афрозиаб, подозревая, что Зораб сын Рустема, и желая избавиться от обоих богатырей, подзадорил еще более Зораба, и вот вспыхнула жестокая война.
.
«На самом рубеже Ирана
Стояла крепость Белый Замок.
Она Иран хранила от набегов
Соседнего врага,
И ею два повелевали
Вождя. Один из тех вождей
Был старый Гездехем,
Правитель опытно-разумный,
Другой Хеджир, наездник молодой,
Рачитель дела боевого.
И с Гездехемом находилась в замке
Его младая дочь,
По имени Гурдаферид.
Прекрасная, как девственная Пери,
Она была сильна, как богатырь.
Хеджир напрасно
Ей рыцарством понравиться хотел:
Она ему ристаньем на коне,
И меткою стрельбой из лука,
И ловкостью владеть мечом
Была ровна, а мужественным делом
Против врага пред нею отличиться
Не мог он — не было врага…..»
.
Описывается, как увидев полчища Зораба, Хеджир пожелал отличиться перед предметом своей любви и, вскочив на коня, выехал из замка и вызвал Зораба на поединок. Тот, конечно, при первой же стычке сбросил его с седла и взял в плен.
.
«Туранский стан был полон ликованья,
А в Белом Замке вопли раздавались:
Одна Гурдаферид безмолвно
Стояла на стене высокой.
Она с прискорбием смотрела
На место, где Иранский витязь
Был осрамлен копьем Турана.
О стыд! — Воскликнула она,
Хеджир, ты мнил быть твердым мужем,
И первый встречный сбил тебя с седлаю
Но вытерпеть я не могу,
Чтоб враг смеялся над тобою.
Не допущу хвалиться Турку,
Что был им с одного удара
Наш первый витязь опрокинут.
За женщин он сочтет мужчин Ирана —
Пускай же в женщине теперь узнает мужа!…..
.
И со стены Гурдаферид
Сошла поспешным шагом,
И выбрала в отцовой оружейной
Доспехи: локоны густые
Покрыла крепким шлемом,
Индейское забрало на лицо
Надвинула, свой стройный стан
Перетянула кушаком,
И, с головы до ног
Вооруженная, вскочила
На легкого коня,
И, не простясь с отцом,
Из замка в поле поскакала.
.
С копьем в руке наездница младая,
Перед туранский стан примчавшись,
Воскликнула:
— Пришельцы, кто вы?
Кто вождь ваш? Я хочу отмстить
За обесславленного друга.
Я в бой зову того, кто в плен увел Хеджира.
А если он робеет, пусть выходят
Другие за него. Туран, не думай,
Что, одолев случайно одного,
Уж всех он одолел в Иране.
Сюда, обидчик нашей чести,
Своею кровью обагрянить
Ты должен бледный стыд Хеджира!
Я жду тебя……»
.
Все туранские витязи желают принять ее вызов, но Зораб не допускает их и мчится против девушки сам.
.
«Гудаферид, его вблизи увидя,
Подумала: мой враг опасен,
Он сильного Хеджира одолел.
И на своем коне летучем
Она кружить проворно начала,
Соперника маня и раздражая,
Она пред ним, как ласточка, летала,
Была и тут, и там, и всюду, и нигде;
А той порою с тетивы
Ее тугого лука
Стрела слетала за стрелою,
И ими был весь твердый панцирь
Зорабов исцарапан.
И много их в щите его торчало.
С усмешкой он их стряхивал на землю,
Но, мнилось, был неистощим
Колчан наездницы. Как частый дождик,
Ее лилися стрелы.
И наконец, Зораб, терпенье потеряв,
Воскликнул:
— Скоро ль детскую игрушку
Оставишь ты? Пора приняться нам
За мужеское дело.
Я вижу, что своим досугом
Умели вы воспользоваться, персы.
Остро свои вы стрелы наточили —
Но о туранский крепкий панцирь
Ломается их острие.
Оставь же, друг, напрасную заботу,
Из своего улья довольно
Ты пчелок выслал на меня.
Но меду здесь они не соберут,
Убить своей стрелой ты можешь
Лесную пташку, много — цаплю,
Но грифа сильного тебе не застрелить.
Итак, уймись, и если ты
Не женщина, то подъезжай
И бейся мужески со мною……..»
.
Она поскакала на Зораба, но он увернулся от ее копья, и желая ее сорвать, зацепил крюком своего копья за пояс. Она перерубила копье мечом и, почувствовав, что он ей не по силам, поскакала в замок. Он помчался за ней и уже стал нагонять.
.
«Уж слышала Гурдаферид
Вблизи коня железный топот,
Уж обдавало ей плечо
Его горячее дыханье;
Тут вдруг она оборотилась,
И сбросила с прекрасной головы
Железный шлем,
В надежде победить вернее
Не силой мужеска меча,
А девственным волшебством красоты.
И на лице ее волнами
Густые полилися кудри.
Зораб остолбенел, узнав в ней деву замка;
И он воскликнул:
— Трудно ж будет нам
Одолевать мужей Ирана,
Когда иранские так мужественны девы!
Зачем, красавица, ты выехала в поле?
Со мною ль биться, за Хеджира ль
Мне отомстить хотела?
И что тебя, любовь, иль жажда славы,
Из замка выйти побудило?
Прекрасною звездой небес
Издалека ты мне явилась.
Теперь тебя увидел я вблизи,
И знаю, что краса
Небесных звезд ничто перед твоею.
Но я тебя не выпущу из рук!
Ни одному ловцу еще такая
Добыча в сети не давалась:
Ты от меня не убежишь!
При этом слове бросил он
Аркан, и вмиг была Гурдаферид
Опутана могучею петлей.
Увидев, что к спасенью
Ей средства нет, красавица прибегла
К коварству женскому. Чтоб самого
Пленителя пленить, она
Приподняла свои густые кудри,
И месяц светлого лица
От черной их освободила тучи.
Оборотясь с улыбкой на Зораба,
Она сказала голосом волшебным:
— Ты, витязь смелый, столь же сильный
Между людьми, как лев между зверями.
Не жажда славы,
И не любовь к Хеджиру (что Хеджир
Перед тобой!) меня из замка
К тебе навстречу погнала….»
.
И она сказала ему, что ей просто хотелось посмотреть на него поближе: так как он понравился ей издали!
.
«Так сладостным напитком льстивой речи
Коварная хотела упоить
Зораба. Он, почти уж охмеленный,
Спросил:
— Но что же будет,
Красавица, порукой за тебя?
Когда тебе отдам свою свободу?….
.
— Я обещаю, если сам
Того желаешь ты, и если
Согласен будет мой отец,
(А он согласен будет верно),
Тебе отдать и замок, и себя.
Ступай же на гору за мною;
Ключ от ворот я вынесть не замедлю!
………………
И с этим словом на Зораба
Она так нежно, сладко поглядела,
Что в этом взгляде мигом на него
С нее перелетела петля……»
.
Затем описывается, как они подскакали к замку, где ждал ее встревоженный отец, проскакала в него, как молния, и заперла за собой ворота.
.
«Зораб остался перед замком
В сиянье вечера багряном.
Напрасно! Вдруг она явилась на ограде,
И, наклонясь к нему, сказала так:
Чего ты ждешь, мой храбрый победитель?
Уж поздно; возвратись в Туранский стан.
Сегодня твой набег на Белый замок
Не удался, — будь терпелив,
Удастся завтра. Доброй ночи…….»
.
Огорченному таким поведением своей героини, Зорабу ничего не оставалось делать, как повернуть коня назад. Описываются его гневный чувства, он приказывает своим «туркам» все кругом предать огню. Но, ведь это же, читатель, целиком взято из французских рыцарских романов XVIII века! Ведь ни одному действительно персидскому поэту и в голову не пришло бы описывать такую героиню! И неужели грамотные персы поверили, и верят до сих пор, что такую героиню романа описал не гяур, а правоверный мусульманин?
Но проследим и дальше. Владетель замка видит опустошенные разгневанным Зорабом окрестности, посылает за помощью к турецкому царю Кейкавусу и взяв все сокровища, тайно уходит из замка подземным ходом, взяв с собою и дочь.
.
«Но шла она, казалось, поневоле.
Была задумчива, как будто ей
Какой-то голос тайно
Шептал: не уходи!
Как будто с кем, ей милым,
Навек она прощалась…
И все ушли…. И замок опустел».
.
А ничего не подозревающий Зораб готовится к его штурму, решившись во что бы то ни стало взять коварную девицу силою. Он начал приступ, и вдруг, там никого нет! Художественно описывается меланхолическое состояние Зораба на вершине опустелых стен.
Его воспитатель Баруман уговаривает его укрепить замок и ждать тут прихода полчищ иранского царя, говоря, что разбив его, он получит обратно и девицу.
Затем прерывается и эта вторая нить рассказа, и сцена действия переносится в столицу Ирана Истахар, мифический город, не имеющий никакого реального образа. Встревоженный вестями о Зорабе иранский царь собирает военный совет, и все решают, что только один Рустем может одолеть юного туранского героя. Приводится целиком письмо царя к Рустему, запечатанное пестрым воском.
Задумывается Рустем, ему вспоминается приключение с Теминою, и в голову приходит мысль: не его ли это сын?
Он говорит себе:
.
«Я думаю о днях давно прошедших,
Все, бывшее давно, воспоминаю,
Как настоящее, опять
Оно передо мною ныне
Свершается…. Невероятно,
Чтоб этот чудный воин был
Мой сын, и если подлинно имею
Я в Семенгаме сына, он
Еще теперь дитя, еще его
Игрушки забавляют……»
.
Отбросив от себя всякое подозрение, он, уверенный в своей победе над турецким смельчаком, зовет посла на пир, и вновь появляется запрещенное Кораном вино.
Он говорит послу:
.
«….Забудем, милый зять,
За пенной чашею на время
Военные тревоги! Расскажи
Поболе мне теперь
О дочери и внучатах моих,
И жизни дерево зеленое со мной
Полей вином животворящим…..
Хочу с тобой и с нашим Гефом,
Упиться сладостным вином
До полного забвенья
О скоротечности земного счастья».
.
И вот на сцену опять являются девицы, не имеющие представления о гаремах и о необходимости надеть для приличия чадры:
.
«Младые девы сладкопеньем
И сладкой пищей угощали, —
Одне лишь пламенные щеки,
Одне лишь свежие уста
Являлися очам гостей, а не потоки
Лиющейся в сраженьях крови,
А пурпур благовонный
Вина сверкал пред ними в драгоценных,
Лилейною рукой младых
Невольниц подносимых чашах.
В веселье шумном день и вечер,
Вином запитые, исчезли.
Заискрилась звездами ночи
Глубокая пучина неба,
Заискрились кипучей пеной
Вина последнего фиалы,
И наконец могучий хмель
На мягком ложе сладкой силе
Сна миротворного их предал……»
.
Так исполнены были правоверными героями обе заповеди Корана: «Не пей вина!» для мужчин, и «Не показывай своего лица посторонним!» — для молодых женщин. А пока они спят, мы предадимся некоторым размышлениям.
Я говорил уже не раз, что нас не должны смущать в романах XVIII века и даже в современных нам фантастических сказках неправдоподобные рассказы о приключениях героев и героинь и о вмешательстве в их дела сверхестественных существ. Это обычная манера подобных писаний, но есть одна граница, которую и самый фантастический рассказ не может переступить: это неправдоподобность общепринятой в данной стране условности.
Что сказали б вы, если б в одной из самых неправдоподобных былин об Илье Муромце вы прочли, что на пиру у Владимира Святого угощали его и всех гостей кониной? Вы, конечно, ответили бы, что, хотя вся фабула былины неправдоподобна, но эта неправдоподобность не могла быть написана в России, а только в Татарии, где конину действительно любят. Но ведь и здесь описание попойки у Рустема, где прекрасные невольницы разносят гостям бокалы с вином до их полного опьянения, настолько же неуместны под пером магометанского фантазера, как и конина на пиру Владимира Святого в устах русского баяна. А потому вы смело можете сказать, что весь этот пир, так же как и прежний, когда к спящему Рустему пришла дочь хозяина — Темина — и сделал ему брачное предложение, могли быть написаны только европейским писателем, да и то с перенесением места действия в далекие неведомые публике страны, где все кажется возможным. Значит, эта поэма написана далеко от Персии.
Точно так же, что сказали бы вы, если бы в какой-нибудь французской былине вы прочли, что Готфрид Бульонский перед отправкою в свой крестовый поход прогуливался по улицам Парижа без штанов? Вы, конечно, ответили бы, что хотя и вся остальные подробности этого сказания неправдоподобны, но такая подробность достаточно показывает, что весь рассказ написан не иначе, как в Шотландии, где герои действительно ходят вместо штанов в коротеньких юбочках. Но ведь и красавица, ходящая по улицам без чадры, то же самое для магометанского читателя, как и герой без штанов для современного француза, хотя бы роман его и был фантастического характера.
А соединив обе подробности — пьянствующего с приятелями героя с разносящими вино девицами без вуалей, и с приходящей к нему ночью принцессой, — мы прямо можем сказать, что роман о Рустаме и Зорабе написан не иначе, как европейцем, или окончательно объевропеившимся азиатом. Допустить, что такое сложное повествование с лирическими описаниями природы, как переходными мостиками от одной нити рассказа к другой, пересекающейся с первою, нити было написано еще в древние домагометанские времена — абсолютно невозможно по эволюционным соображениям. А допустить, что оно написано в позднейший магометанский период нельзя, благодаря уже отмечаемым нами неоднократно воспеваемым попойкам и открытым личикам у молодых женщин при гостях.
Остается только один наш вывод: «Царственная книга» (Шах-Наме),  в которую входит «Рустем и Зораб», есть апокриф, в котором лучшие рассказы заимствованы из европейской рыцарской и европейской же фантастической литературы. Европейское происхождение этого рассказа подтверждается и той деталью, что, как я уже говорил, все имена действующих лиц — Гудерс, Кешвад, Шехедем, Тус, Рохам, Тераз, Гургин, Милат, Ферхаб, Бехрем, Ферабор и т.д. — благозвучны для западноевропейского уха и лишены всех чуждых французскому языку звуков, вроде «дж», «ч», «кх» и т.д., неизбежных в действительно восточной номенклатуре, даже и домагометанского периода, так что дальнейшее содержание я привожу лишь для цельности моей рецензии и для полного выяснения структуры рассказа.
Рустем приезжает к шаху Ирана Кекавусу, но тот, узнав, что он выехал к нему не сразу, а лишь через день, впадает в бешенство и сидя на троне, разражается гневной речью и приказывает тотчас повесить Рустема.
.
«………. Но Рустем,
Не замечая ничего,
Смотрел горящими глазами,
Как лев, увидевший змею,
На шаха. Он, казалось, вдруг
Стал целой головою выше,
Стал вдвое шире грудью и плечами.
И он сказал:
— А ты кто, чтоб меня
Так дерзостно позорить?
Ты шах, но шах по милости моей.
……………………..
Я князь Сабулистана вольный.
Иль ты не знаешь, что когда
Я топаю ногою — подо мной
Дрожит земля, когда мой скачет конь,
От топота его шумит все небо,
И, быстроте его чудеся,
Поток бежать перестает?
Иль ты забыл, что я Рустем,
Что мой престол — седло,
Что шлем — моя корона?
И кто же ты, чтоб петлей мне грозить?»
.
Его речь льется как поток, затем он выходит гордо из тронного зала, садится на своего Грома и уезжает домой. А тем временем вельможи, перепугавшись за судьбу царства, всеми силами успокаивают шаха. Его старшему советнику Гудерсу удается, наконец, перепугать его неизбежной гибелью от Зораба, и он посылает новое посольство в погоню за Рустемом.
.
«И все они отправилися в путь,
И ехали весь день, всю ночь,
И той гостиницы достигли,
Где выбрал свой ночлег Рустем».
.
Они просят его извинить  шаха и не забывать, что в нем нуждается весь Иран. Рустем сначала гордо отказывается, но старший посланец действует на его самолюбие, говоря:
.
«Не скажут ли: Рустем,
Состаревшийся лев, бежит
От львенка молодого,
Не смеет он лететь на высоту:
Там носится другой орел.
Его моложе и отважней……»
.
Не в силах выносить одной такой мысли, Рустем вскакивает на коня, возвращается к шаху и примиряется с ним. Вставляется игривая песенка о том, как «Веселая Молва» по случаю проезда Рустема встречается с «Печальным Слухом» о его ссоре с царем, и как они обе подрались друг с другом на улице.
.
«Печальный Слух был неуклюж,
Веселая Молва проворна.
И мигом был Печальный Слух,
Из города далеко выгнан,
И снова начала Веселая Молва
По улицам летать…
.
И где ни пролетала,
Воздушную летунью
Старик и молодой,
Здоровый и недужный,
И бедный и богатый,
Ласкали, миловали,
Кому на сон грядущий
Услышать удавалось
Ее живое слово,
Тот сладко засыпал,
Обвеянный толпою
Веселых сновидений».
.
Описывается подробно, как на следующий день, на рассвете, вышли войска из столицы вместе с Рустемом к замку, занятому Зорабом, и наконец подошли к нему. И тут автор опять поступает по общей схеме новейших европейских романистов. Оставив на самом критическом месте эту нить рассказа, он подхватывает первую нить и сцена переносится в Белый Замок. Начинается пятая книга поэмы.
Зораб видит со стены подошедшее войско шаха. Он спрашивает, кого бы из него вызвать на поединок? А коварный советник Баруман, подосланный туранским царем Афразиадом, знавшим, что Зораб сын Рустема и желавшим погубить обоих во взаимном бое одобряет его желание и обещает показать, с кем ему надо будет сразиться.
Обрадованный приходом врага Зораб заказывает пир, а Рустем в войске шаха переодевается турком и безоружный прокрадывается в замок. А тут опять кипит неподходящая для магометан попойка.
.
«Там двор широкий весь был озарен
Огнями. Он шумел
От говора пирующих, от звона
Вином кипящих чаш,
От пенья, от бряцанья струн,
От бешено-веселой пляски…
На пиршестве беспечно
При факелах зажженных
Зораб сидел с гостями.
На нем не шлем железный,
А праздничный из свежих
Цветов сиял венок.
И сам он, яркий блеск,
Был окружен
Блистаньем, был прекрасен,
Как цветок благоуханный».
.
Сами звезды с восторгом смотрели на него, и говорили о нем друг с другом. Но они знали, что ему недолго жить и одна из них
.
«Своим сестрам небесным
Печальная сказала:
— Как жаль, что этот цвет
Так скоро, скоро должен
Увянуть… О как мил он!
Пошлем в сияньи наших
Очей, им веселимых,
Видение туда,
Где мать о нем тоскует,
Теперь уже к ней он
Не возвратится вечно.
Пускай его она
Хотя во сне увидит».
.
И они послали сон его матери. И она увидала его таким, каким он был в тот миг на пиру.
А тем временем Рустем, сидя в темном углу замка, следил за пирующими. Его увидел витязь Синд, приставленный матерью к Зорабу, чтоб тотчас показать ему отца, как только они встретятся. Он подошел к Рустему и схватил его как соглядатая. Но Рустем так его ударил кулаком по голове, что Синд моментально умер, а Рустем ускользнул из замка. Описывается, как потом нашли убитого Синда, как пир сменился печалью, и Зораб поклялся убить его убийцу.
И вот в VI  главе рассказывается, как на следующий день Зораб вышел на стену замка и увидел в равнине шатры всех предводителей. Он призвал плененного им Хеджира и попросил рассказать, кому принадлежит какой шатер. Описывается ярко расположение войска, и как Хеджир назвал ему всех предводителей, а Рустема коварно утаил, сказав, что его шатер принадлежит какому-то незнакомому для него приезжему витязю. Он уже знал, что Зораб сын Рустема, и ему хотелось, чтоб отец убил сына, и этим отметилось собственное его поражение и пленение. Подозревая коварство, Зораб требует, чтоб Хеджир показал ему палатку его отца, а тот отвечает, что ее тут нет. Зораб и верит и не верит. Он сгоряча вскакивает на лошадь, мчится к вражескому стану и вызывает на поединок сильнейшего из его витязей.
Все в лагере испугались его вида. Бегут за Рустемом, быстро надевают на него доспехи, и тот скачет в бой, описанию которого посвящена седьмая книга, а первые части мы только что вкратце резюмировали здесь.
Рустему жаль молодого богатыря, он уговаривает заключить мир, но тот и слушать не хочет. Он требует боя.
Я не буду описывать всех его перипетий. Все они имеются в разных европейских рыцарских романах XVIII века. Из обоих борцов, как говорится, только пух летел, пока солнце не склонилось к западу, и они подобно рыцарям на турнире, наговорив друг другу комплиментов, разъехались, обещая друг другу встретиться в следующее утро.
Начинается глава восьмая — описание второго боя. И вот
.
«Когда павлин рассвета распустил
Широко хвост свой разноцветный,
И голову под черное крыло
Угрюмый ворон ночи спрятал,
Рустем проснулся, опоясал
Губительный свой меч,
И, боем дышащий, вскочил
На огнедышащего Грома.
И бурею на избранное место
Помчался он…..»
.
А Зораб в то время был еще дома. Он видел сон, что лежит в объятиях своего противника, как отца.
Он говорит об этом коварному баруману, но тот, послушный приказанию своего царя, еще более подзадоривает его против Рустема, говоря, что это вовсе не Рустем, а соглядатай, убивший Синда, за которого Зораб обещался отомстить.
.
«Он поглядеть в лицо не смел Зорабу,
И бледен был, как полотно.
Но все сомненья он разрушил
В душе Зораба. Мщеньем закипев,
Поспешно витязь молодой
Вооружился, на коня
Лихого прянул,
И полетел на битву роковую».
.
Начинаются опять комплименты друг другу встретившихся героев по образцу рыцарей Белой и Алой Розы, в присутствии обоих войск.
.
«К сопернику приблизившись, Зораб
Его спросил, приветно улыбнувшись:
— Покойно ль спал ты эту ночь,
И весело ль проснулся? Рано, рано
Ты поднялся, мой старец многосильный!
Прекрасен этот день — таков ли будет
Прекрасен вечер, мы не знаем.
Но посмотри, как утро молодое
Вершины гор озолотило.
Цветы все утренним вином
Напоены, и утренняя свежесть
На паству манит пастухов.
Невидимо под ветряки дерев,
Но видимо в лазури чистой неба
Поют проснувшиеся птицы.
Ручьи, сияя, льются,
Под солнцем блещут берега.
Трава росой сверкает….
Приличен ли такой всемирный праздник
Кровавому убийству? День такой
Не лучше ль милой жизни
Еще нам уступить? Послушай, друг,
Сойди с дракона своего
На этот свежий дерн и заключим
В виду обоих наших ратей
Здесь перемирие, забудем
На этот день и мщение, и злобу:
Пусть будет поле крови
Для нас палатой пировою.
Я знак подам — и перед нами
Вино заблещет в кубках,
И пир устроится роскошный,
И звонко заиграют струны,
И дружно мы отпразднуем с тобою
День возрождения прекрасной,
Всеоживляющей весны.
Железный шлем ты снимешь с головы,
А я венком живых цветов украшу
Твои мне милые седины.
И, сидя за вином, мы будем
Беседовать радушно о войне.
О бранных подвигах, и всем, что знаю,
Я поделюсь с тобой от сердца.
А ты свою откроешь мне породу,
И славное свое мне скажешь имя.
О! Не упорствуй, друг! Скажи,
Скажи его! Мы не должны
Так чужды быть друг другу. Нас
С тобой вчера побратовала битва…
— Дитя мое, — сказал Рустем, — Не для того
Сюда пришли мы, чтоб роскошно
На луговом ковре покоясь,
Беседовать. На смертный бой
Пришли мы. Если ты
Еще годами отрок,
То я уж не дитя. Ты видишь,
Что для борьбы кушак стянул я туго
И здесь давно я жду, чтоб боевую
С тобой начать работу, чтоб нарвать
С тобой тех роз, какие только в нашем саду родятся. Свежесть утра
Для ратного благоприятна дела.
Она моим состаревшимся членам
Живую крепость придает.
Итак, пока не наступил
Палящий зной, начнем
Свой мужественный спор. Я не слыхал
Чтоб для одних рассказов о боях
Соперники на месте боя
Вооруженные, сходились.
Я бьюся делом, не словами,
По имени ж себя не прежде назову,
Как положив тебя в крови на землю.
Тогда узнаешь, чья рука тебя убила…»
.
Начинается описание второго боя. В конце его Зораб одолел Рустема и, повалив его на землю, уже занес над ним свой кинжал, — опять по образцу французских рыцарей после крестовых походов.
.
«Рустем увидя над собою
Железо, возопил: — Остановись,
Что хочешь делать? Если ты
Породой знаменит, не осрамляй
Ни самого себя, ни предков
Постыдным делом: меж суровых
Родяся турков, ты не знаешь
Обычаев Ирана! Знай же,
Что здесь никто, кому в борьбе
Соперника удастся одолеть,
Его не умерщвляет, но ему
Дает с собою испытать
В другой раз силу. Если ж и тогда
Он победит, то властен он
И умертвить врага, и дать ему пощаду.
Таков святой иранский наш обычай,
И стыд тому, кем будет он нарушен!
Так говорил Рустем, прибегнув
(Чтоб от себя погибель отвратить)
К обману…..»
.
Зораб тотчас же ему поверил и отпустил.
Так оканчивается второй бой отца с сыном. Начинается девятая глава и третий бой, но уже не просто, а с волшебством. Когда-то, в этих же местах Рустем, силы которого не сносила даже земля, отдал половину ее на сохранение до обратного востребования здешнему горному духу. Описывается, как горный дух отговаривает его, предупреждая, что это будет ему на горе, но Рустем настаивает на своем. И, получив обратно сохраненную духом часть своей силы, спешит на место боя, когда уже наступает вечер, и с самого утра ждет его Зораб. Зораб предлагает отложить единоборство, но Рустем, уверенный теперь в себе, отказывается от этого, и в первой же схватке повергает Зораба на месте и вонзает ему в грудь кинжал.
.
«Зораб, смертельно пораженный,
Сказал: — О ты, неверный обольститель!
Такая ль от тебя награда
За то, что был ты мною пощажен? Но будь
Ты птицей в воздухе иль рыбою в воде,
Не избежишь, хотя и в гробе
Лежать я буду, мщенья от Рустема,
Когда раздастся всюду слух,
Что здесь  предательски зарезан
Тобою сын — Рустема и Темины.
От этих слов затрепетал
Рустем, как будто вдруг ударом грома
Пронзенный, с головы до ног.
— Что говоришь ты, сын моей беды? —
Воскликнул он. — Скорее отвечай:
Кто твой отец?
— Я сын Рустема и Темины.—
С блеснувшей гордостью на бледном
Лице, сказал Зораб.
— Отец мой, страж Ирана многославный,
А мать моя краса и гордость Семенгама,
И ею был сюда я послан
Отыскивать отца, столь много лет
С ней разлученного, чтоб мог
Меня Рустем признать за сына,
Я должен был ему повязку, на прощанье
Им данную темине, показать.
И чтоб сберчь ее верней,
Не наруке, а на груди
Всегда носил я ту повязку;
Открой мне грудь — увидишь сам.
.
Так говорил он. От страданья
Душа рвалася из Рустема.
Дрожа, как лист, одежду он раскрыл.
И там (увидел он) сидел,
Как жаба черная на белых розах,
В груди кинжал, до рукоятки
В нее вонзенный, как в ножны.
Его Рустем из раны вынул,
И быстро побежала с жизнью
Струя горячей крови.
И ярким пурпуром ее
Рустемова повязка облилася.
Он побледнел, ее увидев,
И глухо прошептал,
Как будто задушенный:
— Зораб, ты сын мой… я Рустем!»
.
Начинается самое патетическое место. Описываются душевные муки отца, убившего своего сына и кротость умирающего сына. Описывается недоуменье обоих войск, не понимающих в спустившемся сумраке, что случилось, и наконец, последние слова Зораба.
.
«Отец, пока еще во мне
Есть жизнь, пока еще оттуда
Никто не подошел, к моим словам
Склони свой слух. О! Лучшее из них,
Мое сладчайшее, мой в первый раз
Произносимое на свете слово:
Отец! Произношу
В последний жизни час. Им горечь смерти
Услаждена! За гордое желанье
По славе подвигов достойным
Рустемовым назваться сыном,
И за надежду некогда с ним вместе
Над всею властвовать землею,
Которой сам теперь я стал подвластен,
Недорого я заплатил. О чем же,
Рустем, кручиниться? Не плачь!
Когда молва о гибели моей
До милой матери достигнет,
Заплачет жалобно о сыне
Без жалоб на отца она.
Ты ей пошли мои доспехи,
И возврати повязку роковую,
Напрасно данную тобой ей,
А ею мне. Позволь, чтоб Баруман
Назад отвел мои дружины с миром.
Они сюда пришли за мною,
И без меня в сраженье не пойдут.
Не мсти Хеджиру за упорство,
С каким он, вопреки
Моим всем просьбам и угрозам,
Тебя назвать отрекся… Ах! О том
Я умолял напрасно и тебя.
Пускай вполне останутся Гудерсу
Его все восемьдесят сыновей,
Тогда как твой единственный лежать
Здесь будет мертвый. Пусть владеет
Хеджир и Белым замком.
Пускай и дева красоты,
Представшая очам моим, как сон,
Гурдаферид, себя отдаст Хеджиру,
Но слово данное исполнит:
Оплачет мой безвременный конец.
………………….
Так навсегда с землею я прощаюсь….
Пришел, как молния, ушел — как ветер…
А ты, Рустем, в последний раз теперь
На отходящее дитя взгляни
И прежде, чем оно утратит силу слушать,
Промолви вслух: Зораб, ты сын Рустема».
.
Судорога сжала горло Рустемаю Он слышал, как громко заликовали все вдали в его стане, узнав. Что он победитель. Вспомнив. Что у шаха есть эликсил, три капли которого возвращают жизнь смертельно раненым, он велит бежать к нему.
.
«Но шах ответствовал на это,
Не торопясь:
— Благодаренье богу!
Рустем спасен, а враг лежит убитый.
Ему покойно. Я тревожить
Его не стану. Всем моим бальзамом
Пожертвовать готов я для Рустема,
Но капли дать не соглашусь для турка.
И рану и одной уж силы
Рустемовой довольно через меру.
Когда же с ним такой могучий
Соединится сын, обоих их
Не выдержать Ирану…..»
.
Но прежде, чем посланец прибежал с отказом, Зорабу уже не нужен был эликсир. Он умер.
Автор живо описывает сетованье Рустема над мертвым телом сына. Потом отец посылает повязку Зораба по его завещанию матери, но посланный возвращается, говоря, что Темина накануне умерла. Рустем не отходит от тела Зораба.
.
«Так девять суток он провел
Без сна, без пищи,
Неутолимой преданный печали.
В одни из этих суток — был уж близко
Рассвет зари… как неподвижный
Железный истукан, сидел
Рустем во глубине шатра
Над сыном, сонный и несонный. Полы
Шатра широко были
Раздернуты. Холодным полусветом
Едва начавшегося утра
Чуть озаренное пустое небо
Меж ними было видно… Вдруг
На этой бледной пустоте
Явился бледный облик. От него
Он отделился, и бесшумно,
Как будто веющий, проник
В шатер… То был прекрасный образ девы.
Увидя мертвого, она
У ног его простерлася на землю,
И не вставала долго.
И слышалось в молчанье ночи
Ее рыдание, как лепет тихий
Ручья. С земли поднявшись,
Она приблизилася к телу,
И, сняв с лица покров,
Смотрела долго
На бледное лицо,
Которым безответно
На все земное обладала смерть.
Зажаты были очи, немы
Уста, и холодно, как мрамор,
Чело. Она его в чело, уста и очи
Поцеловала. На голову свежий
Венок из роз и лавров положила,
Потом, лицо опять одев
Покровом, тихо удалилась
И в воздухе ночном,
Как будто с ним слиянная, пропала….»
.
Это была, само собой понятно, его бывшая соперница в бою, красавица Гурдаферид.
.
«И стало пусто
опять в шатре, лишь на востоке
багряней сделалося небо,
и одиноко там горела
денницы тихая звезда.
Рустем не знал, что виделось ему.
В бессонном забытьи сидел он,
И думал смутно: это сон.
Когда ж при восхожденье солнца
Он снял с умершего покров,
Чтоб утренний привет свой
Ему сказать — на голове его
Увидел он венок из роз и лавров…»
.
К Рустему приходят друзья звать его домой, но он отказывается и говорит:
.
«В пустыне самого себя
Хочу размыкать я. И змея —
Грызущего мне душу — горе
Убить. То будет мой последний,
Мой самый трудный подвиг. Змей
Свиреп, он дышит пламенем и ядом.
Идите ж! Добрый путь вам, будьте все
Счастливы и не сокрушайтесь…
Так должно быть!
Когда же о Рустеме
Вам станут говорить и спросят:
Куда пошел Рустем?
Ответствуйте: не знаем!»
.
Читатель видит сам, что эта поэма настолько проработана, что о древнем ее происхождении — как я уже говорил — не может быть и речи. А для позднейшей магометанской эпохи она не подходит по многим сценам. Итак она — новейший апокриф, а с нею и вся «Царственная Книга».
Я цитирую и резюмирую здесь так обстоятельно образчики старинной литературы не только для того, чтоб показать читателю, занятому другими предметами, их стиль и структуру. Моя цель совсем другая. Я хочу показать, что то, что мы называем теперь «всеобщими историями» и «историями разных народов» совсем еще не наука, а только материал для действительной науки, которую можно бы назвать «историологией» и в которую входит как часть «история истории».
В разнообразии  кажущейся случайности последовательных исторических фактов, предлагаемых современными историческими общими курсами, мы должны искать общих эволюционных законов, и пока они не найдены, «история» не будет наукой, а ни на что не нужным сумбуром, вроде того, как если бы кто-нибудь подробно записывал много лет изо дня в день фигуры и пути всех проходящих над его  головою облаков, не подводя это ни под какие метеорологические явления.
Моя цель показать, что общие законы эволюции существуют даже и в области умственного человеческого творчества. Никто не мог бегло и много писать, не привыкнув с юности бегло и много читать, а это стало возможно только со времени изобретения печатного станка, т.е. в Германии не ранее 1480 года, в Италии с 1465, во Франции с 1479, в Испании с 1474, в Англии с 1476 и в России с 1498 (в Чернигове).
Мы видим, как это великое изобретение подобно молнии осветило в XV веке Европу, всюду пробуждая мысль и возбуждая литературное творчество в многочитающих головах. Оно сначала собрало, распространив во множестве экземпляров наивысшие продукты тогдашнего религиозного творчества, гимны и пророчества, мифы и полемику сектантских вожаков и наивные исторические сказания, таившиеся в монастерионах и дворцах царей. А затем печатный станок принялся закреплять и распространять сказки нянек и песни народных баянов, причем собиратели составляли из них длинные произведения многосуставчатого типа, вроде Одиссеи и Илиады. Вот почему такого рода суставчатые произведения и должны быть отнесены не ранее как к первому веку появления печатного станка в данном лингвистическом бассейне.
Вслед за тем стали проявляться и переводы на новые языки с тех языков, на которых ранее началось книгопечатание, внушая этим впервые менее культурным народам, что пограничные с ними более культурные иностранцы не пышут только злобой и ненавистью, а такие же люди, как и они.
Фантазия, разыгравшаяся на чтении религиозных книг с их чудесами, или на чтении героических баллад с необыкновенными подвигами и приключениями героев, устремилась неизбежно к собственному творчеству. Но первые авторы, стыдясь, чтоб их не осмеяли, выдавали сначала свои собственные произведения, за сочинения уже известных и любимых авторов. Уже по этому одному почти все литературные произведения на заре любой национальной литературы должны быть апокрифичны и потому дошли до нас, как произведения более далекой древности, затемнив таким образом эволюционный характер развития человеческой литературы. Для обнаружения его в хаосе имеющихся у нас сведений и для создания из этого материала серьезной исторической науки, нам нужно прежде всего устранить это недоразумение.
Кроме того, нам нужно принять к сведению и еще одно обстоятельство. Также самая развивавшаяся на беглом чтении фантастических книг фантазия, естественно, не могла выдавать творимые ею явные небылицы за происшествия, происходящие в той самой среде, где живет автор и сами его читатели, а потому пошла по двум путям. Она стала относить описываемое или в недоступное для проверки отдаленное время, или в недоступные для  проверки отдаленные местности, народы которых не приходили в близкие сношения с народом автора. Благодаря этому в следующем же поколении стало составляться представление, что и прошлое время и далекие страны полны чудес.
Появилось стремление к путешествиям в отдаленные местности и к отысканию древних документов. Поездки в отдаленные страны, после первых хвастливых сообщений авантюристов, вызвали серьезные научные путешествия, создавшие нам географию и обнаружили, что ничего сверхъестественного в них теперь не происходит. А в глубине времен и до сих пор еще никто не мог побывать лично, почему все чудеса и сбежали туда как из самой Европы, так и из отдаленных стран, хотя и теперь еще не прекратились фантазеры, вроде современных теософов, верящих в тибетских мудрецов, и готовые рассказывать о них небылицы.
Но этот взрыв фантазии достиг грандиозных размеров только в Европе. Печатный станок не мог сделать чтение беглым в китайской литературе, благодаря отсутствию там фонетической азбуки, и отупляющему действию на молодые еще не опытные умы долгого бессмысленного изучения рисуночного письма, а потому там и фантазия еще не разыгралась даже и в XIX веке, и мы имеем в китайской литературе лишь наивные сказания первичного типа, да театральные драмы, вроде европейских средневековых, и, кроме них, лишь бесконечные подобия сухих летописей, первоисточники которых, по-видимому, находятся даже вне Китая.
В Индии, Персии и бывшей Оттоманской империи, куда Коран и романские миссионеры уже несколько столетий назад принесли фонетическую азбуку, появление печатного станка в применении к местной национальной литературе очень запоздало по каким-то еще не выясненным причинам. Печатный станок там применился к национальной литературе только в недавнее время, чуть ли не в конце XVIII века, если не позже, а потому теперь эти страны и переживают такой же момент, как и Западная Европа пережила в XVII, а Россия в XVIII  века, в период Сумарокова (1718—1777 гг.) и Державина (1743—1816 гг.).
В национальной литературе этих стран, как и везде, фантазия еще направлена на апокрифы и на длинные произведения суставчатого типа, которые современные европейские искатели время от времени и вывозят в Европу большею частью, как это и следует быть в одиночных авторских рукописях, т.е. еще не получивших распространения у себя на родине, но выданных за знаменитые произведения глубокой древности.
Только в Индии Рабиндранат Тагор стал теперь на высоту современного не апокрифированного национального романа. И несомненно, что за ним, как у нас за Пушкиным, последуют и другие в Индии. Восточная литература должна повторить все фазы развития европейских, а китайская еще будет некоторое время ждать введения в своей стране фонетической азбуки.

45

Глава VII
Песнь о Раме (Рамаяна)

.

Действительно ли всякая банка с кильками, на которой написано «Made in England», сделана в Англии, а не в Риге? Или всякая тетрадь, о которой говорят, что она найдена в Персии, действительно из Испагани, а не из Испании?
Возьмите любую из средневековых повестушек, перенесите место действия их из Севильи в Багдад, переведите имена героев и героинь по их значению на язык Корана; вместо слова бог напишите Аллах, а слово вуаль, под которым героиня идет по улице Мадрида на свидание с возлюбленным, замените равнозначным с ним восточным словом чадра, и вы получите зеркальное отражение восточных рассказов, которым приписывают азиатское происхождение. Как же показать, что они сделаны не в Париже?
Прежде всего, это можно бы установить, найдя в них такие подробные и точные описания местностей, какие не были еще сделаны европейскими путешественниками и географами. Но именно таких деталей мы и не встречаем в восточной беллетристике. Все местности восточных поэм и повестей чисто фантастические, все их знаменитые города – Дели, Лагор, Багдад, Басра и даже Кипр – не имеют ни одной улицы, ни одного дворца, ни одной площади, похожей на те, какие имеются там в реальности. А ведь это прямо говорит за их возникновение где-то далеко-далеко от сцены рассказываемых событий!
За местное происхождение могла бы, кроме географических деталей, свидетельствовать многочисленность рукописей, находимых в данной стране. Это было бы даже совершенно неизбежно, если б таким произведением там интересовались, но и в этом отношении мы терпим полную неудачу. Обыкновенно европейским ученым-искателям и спешащим вслед за ними охотниками-авантюристами удается «с великими трудами» отыскать какой-нибудь один и  в самых сенсационных случаях несколько экземпляров, очень похожих на обратные переводы с уже славившихся в Европе «переводов с неведомых рукописей».
Но ведь отсутствие многих сотен копий есть явное доказательство, что данным произведением совсем не интересуются у себя на родине! Пусть так отвечают нам, но зато им интересовались там в «глубокой» древности и оно тогда, конечно, ходило в тысячах списков, которые потом истребили «ненавистники всякой роскоши и учености мыши и моль, от трапезы которых остались только кучи пыли».
Но и это лишь отговорка, потому что во всех находимых таким образом «униках» обнаруживаются анахронизмы, которые показывают, что эти рукописи обрабатывались незадолго до времени их нахождения.
Вот что говорится, например, в предисловии к русскому переводу Ю. А. Роменского (изд. 1902 г.):
«Рамаяна» или «Песнь о Раме» – великая индийская эпопея. Ее содержание, по мнению историков, относится к XIII – XIV столетию до Р.Х., героическому периоду распространения арийских владений на южный полуостров Декан. Создание ея предание приписывает поэту Вальмики. В своем полном объеме «Рамаяна» состоит из семи книг и заключает в себе множество позднейших вставок и искажений первоначального текста. Георг Вебер по этому поводу говорит:
«Древнейшие части Махабхараты и Рамаяны принадлежат, хотя и не в нынешнем своем виде, очень древнему времени, быть может X и XI столетиям до Р.Х., но свою нынешнюю форму эти поэмы получили не ранее последних двух, трех столетий до нашей эры. В них собран весь материал индийского эпоса. Они обе основаны без сомнения (sic!) на древних песнях времен переселения и завоеваний, на преманиях о последних нашествиях и войнах арийских племен в святой области Сарасвати и Ямуни и о первом их расширении на юг. Но каждое новое поколение делало новые прибавки, перерабатывало полученные от предков поэтические рассказы дополнениями и изменениями в духе своего времени, своего культурного развития, своих религиозных понятий. Таким образом индийские эпопеи разрослись до громадных размеров. Вставками множества эпизодов и прибавок, деланными в течение веков, они превратились в огромные компиляции, лишенные художественного единства. Все переделано в древних частях их состава, и язык, и форма рассказа, и характерного, так что прежний смысл совершенно искажен переработкою в духе религиозных понятий позднейших времен... Распознать в этой переделке первоначальные контуры индийского эпоса очень трудно» (Т. I, стр. 238).
После такой отчаянной характеристики, как будто не оставалось ничего другого делать, как признать весь этот «индийский эпос» лишенным всякого исторического значения, признать его за современный, хотя и постепенно выработавшийся фольклор, но... в таком случае, что осталось бы от древней истории Индии? Необходимо было выделить что-нибудь и за «полторы тысячи лет» до пресловутого Рождества Христова.
«И, вот, на долю европейских санскритологов и поэтов-переводчиков выпал поистине непреодолимый труд разработки санскритского текста с тем, чтобы «выделить из него позднейшие браманские вставки, исправить искажения и таким образом по возможности восстановить эпопею в ее первоначальном виде». И дело началось. В 1829 году профессор санскрита в Бонне Артур Шлегель издал обработанный им санскритский текст двух первых книг Рамаяны и это издание послужило Адольфу Гольцману оригиналом для его перевода Рамаяны на немецкий язык. Но в своем предисловии к 3-му изданию немецкого перевода Рамаяны и Магабгараты, вышедшему в свет в 1854 году он сам между прочим говорит:
«Вся первая книга санскритского текста Шлегеля поддельная. Я даю только содержание второй книги, хотя явились и остальные пять книг этой поэмы в издании Горрезио, но Горрезио избрал такую редакцию текста, которая для меня не годится».
Итак, первая книга Рамаяны – апокриф новейшего времени... Но почему же не апокрифы и следующие книги, тоже никому не известные в Индии до их открытия европейцами с таким трудом, в одном экземпляре? Но, впрочем, не в одном... потом нашлись и другие, пополненные уники, что было даже неизбежно, при таком большом запросе на них даже и после напечатания первого «открытия».
После Шлегелевского издания «поддельной Рамаяны» с ее латинским переводом 1838 года эту поэму нужно было во что бы то ни стало найти еще раз в Индии, и она была, как и следовало ожидать, найдена в расширенных рукописях, сначала в Восточной Индии и издана в 1859 году в Калькутте, а потом и в Западной Индии и издана Горрезио в Бомбее и в Париже в 1870 году с итальянским переводом. Это и было то самое издание, которое так не понравилось Адольфу Гольцману (1810 – 1870), что он даже и рассматривать его не захотел.
Но все же Рамаяна стала все более и более распространяться по Европе, где вслед за тем вышел в 1860 году французский перевод Фоша (Fauche) и английский Грифита в 5 томах в 1874 году, да и индусские интеллигенты ознакомились, наконец, с нею по изданиям европейцев.
Каковы же признаки ее глубоко древнего происхождения? Оказывается, никаких.
«Не философия и мораль, – говорит Ю. А. Роменский в своем предисловии, – могут служить вообще образцом человеческой мудрости и добродетели без всякого отношения ко времени и особенностям расы, среди которой они получили свое развитие.
Отличительной чертой Рамаяны служит естественность положений и событий. В ней нет тех преувеличений и того сплетения мифологических черт и образов, которые свойственны индийскому эпосу и которые для читателей, не знакомых с вероучением индусов, были бы непонятны. Рассказ Рамаяны прост, натурален, исполнен глубокого драматизма и понятен каждому от начал до конца. «Индийский эпос, – говорит Вебер, – не уступает греческому ни по высокой нравственности и глубине мыслей, ни по художественному совершенству и нежности чувства».
А русский переводчик, сам не понимая убийственного значения своих собственных слов, продолжает:
«Сопоставление индийской морали, существовавшей три тысячи (!!) лет тому назад, с современной европейской моралью, прошедшей через горнило христианства и через обширную лабораторию новейших гуманных и философских наук, может навести на многие назидательные размышления».
И это совершенная правда. Сопоставление индийской литературы и философии с европейской прямо наводит на вывод, что индийская литература и философия представляют собою только отпрыск европейских, и притом очень недавнего времени.
Возьмем хоть имена. Здесь Рама есть латинское Roma, т.е. Рим, Дазарат – латинское Desiratus – желанный, Аноция от греческого <...> Аникий.
А вот и отрывки содержания, показывающие метод изложения и фабулу.
В Айоции, в своем дворце,
На троне Дазарат сидел.
В палату царскую вошли
Князья и сели по местам,
Согласно званью своему,
И, взоры обратя к царю,
Безмолвно ожидали. Их
Поклоном государь почтил
И низким голосом, как бой
Торжественный литавр, как гром,
Рокочущий из туч, сказал
Им мудрые слова:
«Князья!
Вам всем известно хорошо,
Как правили страной мои
Предместники и как о ней
Всегда отечески пеклись.
Я следовал по их пути;
Без отдыха, по мере сил,
О благе царства я радел,
Но ныне в тягостных трудах,
Под желтым зонтом я ослаб
Душою, телом изнемог.
Мне в тягость почести и власть,
И не по силам долг царя:
Добро и правду охранять.
Мне нужен отдых, я стремлюсь
К покою. Пусть же за меня
Заботу примет старший сын
О благе подданных. Я вас
У трона своего собрал,
Чтоб ваше мнение узнать
И выслушать от вас совет.
Я Раме назначаю трон.
Он добродетелью своей
Глубоко радует меня.
Как Индра духом он могуч,
В нем сочетался светлый ум
С телесной силой, красотой
И добронравием. Ему,
Как лучшему из всех мужей,
Который в силах может быть
Тремя мирами управлять,
За благо почитаю я
Заботы и труды свои
С высоким саном передать.
Мы этим выбором дадим
Стране порядок и покой,
А я избавлюсь от трумов,
Тяжелых в возрасте моем.
Скажите, по душе ли вам
Царевич? Кажется ль он вам
Вождем достойным? Ждете ль вы
В грядущем блага от него?
Подобно мне, и вы теперь,
Обдумав, мнение свое
Должны открыто объявить.
И если не согласны вы
С моею волей, я готов
Желанья ваши примирить
Ко благу общему».
Так царь
Собранью с трона говорил.
Как туча дождевая в зной
Павлинов стаю веселит,
И криком радостным ее
Они встречают, так слова
Царя восхитили князей.
И стены цирского дворца
От громких кликов потряслись:
«На царство Раму посвяти!
Пусть царствует над нами он!»
Вот таковы, читатель, были цари в Индии, когда в Европе жили еще пещерные люди! За исключением «желтого зонта», который притом же тут вставлен как будто не кстати (так как дело происходит не в Китае), все это описание слово за слово могло бы быть отнесено и к восхождению Ромула на Римский трон в устах поэта XVIII века нашей эры в Европе.
И далее все идет в том же роде. Царь Дазарат посылает за сыном. Глава II и глава III посвящены целиком описанию того, как хорош и добр был Рама, и как он был объявлен царем. Но у царя была вторая жена Кейкея и у нее тоже сын. Началась обычная и в древней Европе интрига за престолонаследие:
Случайно Мантара, раба
Кейкеи, поднялась на кров
Блестящий царского дворца.
Отсюда ей открылся вид
На всю Айоцию. Она
Увидела, что город был
Необычайно оживлен;
Что были улицы водой
Политы (!); украшали их
Знамена, флаги и венки;
Что пышный триумфальный свод
Вздымался по пути к дворцу;
В одежде праздничной стоял
И двигался везде народ;
Сияли храмы серебром (!);
Играла музыка. Дивясь
Смотрела Мантара-раба
На это зрелище. Внизу,
В одежде белой из холста
Стояла с радостным лицом
Кормилка Рамы. И ее
Спросила Мантара:
«Скажи,
Должно быть, в радости большой
Кавзалья? Скупостью своей
Она прославилась, меж тем
Велела деньги раздавать
Народу! И народ чему
Безмерно радуется так?
Не возвестил ли государь
О пышном празднике?»
И ей
Ответила кормилка:
«Царь
Поутру завтра посвятит
На царство первенца».
Едва
Рабыня услыхала весть,
Как к спящей госпоже своей
Сошла в покой и стала ей
Со злобой говорить:
«Проснись,
Беспечная! Как можешь ты
Спокойно предаваться сну,
Когда погибелью грозят
Тебе враги? От козней их
Ты чуть не сгинула. Твой муж
Тебя жестоко обманул.
Не ты ли ласками его
Гордилась и из царских жен
Любимейшей женой слыла?
Но ныне милости царя
К тебе иссякли, как родник
Под знойным солнцем».
        Эта речь
Встревожила царицу:
«Что
Случилось, Мантара, скажи?»
И Мантара, которой взор
Как огонь
Безмерной яростью пылал,
Ответила:
«О горе! Царь
Намерен завтра посвятить
На царство Раму.
Пожара, роковая весть
Меня застигла. И сюда
Я поспешила, чтоб спасти
Тебя, царица. Твой удел
Считаю я своим в беде
И в счастии. Из царских жен,
По роду своему, должна
Ты первою женою быть;
Меж тем, не явно ли, что царь
Кавзалью предпочел тебе?
Сама правдивая, ты лжи
В других не видишь. Дазарат
С тобою ласков на словах,
На деле ж милости свои
Кавзалье расточает он...»
Спавшая царица сначала возражает ей, говорит, что это справедливо, но потом, подзадоренная служанкой и огорчаясь за своего сына Фарата, она наконец восклицает:
«Да будет так! Согласна я
из царства Раму удались,
А сына посадить на трон.
Но ты подумай и скажи,
Как это сделать?»
И раба
Ответила:
«Благой совет,
Царица, преподам тебе.
Забыла ты, или, может быть,
Притворствуешь и от меня
Желаешь слышать, что сама
Доверила однажды мне.
О хитрая! Из уст моих
Ты, верно, хочешь услыхать
Свои же мысли. Хорошо,
Тебе угодно – я скажу.
Но только к сердцу ты прими
Слова мои. Когда была
С Азурами война богов,
Могучий властелин небес
Призвал супруга твоего
К себе на помощь и на юг
Пошел сразиться со врагом.
И там, под знаменем своим
С изображением кита
Средь леса Дандаки стоял
В столице Вайджаянте царь
Азуров Самбара. Бойцы,
Кровавой битвой утомясь,
Однажды отдыхали. Вдруг
Напали Ракшезы на них.
Во мраке ночи. Поднялась
Тревога страшная. Супруг
Твой Дазарат без чувств упал,
Пронзенный стрелами. Но ты
Из смертоносной свалки прочь
Успела увезти его
И сохранила жизнь ему
Заботливым уходом. Царь
В ту пору добровольно дал
Обет исполнить два твои
Желанья... Время подошло
Их государю объявить:
Пусть Фарате уступит трон,
А Раму и Дандаку на срок
Четырнадцати лет сошлет».
И с радостью царица злой
Совет рабыни приняла......
И вот, когда пришел к ней царь, она закатила ему страшную истерику, наполняющую всю четвертую главу, и потребовала у царя исполнения его обещания удовлетворить два ее желания: первым она выставила сослать Раму, а вторым воцарить Фарата.
Затем в главе V описывается ужасное психическое состояние царя, попавшегося на своем слове, а за стеною клики собравшихся приветствовать Раму граждан:
И говорил народ:
«О, князь,
Иди по доброму пути
Отца и предков! Будь для нас
Опорой! Доблестной рукой
Владенья наши ограждай
И благоденствие умножь
Правленьем мудрым! Этот день
Почтем счастливейшим, узрев
Как в царском одеянье ты
На троне будешь воседать!»
И было много по пути,
На кровлях, у окон домов,
Нарядных женщин, и они
Перед царевичем цветы
Бросали, говоря:
«О, князь!
Как должен радовать твой вид
Кавзалью! Как она тобой
Гордится, видя в этот час
В торжественном пути тебя!
Но женщины на свете нет
Счастливей Ситы. Твой почет
Она достойна разделить.
Блажен и прочен ваш союз»
.........................
Так ехал Рама; так прибыл
К палатам царским. Миновав
На колеснице три двора
Телохранителей, он два
Преддверия пешком прошел;
В последнем страже повелел
Остановиться и один
В покои женские вступил.
Отца с Кейкеей он застал
И в ноги поклонился им.
Сраженный горем, государь
Вскричал: «О Рама!» и не мог
Ни слова более сказать
............................
взамен его выступает младшая жена и рассказывает о данном ей слове и о своем требовании. Но вместо гнева и негодования Рама отвечает ей:
«О знай, царица, не к земным
Я приобретеньям стремлюсь,
Но соревную мудрецам,
Что жили в древности (!); их путь
Благочестивый я избрал
Себе примером с юных лет....
Нет долга выше и святей,
Как послушанием своим
Родителям. По праву ты
Сама могла мне приказать,
И я бы в Дандаку на срок
Положенный тобой, ушел.
Прибегнув с просьбою к царю,
Наверно сомневалась ты
В повиновении моем.
Пошли за Фаратой. А я,
С женой и матерью простясь,
Уйду в пустыню. Пусть мой брат
Здесь царствует. Но ты должна
Принять заботу, чтоб он был
Отцу послушен».
Дазарат,
Услыша это, зарыдал.
Почтительно коснулся ног
Царя и злой его жены,
Царевич вышел из дворца.....
А там ничего не подозревающий народ его встречает новым ликованием, и сама мать его говорит ему:
........................... «Много лет
Живи, мой сын! Преуспевай
В добре и истине и будь
Повсюду славе и могуч,
Как рода нашего царя
С времен древнейших до сих пор!
Потомок Рага, в этот день
Ты примешь царство от отца!»
Помедлив, Рама отвечал:
«О мать! Не знаешь ты еще
Печальной участи моей.
Я должен огорчить тебя
Известьем скорбным: государь
Ссылает в Дандаку меня
На пять и девять лет, а трон
Второму сыну отдает».
Услыша это, как сосна,
Подрубленная топором,
Кавзалия, лишившись сил,
Упала на пол. И ее
Царевич поднял, скорбь ее
Старался ласками смягчить.
И, муку в сердце подавив,
Царица молвила:
«О, сын,
Могу ль поверить, чтобы ты,
Наветам хитрым подчинясь
Соперницы моей, ушел
В изгнанье? Чтоб покинул ты
Меня в беде? Не нарушай
Святого долга, ты во всем
Доныне соблюдал его.
Чти мать свою, как чтишь отца»
.........................
все уговаривают Раму сопротивляться, и непобедимый брат его Лакшман предлагает ему свое оружие. Но Рама тверд. Он всех убеждает в необходимости его ухода, чтоб не разрушать спокойствия в царстве, и сама мать, наконец, ему говорит:
«Иди, мой сын! Я не могу
Потомку Рага запретить.
Да охранит тебя твой долг,
Который твердою душой
Так верно соблюдаешь ты!
Пусть боги, чтимые тобой,
И их святые оградят
От зол и недугов тебя!
Хранимый правдой и добром,
Сокрытыми в душе твоей,
О благородный, много лет
Живи! Пусть горы и моря,
И Варуна – властитель вод,
Земля и небо, и ветры,
И предводители планет,
И все созвездия небес,
И то, что движется, и то,
Что неподвижно, – защитят
Тебя в скитаниях твоих!
И не должны тебя, мой сын,
Ни великаны устрашать,
Ни духи страшные лесов!
От скорпионов, обезьян,
От мошек, мух, жуков и змей,
И гадин всяких твой приют
Да будет, сын мой, огражден!
Клыки медведя, тигра, льва,
И буйвола опасный рог,
И бивни страшные слона
Тебе, мой сын, да не вредят!
Благословляю выход твой
И радостный приход. Во всем,
Что ты предпримешь, успевай!
И да сопуствует тебе
Повсюду счастье!»........
В главе VIII описывается такая же сцена с его молодой женой Ситой. Он уговаривает ее быть благоразумной и спокойно (ждать его возвращения через четырнадцать лет, но она отвечает, что повсюду последует за ним.
«Когда в неведомую глушь
Лесов направишь ты стопы,
Я буду путь твой очищать
От терний и колючих трав.
Приятней роскоши дворцов,
Блаженней неба для жены
То место, где ложится след
Ноги супруга. С юных лет
Я от родителей своих
Познала это, и меня
Иному не научишь ты.
Как в доме своего отца,
Я буду счастлива с тобой
В лесу дремучем. Будет мне
Усладою исполнить долг,
Который выше и святей
Всех радостей земных. Ты всех,
О храбрый, защитить готов,
Меня же более других.
Не отвергай меня, возьми
С собой: йез страха, без тревог
Я в лем неведомый вступлю;
Я буду с радостью внимать
Журчанью родников его
И шуму листьев. Будто день
Промчатся годы. Без тебя
Я в небе не могла бы жить!»
Царевич возразил жене:
«О благородная, внемли
совету доброму: покинь
Желанье следовать за мной!
Не радость обещает лес,
Но много горестей и бед.
Там водопада грозный шум
Сливается с рыканьем льва.
Ужасен лес! Болота там
И реки преграждают путь;
В них обитает крокодил,
На берегах – свирепый слон.
Среди терновника и трав
Там нет проторенных дорог.
Там пища – дикие плоды.
Постель для отдыха и сна –
Сухие льстья. Там язвят
Фаланги, осы, скорпион
И рои мошек. Там в траве
Ползут ехидны. У ручья
Гадюки вьются. Страшен лес!
О Сита, тяжело там жить!
Тебе ли это перенесть?»
Но Сита непреклонна. Рама и она идут прощаться с царем-отцом. Вся IX глава полна трогательных сцен, затем описывается переход через священную реку Ганг.
Реку святую переплыв,
На берег странники сошли
И продолжали путь. Сказал
Царевич Лакшману:
«Иди
Вперед, чтоб Ситу охранять,
А я за ней пойду, и вас
Обоих буду защищать.
Доныне не постигло нас
Несчастие; но в этот день
Узнает Сита, сколько бед
Нас ждет в лесу. Вступаем мы
В безлюдные места. Здесь нет
Возделанных полей, садов
Цветущих; дебри леса, рвы
Да кручи преграждают путь».
И скоро странники вошли
В шумящий бездорожный лем.
И Сита с бодростью идя,
О каждом незнакомом ей
Растеньи, дереве, цветке
У Рамы спрашивала; ей
Растенья эти называл
Царевич. Углубляясь в лес,
Они к смоковнице пришли;
В тени ее густых ветвей
Родник прозрачный вытекал.
Напившись, странники зажгли
Костер и жарили на нем
Добычу Рамовой стрелы –
Вепренка. Пищей подкрепясь,
Под сенью дерева они
Расположились на ночлег
И отдыхали, сторожа
По очереди. Много дней
Они все двигались вперед;
И много проходили рек.
И много видели в пути
Деревьев, незнакомых им,
И множество лесных зверей
Убили. Наконец, они
Пришли к подножию горы
Чудесной Читракуте. Князь,
Восхитясь сердцем, говорит:
....................
«О, ненаглядная, смотри,
Как чудно сочетались там,
Подобно звездам и цветам,
Сиянье многоцветных скал
И отблеск хрусталей! Здесь сайг
Пасутся мирно табуны,
И бродят, людям не вредя,
Гиены, барсы и медведь;
Здесь птицы стаями живут;
Здесь тень прохладная, плоды
И запах благовонных трав
Пленяют чувство. Посмотри,
Густою сенью, как шатром,
Смоковница покрыла нас.
Мы амры свежие плоды
Едим, и джамбы сочный плод
Чудесно освежает нас.
С одних деревьев каплет мед,
С других прозрачною струей
Сочится масло. На скале
Попарно карлики сидят
С смышленым видом; на лугу
Резвятся нимфы. Посмотри,
Как низвергается, дробясь
О камни и кипя, ручей!
Прохладный ветер из долин
Несет нам запахи цветов,
О, ненаглядная, кого
Все это не пленит! Всю жизнь
С тобой и братом я готов
В лесу чудесном провести».
.............
И в этом лесу они втроем – Рама, Сита и его непобедимый брат – построили себе хижину и стали мирно жить.
Тут обрывается первая нить поэмы. Оставив в лесной хижине своего главного героя, автор по примеру беллетристов нашего времени возвращается назад, к оставленным Рамою царю Дазарату и его матери Кавзалье.
Однажды, зарыдав, царю
Кавзалья стала говорить:
«О царь! Ты кроток, милосерд,
Со всеми ласков и за то
Тремя мирами восхвален.
Скажи мне, лучший из царей,
Неужто сыновья твои
И Сита смогут перенесть
Опасности глухих лесов?
О ненаглядная моя,
О Сита нежная! В дому
Своих родителей росла
Ты беззаботно, а теперь
Должна в изгнаньи испытать
И зной, и стужу. Дома ты
Вкушала лучшие из блюд,
А ныне дикие плоды
И дикий рис должна ты есть.
Ты прежде услаждала слух
Игрой и пеньем, а теперь
Должна свирепым голосам
Голодных хищников внимать.
Где Рама? Где теперь сидит
Мой сын, на руку опершись?
.................
дивлюсь, что мердце у меня
не разорвалось до сих пор
на тысячу частей. Скажи,
о царь, за что ты погубил
возлюбленных моих детей?»
.................
Удрученный горестными ламентациями своей жены и не зная, что ему делать, и за что обрушилось на него такое тяжелое испытанье, царь вспоминает грех своей молодости. И вот, по трафарету почти всех западноевропейских романов XVII века между двумя основными нитями рассказа вплетается дополнительная, третья нить в виде пояснительного, самостоятельного рассказа одного их действующих лиц. Царь начинает так:
«Я юношею был, а ты
Девицей. Чудная пора
Дождей обильных. Вместе с тем – 
Забав и радостей моих
Настала. Солнце отошло
К стране, где царством мертвецов
Владеет Яма. Летний зной,
Берущий влагу от земли,
Остыл. Явились облака.
Лягушка, чатака, павлин
Резвились всюду. Стаи птиц,
Омытых влагою небес,
Качались, сидя на ветвях,
Во влажном воздухе. Гора
От ливня, павшего из туч,
Блистала, как морская зыбь;
И воды из ущелий гор,
Сметая по пути траву
И листья, наподобье змей,
Стекали сотнями ручьев
В долину. Чудная пора.
И вот тогда-то, захватив
Свой лук и стрелы, я пошел
Для упражненья юных сил
Вдоль Сараю-реки. В лесу
Надеялся и подстеречь
Слона иль буйвола, когда
В ночное время подойдут
Они к реке на водопой
И я услышал в темноте,
Куда мой взор не проникал,
Какой-то шум; я натянул
Тетиву и уверен был,
Что меткая стрела пронзит
Лесного зверя. Но едва
Стрела с тетивы сорвалась,
Раздался крик:
«О горе, кто
Пустил в подвижника стрелу?
Кого обидел я? За что
Мне рану нанесли? К реке
Пришел я зачерпнуть воды;
Я безоружен, нет на мне
Доспехов; дикие плоды
Мне служат пищей. Почему
С оружьем стерегут меня?
Кому понадобилась смерть
Подвижника?............
Затем описывается подробно, как пустынник умер, сказавши Дазарату, что теперь погибнут его престарелые родители, для которых он шел зачерпнуть воду. Дазарат пошел их напоить. Описывается новая сентиментально-драматическая сцена в духе западноевропейских романов XVIII и начала XIX веков, в конце которой старец пустынник говорит Дазарату, что и ему придется испытать такое же горе, чтоб искупить свой невольный грех.
На этом вставной рассказ кончается и действие опять подходит к первой основной нити.
Так тосковал и плакал царь
И с дрожью в теле продолжал:
«Кавзалья, руку мне подай,
Не вижу более тебя.
О если б Рама здесь стоял,
Счастливый, молодым царем,
И руку подал мне, тогда
Мне захотелось бы продлить
Остаток дней моих. За что
Страданью я обрек его?
Случалось, изгонял отец
Дурного сына, но ведь сын
За это проклинал отца;
А Рама даже не роптал.
Мне гложет сердце эта мысль.
Кавзалия, глаза мои
Уже не видят ничего.........
О Рама! Дорогой мой сын,
Смиритель горя моего,
Где ты?.. Сумитра, подойди
Ко мне, ты добрая жена...
Кейкея, прочь! Ты – злой мой враг!
Ты – гибель дома моего!»
Так в тяжких муках вопиял
И умер старый государь.........
К дальнейшему рассказу, как и у беллетристов XIX века, проведен узорный мостик из описания природы, которым начинается XII глава.
И ночь прошла, сменился мрак
Сияньем утренних лучей.
И возвестили новый день
Глашатаи и хор певцов.
Проснулись птицы; щебет их
Наполнил воздух. И к царю
Вошли прислужницы, неся
Питье обычное, сандал
И воды в чашах золотых
Для омовенья. Над землей
Взошло уж солнце; между тем
Не пробуждался государь.
Служанки ближе подошли,
Но царь не двигаясь лежал,
И охватила их боязнь,
Что умер Дазарат. Как вихрь
Колышет слабую траву,
Так эта мысль их потрясла,
И громкие стенанья их
Подали роковую весть
Живущим во дворце. Пришли
Две младшие жены царя
И с воплями:
«О государь,
Наш повелитель, властелин!»
Упали на пол. Этот шум
От сна Кавзалью пробудил.
Недвижно перед ней супруг –
Очаг остывший, океан
Без влаги, солнце без лучей –
На ложе смерти почивал.
Коснувшись головы его,
Она, к Кейкее обратясь,
Воскликнула:
«Теперь живи
И царством наслаждайся: царь,
Жестокосердая, тебе
Не станет более мешать!
В(изгнанье сын мой, в небе муж;
Нет в жизни больше мне утех;
Я беззащитна. Жизнь меня
Не может больше привлекать.
И с прахом мужа своего
Найду конец свой на костре!»
Окончив этим трагическим финалом начальную часть своего рассказа, автор начинает вплетать в ее конец новую нить, переносясь в далекий от Айоции город Раджа-гриху, где, будто бы, живет у дяди, ничего не подозревая, сын Кейкеи Фарата, ради которого произошла вся эта трагедия, и видит ужасный сон, который пересказывает приближенным:
«Я видел в эту ночь отца,
Без царских знаков и одежд,
Он на крутой горе стоял,
И были волосы его
Всклокочены. С вершины он
В болото мутное упал.
И в масло превратилась вдруг
Вода. Отец со смехом стал
Из горсти пить его, потом
Он погрузился в глубину.
И вновь увидел я отца:
В одежде красной и венке
На колеснице он стоял;
Ослы везли его на юг,
И усмехаясь перед ним
Шла великанша. Я боюсь,
Чтоб не постигла смерть царя.
Кому приснится человек
Ослом везомый, вскоре тот
Увидит дым его костра.
Меня тревожит этот сон,
И я сегодня не могу
Ни шуток ваших, ни игры
Достойно оценить. Уста
Мои смыкает скорбь, и грудь
Предчувствий тягостных полна».......
И вот в этот самый миг приходят к нему послы его матери звать его назад. Они и сами еще не знают печального конца и говорят ему, что все благополучно, но им запрещено сообщать ему, что он уже назначен там царем.
Он спешит что есть сил, приезжает на шестой день и поражен печальным видом города. Он спешит к матери, узнает от нее самой, что она сделала для него и в негодовании проклинает ее и убегает от нее. Начинается  новая патетическая сцена.
В то время собрались в дворце
Советники. От их лица
Сумантра Фарате сказал:
«Был царь дороже нам отца,
Он в мире праведных почил;
В изгнанье первенец царя.
Наследник трона ныне – ты.
О князь, владычество прими,
Чтоб государство без главы
Не рушилось от тяжких смут.
.......................
и автор вплетает сюда монолог совсем в духе знаменитого французского ультра-роялистического романиста виконта Шатобриана (1769 – 1848) или нашего историографа Карамзина (1766 – 1826). Вот эта замечательная речь почти целиком.
В стране, где государя нет,
Властитель тучи громовой
Сухие нивы не поит
Небесною росой. Там сын
Не подчиняется отцу,
Жена – супругу своему.
В стране, где государя нет,
Бесплодны нивы; нет людей,
Чтоб строить храмы, насаждать
Сады и рощи; нет жрецов
Для приношенья жертв. Там нет
Веселых праздников и игр;
Не собирается толпа
У стихотворца; мудрецы
Для поучения людей
По рощам не ведут бесед.
В стране, где государя нет,
Не ходят девушки в сады
Для развлечений и забав
В нарядах дорогих; мужья
Не возят в колесницах жен;
...................
В стране, где государя нет,
Пастух, богатый селянин
Не могут дома при дверях
Открытых мирно отдыхать.
Не может развозить купец
Своих товаров дорогих
По безопасному пути
.....................
В стране, где государя нет,
Не упражняются стрелки
Для битв, не слышен свист их стрел,
Нет храбрых войск, чтоб охранять
Границы царства. Как стада
Не могут быть без пастухов,
Так государства – без царей!
В стране, где государя нет,
Не может собственности быть;
Там пожирал бы брата брат,
Как рыба рыбу. Власть царя
Страшит злодея; перед ней
Склоняется покорно он.
Как глаз за телом, государь –
Блюститель правды и добра –
Следит за царством. Был бы мир
В вражду и смуту погружен,
Когда б властители-цари
Порядка не хранили в нем.
Ну, подумайте только, читатель, какое монархическое настроение было у индийских поэтов более трех тысяч лет тому назад! И как опоздали наш Карамзин и французский Шатобриан совершенно с такой же идеологией в начале XIX века! Поистине, человечество вопреки всему органическому и даже неорганическому миру не совершенствовалось за последние три тысячи лет, а только впадало в декаданс! И как не досмотрел этого Дарвин, производя человека от обезьяны!
Мне кажется, что тут я и мог бы закончить с торжеством мои доказательства, что Рамаяна писана не ранее как в век Шатобрикана, и может быть под его влиянием, если она открыта при его жизни и во французских колониях Индии, но для цельности моей критики прослежу рассказ до конца.
Рыцарски настроенный принц не внемлет этим убеждениям и твердо отвечает:
«Отцовской воле вопреки,
Я царства не могу принять.
Коварной матери моей
Я дерзких замыслов не знал.
В изгнанье братьев дорогих
И Ситы не виновен я.
Презрен, кто в сердце не хранит
Учения священных книг,
Не повинуется богам,
Не чтит родителей. Презрен,
Кто портит книгу мудреца,
Прилежно писанную им;
Презрен беспечный государь,
Который подданных своих
Не защищает, хоть берет
С доходов их шестую часть;
И подданный, который злом
За благо воздает царю.........
Издревле первенец у нас
В роду наследовал престол,
И было б недостойно вас
На царство избирать меня.
Сберите войско; поспешим
За Рамой в лес. Вернем его
Домой, как пламя на очаг.
Немедля вы должны скопать
Неровности, засыпать рвы,
И приготовить торный путь,
Чтоб Рама, царственный герой,
Торжественно по нем пошел!»
И радостный народ вскричал:
«Благословение тебе,
Царевич доблестный, что ты
По справедливости престол
Желаешь Раме уступить!»
...........................
Благородный царевич Фарата и его подданные идут передать царство Раме, но благородный Рама, чтобы исполнить волю своего государя-отца, говорит им:
«Не царь ли подданным пример
В добре и худе? Добрый нрав
И верность слову своему
Должны присущи быть царям.
Весь мир на верности стоит;
На ней достоинство и власть
Царей покоится; она
Единый вечный государь
Вселенной; только от нее
Исходит к людям благодать.
Воистину, разумен тот,
Кто чтит ее превыше благ
Земных и жизни: от богов
И предков он получит мзду.
Обету моего отца
Останусь верен я; с пути,
Ведущего в небесный мир
К отцу, вовеки не сойду.
И ты достойным сыном будь,
Кейкеи строго не суди;
Заботы нежных матерей,
Их бескорыстная любовь
К дитяти слабому ничем
Не награждаются. Отбыв
Положенный изгнанья срок,
Я снова в город возвращусь
И царство от тебя приму.
Исполним наш сыновий долг!....»
Его уговаривает даже сам пришедший к нему брамин, но он и его не слушает. И как старший сын и естественный наследник назначает Фарату царем на 15 лет, а сам остается со своею женой Ситою в пустыне, чтобы исполнить слово, сказанное государем своим отцом. Так оканчивается знаменитая песнь о Раме.
Но ведь это же, читатель, форменная апология монархической власти, уместная лишь тогда, когда в ее божественном происхождении начались сомнения! Это – поэма контрреволюционного периода, возможная только после французской революции, а не за три тысячи лет до нее! На то же самое указывает и ее плавный, выработанный слог и типичная для первой четверти XIX века конституция скелетного романа со вставным повествованием от лица одного из ее героев.
Как могли критики и сами переводчики не досмотреть этого? Не в детство же они впали?
Нам говорят, что эта поэма-роман написана в Индии... Пусть будет так. Мы прибавим от себя только, что это было не в древней, а уже во французско-британской Индии, и притом объиндившимся европейцем или объевропеившемся индусом, накануне того, как знаменитый индийский санскритолог, князь Раджендралал Митра (1824 – 1891), получив европейское образование, начал со страстью коллекционировать индусские сказания и современные ему рукописи на санскритском языке, что, вероятно, дало начало огромному количество подлогов, в которых теперь необходимо разобраться, проследив условия каждого открытия. А на только что разработанном нами Рамаяне мы прямо можем поставить как на коробке с консервами штемпель:
MADE IN FRENCH INDIA.

46

Глава VIII
Наль и Дамаянти
(Образчик скелетного романа европейского типа, попавший в Индусскую Мага-Барату)

.

Лишь в первой половине XIX века немецкий ориенталист Христиан Лассен (1800—1876 г.) положил основание филологическому изучению существовавшей в его время индусской литературы, сразу же отнеся ее в глубокую древность. А до него  о ней ходили в Европе лишь «восточные сказки» в духе «1001 ночи», да обрушилась сразу, как гора на голову, индийская национальная эпопея Мага-Барата в 220.000 стихов в 18 книгах, нашедшая себе провозвестителя в лице датчанина Joren Sornsen в Копенгагене, выпустившего о нем обширный труд в 1843 году, а полное издание ее оригинала появилось лишь в 1861 году, и уже из Европы распространилось по Индии, оставив за собою как тень немецкий перевод Риккерта.
Ее основное содержание — борьба двух династий Куру и Пуру и поражение последних. А из вставных эпизодов, которые носят характер уже европейского влияния и конструкции , особенно прославилась среди европейцев поэма «Наль и Дамаянти».
Рассмотрим сначала ее.
«По вычислению ученых видно, — говорит В. Н. Маракуев в предисловии к своей «Народной библиотеке», допущенной в 1893 году министром народного просвещения в библиотеки средних учебных заведений, — что рассказ Наль и Дамаянти написан, по крайней мере три тысячи лет назад».
Я беру это нарочно по изданию, допущенному в библиотеки учебных заведений, из которых получаются наши первые сведения, когда мы не имеем еще возможности относиться к ним критически и воспринимаем всякое сообщение на веру. На веру, конечно, было принято здесь всеми учащимися и то, что о времени этой книги произведены какие-то «ученые вычисления», вроде моих астрономических, которые и установили точно ее время.
А между тем в ней нет никакой опоры не только для астрономических, но даже и для каких-либо схематических вычислений, вроде теории вероятностей, и с точки зрения эволюции человеческо-художественной литературы надлежащее время ее написания решительно не может быть отнесено даже и в средние века, а скорее всего к тому периоду, когда и в Индию проник уже вместе с европейцами печатный станок. Это прежде всего фантастический роман, позвоночного типа с двумя переплетающимися нитями рассказа, роман более сложный, чем отдельные сказки, составляющие сборник «Тысяча и одна ночь», относимый к XII—XV веку нашей эры.
Написанные на языке Корана сказки «Тысячи и одной ночи» связаны между собой только тем, что их рассказывает одну за другой та же самая фантазерка-Шехерезада.
А роман «Наль и Дамаянти» уже совсем скелетного типа и вложенный в уста Шехерезады был бы самым лучшим, даже исключительным во всем сборнике, а потому и время его не ранее начала XVIII века, если не позже.
Посудите сами. Вот, например, его первая глава, которую я предпочитаю дать не в стихотворном переводе Жуковского, где гекзаметр с перебоями, по-моему ослабляет впечатление, а как раз в прозаическом изложении Маракуевского издания, одобренного бывшим министром народного просвещения для библиотек средних учебных заведений бывшей Русской империи.
.
Из Главы I
Золотой Гусь

«Давно-давно в Индии жил-был могущественный царь, по имени Бима. Всего у него было вдоволь; одного только у него не хватало: не было детей. Тогда он произнес перед богами великий обет и они даровали ему трех прекрасных сыновей и дочь. Дочь, названная Дамаянти, умом и красотой была много лучше своих братьев. Красивее ее нельзя было тогда найти нигде, и слава о ней разнеслась по всей земле. Среди красавиц-девушек, своих подруг, она была похожа на лучезарное небесное светило дня, которое победоносно сияет среди темных туч.
В это самое время в другом государстве Индии жил молодой князь Наль. Он славился всеми добродетелями, которые украшают благородного юношу. Как Дамаянти среди девушек, так и Наль среди молодых людей и мужчин отличался своим умом и красотой, и слава о нем гремела и близко, и далеко. Случилось так, что они оба слышали друг про друга, удивлялись друг другу и в сердцах обоих зародилась, наконец, искренняя любовь, несмотря на то, что они оба не видались еще ни разу.
Однажды Наль, думая о Дамаянти, прогуливался по роще. Вдруг он заметил под цветущим миртовым кустом стадо чудных гусей: туловище, грудь и шея их блестели, как золото. Тихо подкрался к ним князь и поймал одного за золотое крыло. Но гусь взмолился человеческим голосом:
— Не убивай меня, князь, я тебе за это сослужу службу, я замолвлю за тебя у Дамаянти словечко, и она тогда будет думать только о тебе одном!
Наль, услыхав такие слова, очень обрадовался и тотчас отпустил золотого гуся. Гусь быстро полетел, оглашая воздух своими громкими криками, и скоро догнал свое стадо, и все они  полетели в царство Видарбу сказать обещанное прекрасной Дамаянти.
В это время вместе с подругами гуляла по зеленому лугу. Все они плели венки, забавлялись разными играми, когда стая гусей пронеслась по воздуху. Девушки были поражены, видя таких чудных птиц. И удивление их еще более увеличилось, когда прелестные птицы спустились на луг недалеко от них и разбежались по лугу по разным направлениям. Подруги царевны побежали за ними. Дамаянти тоже побежала за одной птицей, которая завлекла ее далеко от подруг. Наконец, птица остановилась и сказала ей:
— Дамаянти, теперь мы одни, и я могу сообщить тебе, что у меня на душе. Слыхала ли ты про молодого князя Наля, который царствует в Нишадском царстве? На всей земле нет другого такого красавца. Как далеко распространяет солнце свое сияние, так сияет слава о нем. Он умен, мудр и силен, все дурное он умеет укрощать: и дурных людей в своем государстве, и дурные страсти у себя в груди. Народ смотрит на него с благоговением, враги произносят его имя со страхом. Все военные искусства ему знакомы. Никто не умеет так хорошо обращаться с мечом, стрелами и копьем, как он. Верь мне, нам многое приходилось видеть и на земли, и в раю, но нигде мы не нашли мужа, которого можно было бы сравнить с ним. Прелестная Дамаянти, как ты — жемчужина дев, так Наль — венец мужчин. У тебя не будет ни в чем недостатка, и ты испытаешь неземное счастье, если он будет твоим мужем!
Вся побледнев от любви, Дамаянти отвечала:
— Скажи то же и Налю обо мне!
— Это будет исполнено, — сказал гусь, и быстро полетел, а за ним полетели и остальные гуси.
Задумчивая возвратилась Дамаянти во дворец, не сказавши ни слова никому из подруг о том, что она слышала от золотого гуся.»
Смотрите сами, читатель, как рассказ здесь дважды перебрасывается из одного государства в другое, от Наля к Дамаянти по схеме современных нам фантастических романов?
А вот и третья нить, вплетающаяся в эту литературную конструкцию, чтобы сразу переплестись с обоими первыми при встрече Наля с Дамаянти.
.
Из главы II
Наль, вестник богов

«Как прежде Дамаянти была весела, так теперь она стала грустна. Постоянно думая о божественном юноше, она отреклась от всего, что некогда радовало ее сердце. Подруги ее были очень огорчены, когда заметили, что румянец исчез с ее щек, и они решились обратить внимание царя на эту перемену. Долго раздумывал царь, чтобы как-нибудь развеселить дочь. Наконец, он придумал созвать князей на пир из всех соседних государств. Ему казалось, что такой праздник , может быть, хоть немного развеселит его дочь. Он думал даже на этом пиру предложить Дамаянти выбрать себе  в супруги одного из князей. Он разослал по разным царствам гонцов, которые так должны были сказать князьям:
— Идите, герои, на выбор вас в женихи Дамаянти! Тот, кого она добровольно выберет себе в мужья, поверьте, получит наипрекраснейшую!
Отовсюду понаехало множество царей и царевичей, каждый с желанием и надеждою в сердце сделаться супругом Дамаянти.
Одни ехали на конях с золотою сбруею, другие на отборных слонах. Что за украшения виднелись там и сям на царях, князьях и их свите! Бима, отец Дамаянти, всех принимал гостеприимно и день ото дня устраивал им различные пиры.
Именно в это самое время, когда на земле были приглашены князья, на небе в сад небожителей вошел благочестивый пророк Нарада. Индра, бог света, принял его милостиво и сказал пророку:
— Сын мой, возвести мне, что теперь творится на земле? Должно быть, что-нибудь неладно, так как вот уже целые неужели никто из павших в бою воинов не вошел в мои чертоги.
— Причину этого я сейчас тебе разъясню, — сказал благочестивый Нарада. — Теперь забыты блестящие оружия, так как Бима пригласил всех князей земли на смотрины, и нет ни одного, который не желал бы овладеть Дамаянти, жемчужиной света!
Когда благочестивый Нарада сказал это богу воздуха, подошли к нему три другие божества: Агни, Варуна и Яма. Они вместе с Индрою управляли миром. Агни был владыка пылающего огня, Варуна повелевал водами, а Яма поддерживал основание земли (отмечу, что для индуса было бы не нужно это разъяснение).
После того, как Нарада еще более расхвалил им Дамаянти, четыре небожителя решили спуститься на землю и принять личное участие в смотринах при дворе Бимы. Они тотчас пустились в дорогу на колесницах, в которые были запряжены быстрые кони. Огромная свита окружала их. С быстротою молнии помчались они по воздуху. Близ города, в который они направлялись, они увидали Наля, шедшего по дороге. Его красота пленила богов. Они спустились к нему. Благочестивый трепет объял Наля, он скрестил на груди руки и потупил взоры.
Тогда небожители обратились к нему с такой речью:
— Герой Наль, хочешь ли ты оказать нам услугу? Иди от нас послом!
Приподняв свои взоры, Наль отвечал:
— Да, небожители, я готов все исполнить. Но поведайте мне, кто вы такие, и кому я должен передать о вас!
Тогда Индра сказал:
— Знай, мы бессмертные боги. Мы сошли на землю затем, чтобы принять участие в смотринах Дамаянти, потому что нам сказали, что она жемчужина дев на земле. Я — Индра, властитель над воздухом, вот — Агни, владыка огня, этот — Варуна, повелитель над водами, а тот — Яма, господин земли (опять ненужное для индуса разъяснение). Будь нашим послом, отправляйся к девушке и скажи:
«Боги стихий, властители мира: Индра, Агни, Варуна и Ям пришли смотреть себе невесту, поэтому оставь смертных и выбери себе одного из богов».
Ужас овладел Налем, когда он услыхал такие слова, и, весь побледнев, он сказал:
— Боги, ужели вы не избавите меня от такого трудного поручения? Я сам собирался идти туда и выбрать себе Дамаянти в невесты. Молю вас, избавьте! Сжальтесь надо мною!
— Нет, — возразили боги, — ты должен идти! Разве ты не с радостью сказал: «исполню»? Поди же и сделай то, что обещал!
На это Наль сказал:
— Как я могу пойти к царевне, чтобы возвестить ей ваши слова?
— Мы так сделаем, что тебя никто не задержит, — отвечал Индра. — Завтра же утром ты должен вернуться сюда и дать нм ответ.
С этими словами боги снова поднялись на небо, а Наль с сокрушенным сердцем отправился в город».
И вот все три нити рассказа переплелись. Наль и все боги идут свататься к Дамаянти.
.
Из главы III
Наль и Дамаянти

«Когда Наль пришел ко дворцу Дамаянти, боги сделали так, что он внезапно очутился посреди залы, в которой была Дамаянти со своими подругами. Сначала здесь его никто не заметил, и он беспрепятственно мог рассмотреть Дамаянти. Еще красивее показалась она ему теперь, и ему еще более захотелось сделаться ее мужем.
Но он вспомнил обещание, данное богам и дал себе слово сдержать его. И в это самое время девицы его увидали. Они повскакали во свих мест. От удивления и изумления они не могли даже вымолвить слова. Они его приняли за одного из богов: так красив он был. Восхваляя его в своих сердцах, они сначала обступили его кругом; потом выступила Дамаянти и с улыбкой на устах сказала:
— Кто ты, красавец? Как ты мог пройти в нашу обитель, никем не замеченный? Как ты проник сюда, когда все двери заперты? Наверное, ты один из богов, когда ты смог сделать это. Это доказывает и твой божественный вид.
Наль возразил на это:
—Не бог я, прекрасная, но вестник богов, которые послали меня к тебе сватом. Индра, Агни, Варуна и Яма желают владеть тобою. Выбирай себе одного из них в супруги. Это они дали мне возможность пройти сюда, так что меня никто не заметил. Решайся, прекрасная! Делай, что находишь для себя подходящим!
Дамаянти, со смиренным сердцем, сначала вознесла молитвы к богам, потом, покрасневши, сказала:
— Между всеми князьями неба и земли ты, Наль, мне более всех нравишься! О тебе я думала всегда, и наяву, и во сне. Проси у меня, чего хочешь. Все мое имущество пусть будет твоим. Сердце подсказывает мне эти слова. И горе мне, если после этого признания ты оставишь меня в пренебрежении. Тогда смерть пусть будет моим жребием, так как женщина не может перенести, если ее оттолкнет любимый человек, которому она сама первая сделала признание в любви.
На это ей отвечал Наль:
— Подумай, прекрасная Дамаянти, что ты делаешь! Тебя желают боги, а ты предпочитаешь смертного себе в супруги. Высокие создатели мира, по поручению которых я пришел, — такие высокие властители, что я не стою пыли с их ног. Погибель грозит тому, кто идет против них. Подумай об этом, Дамаянти! Ты спасешь и меня, если выберешь одного из бессмертных. Как прекрасно будет тебе там, в небесных садах! Какие драгоценности, какие одеяния будут тебя там украшать! Не отклоняй счастья от себя, которое не удавалось еще ни одной смертной! Подумай, Дамаянти, Агни — владыка, простерший на огромное пространство небесный свод, посреди которого носится земля; он дает жизнь и свет всем существам без исключения. Яма — владыка, пред посохом которого все чтут правду. Индра — великий бог-владыка; он с жемчужными кудрями покоится на висящих в воздухе волнах; Варуна дает каждому созданию его место и собирает людские души на суд.  Вот такие четыре божества сватаются за тебя! Какая смертная стала бы тут медлить своим выбором?
Тут глаза Дамаянти покрылись слезами, и она сквозь слезы сказала:
— Ах, я готова чтить их, молиться им, высоким святым богам. Тебя же, о Наль, я хочу любить. Тебя я хочу здесь, на земле избрать своим супругом!
Как затрепетало сердце у благородного князя, когда он услыхал такие слова! Сердце подстрекало его обнять Дамаянти и назвать ее перед целым светом своею. Но, помня о своем обещании богам, он удержался и растроганным голосом сказал:
— Как посмел бы я, пришедший послом от богов, говорить в свою пользу? Я стою здесь, исполняя святое поручение. Когда наступит мой час действовать, тогда, поверь, красавица, я сумею действовать за себя!
Тогда очи прекрасной Дамаянти, омраченные слезами, снова прояснились и она стыдливо сказала:
— Благороднейший из князей, я обдумала, что я должна сделать, чтобы боги не прогневались на тебя. Они, как и ты, прекрасный, должны будут вместе с другими князьями явиться ко мне на смотрины! Тогда я в присутствии всех и выберу тебя своим супругом!
Когда Дамаянти это сказала, Наль простился с ней и, незамеченный, вышел из дворца и пришел в назначенное ему богами место и рассказал им, что случилось».
.
Из главы VI
Выбор супруга

.
И в этой главе все три нити рассказа остаются переплетенными друг с другом.

«Наконец настал день, назначенный царем Бимою для выбора супруга. Князья, разукрашенные драгоценными каменьями, храбрые как львы, съезжались отовсюду: величественно проходя через длинную залу, украшенную колоннами, они отправлялись в самую большую залу дворца и размещались там на драгоценных подушках, расположенных вокруг всей залы.
— Где можно найти подобное собрание! — сказал с сияющим от радости лицом Бима. — Приведите же теперь Дамаянти, чтобы она избрала себе супруга по желанию.
Немного спустя распахнулись настежь золотые двери и вошла скромная дева, вся покрытая жемчугами и другими драгоценными каменьями, в прекрасном одеянии, но красотою своею она затмевала все. С ее приходом, казалось, словно вся зала стала светлее. Все были так пленены Дамаянти, что не могли оторвать глаз от нее. Теперь всякий князь еще более хотел получить ее руку, многие даже только при одном взгляде на нее лишались рассудка.
Когда вестник вызвал князей, Дамаянти увидела пять совершенно одинаковых лиц. Все они были, до капли воды, похожи на Наля. Что ей было делать? Страх напал на нее. Кто из них был князь Наль? Тут она вспомнила, что ей говорили священники еще в детстве, и тщательно осмотревши подошедших к ней, заметила на них божественные признаки. Не зная, как тут поступить, она, скрестивши на груди руки, смиренно взмолилась в богам:
— Вам, небожители, известно, что возвестил мне тогда золотой гусь о князе Нале. Я еще тогда избрала его себе в супруги и поклялась быть ему всегда верной. Вам известно, что сознательно я никогда не переступала ваших заповедей. Вам известно также, что я вошла сюда в залу с клятвою на устах только его избрать себе в супруги. Сотворите же так, о всесильные боги, чтобы я могла его узнать для того, чтобы исполнилось и мое желание, и мое обещание!
Когда боги узнали о такой преданности, верности и душевной чистоте, они решились исполнить ее сердечное желание. Они вдруг приняли свой вид, и она заметила их, возносящимися на небо. Небесное сияние окружало богов, от них не падало никакой тени, и неувядаемые венки украшали их главы. Теперь она увидела и Наля в числе прочих женихов. Покрасневши, подошла она к нему и, дотронувшись, по обычаю той страны, до полы его одеяния, возложила на его плечи венок из свежих цветов.
Заиграла музыка.
— Слава! — воскликнули священники и боги.
Наль, взявши за руки всю дрожавшую от блаженства деву, сказал:
— Так как ты сама избрала меня, смертного, в присутствии богов, то знай, что пока душа моя не покинет меня, я буду всегда с тобою, всегда буду любить тебя. Твое и мое счастье теперь уже нераздельны.
Тут, в присутствии всех Наль обнял Дамаянти, как свою невесту. Воздевши очи к небу, она заметила там богов и, опустившись на колени, помолилась им.
Свадьба счастливцев была отпразднована как нельзя лучше. Все князья одарили новобрачных, боги же подарили им прекраснейшие дары. Наль получил четыре небесных милостыни: от бога воздуха — способность проходить везде свободно; от бога огня — способность видеть скрытые огни и по одному своему желанию зажигать во всякое время огонь; от бога земли — силу твердой поступи и искусство приготовлять кушанья, наконец, от морского бога — власть над водой.
Пир кончился. Боги отправились в свое жилище, князья оставили город и поехали в свои государства, чтобы снова там править.
Немного дней оставались новобрачные в отечестве Дамаянти. Скоро Наль уехал со своей возлюбленной в свое государство. Счастливо прожили они свои блаженные дни, составляя счастье своего народа».
Прежний наивный автор и кончил бы этим свой рассказ. Три первоначальные нити романа соединились  к общему удовольствию. Влюбленная Дамаянти предпочла своего возлюбленного богам. Но для нового автора это значило бы слишком скоро закончить роман. И вот он, как и всякий творец скелетного романа, был несомненно единоличным писателем, а не собирателем суставчатой эпопеи из отдельных сказаний, — вплетает еще новую нить в свое как бы законченное повествование: рассказ о злом духе — индийском Сатане — Кали, который встретив отвергнутых невестою Наля богов, обиделся за бессмертных и решил отомстить ей за это.
И эта новая нить вплетается в рассказ сначала как бы самостоятельно. Автор как бы забывает на время счастливых супругов, дает им время вырастить даже прелестных детей. Он занимается исключительно попытками злого духа соблазнить его сводного брата Пушкару вызвать Наля на игру в кости, в которой обещает ему в нескольких снах непрекращающийся выигрыш вплоть до получения всего царства Наля. Наконец он преуспевает в этом, и опять переплетаются три нити рассказа: нить о Нале, нить о Дамаянти, нить о Пушкаре. Дамаянти со страхом следит за азартной игрой, где счастье неизменно преследует Наля.
«Он проигрывал уже все свои деньги, имущество, одеяния, оружие, лошадей, дворцы, но чем более счастье от него отвращалось, тем больше разгоралась в нем страсть. На жену, умолявшую его взглядами и ласковыми словами, он не обращал никакого внимания. Он делал все большие и большие ставки, надеясь как-нибудь одним счастливым метанием вернуть весь проигрыш! Пушкара выигрывал все более и более.
Слух о его неудачной игре быстро распространился по городу, и советники в испуге пришли к воротам дворца, прося, чтобы их любимый князь вышел к ним.
Слуги доложили Дамаянти:
— Советники города и многие горожане стоят у ворот и требуют аудиенции у князя, о горе которого они сокрушаются сердцем. Дамаянти подошла к Налю и возвестила ему это.
— Прими советников, — просила она его. — Их привела сюда любовь и привязанность к тебе!
Наль ничего не отвечал ей и продолжал играть. После долгих часов ожидания советники опять удалились.
— Горе нам! — сказали они с сокрушенным сердцем. — Он уже более не князь нам!
Так прошел весь день  в игре. Наль старался от возбуждения найти себе успокоение на соей постели, но не мог его найти, потому что Кали постоянно нашептывал ему:
— Позор тебе, если ты не отыграешь завтра того, что ты вчера проиграл своему сводному брату! Пока ты не отыграешься, не слушайся ни голоса своей жены, ни голоса своего народа».
Следующий день прошел так же, как и предшествовавший ему. Пушкара постоянно выигрывал. Так шла игра в продолжении нескольких недель.
«Когда Дамаянти увидала, что ее супруг стоял на краю пропасти, она созвала всех советников и ввела их к играющему Налю. С грустным лицом, с скрещенными на груди руками и опущенными головами, стояли они, когда Дамаянти подошла к мужу и доложила о приходе советников. Наль даже не посмотрел ни на супругу, ни на советников, но продолжал играть. Маститые сановники со страхом и ужасом оставили его дом. Когда Дамаянти узнала, что супруг ее обречен безвозвратно погибели, она сказала про себя:
— Я делила с ним счастие, поэтому я хочу делить также и несчастие, которое вскоре обрушится на него. Только детей нужно спасти!
Слезы лились из глаз ее, когда она сказала своей кормилице:
— Ступай, Вритазена, позови мне Налева кучера!
Варшнея, искусный кучер, тотчас явился и Дамаянти сквозь слезы сказала ему:
— Ты, который до сих пор был всегда верен нашему дому, окажи нам теперь последнюю услугу! Ты видишь, князь проиграл почти все свое государство, осталась только я с детьми, да ты, его кучер, с упряжью и колесницею. Так как, наверное, мой супруг одержим теперь злым духом, то спаси наших детей ради него и ради меня. Возьми их в колесницу и поезжай, что есть духу, вместе с ними к моим родителям. Ты и сам можешь остаться там, или, если тебе не понравится жить у них, переходи к другому господину.
Кучер спросил об этом у царских советников:
— Что мне делать?
Они отвечали ему:
— Делай, что велит тебе царица.
Тогда кучер велел своим подначальным запречь лошадей в колесницу. Дамаянти прижала детей к своей груди и сквозь слезы сказала:
— Милые, помните всегда о богах и исполняйте их заповеди!
Кучер посадил плачущих детей в колесницу и умчался с ними.
Едва возница скрылся из виду за ближайшими горами, Наль в последний раз бросил кости и проиграл сводному брату все свое государство.
Тогда Пушкара сказал ему с колкой усмешкой:
— Если тебе еще охота играть, скажи, что ты поставишь на кости. Ты теперь все проиграл мне, только Дамаянти осталась у тебя. Ставь и ее.
Эти слова, словно молния, поразили Наля.
Содрогнувшись от ужаса, он простоял с минуту неподвижно, как столб. Он почувствовал, что как будто сердце его разорвалось надвое. Он передал все свои украшения брату. Надел простое платье и, глубоко пораженный горем, вышел из царского дворца, сопровождаемый одною Дамаянти».
Трогательно рассказывается, как они удалились от города и стали искать ягоды и рыть коренья. Снова вплетается для освежения интереса фантастический эпизод. Наль увидал вдруг двух золотистых птичек, которые сидели на земле и, казалось, спали.
— Вот если бы мне удалось поймать вас, — сказал он про себя.
Он снял с себя одеяние и поспешно накинул его на них. Но птички, к его удивлению, вырвались оттуда и закричали ему:
— Мы кости, безумец, которые до тех пор не могли успокоиться, пока ты не потерял последнего своего имущества!
С этими словами они полетели прочь и исчезли за ближайшими деревьями.
Тогда Наль сказал своей супруге:
— Дамаянти! Видишь тех, которые лишили меня моего государства, которые устроили так,  что никто не давал нам пристанища, они опять прилетели сюда, чтобы отнять у меня последнее мое имущество. Выслушай от меня одно слово! Ты, великодушная, одна последовала за мною, когда я обнищал. Вот тут две дороги. Эта дорога налево ведет к рощам святых отшельников, а эта, направо, ведет в твое отечество. Там ты когда-то жила в счастье и довольстве, да и теперь, если ты вернешься туда, твои родители примут тебя с радостью. Так расстанемся здесь, чтобы твое горе, приключившееся по моей вине, наконец, могло бы окончиться!
Побледневши, отвечала на это Дамаянти со слезами:
— Сердце мое готово надорваться, когда я только подумаю о том, что ты говоришь. Ты хочешь отстранить от себя свою жену! Ты все потерял, тебя терзают всякого рода несчастия, — и я вдруг расстанусь с тобою! Ты еще не знаешь, несчастный, что в горе и нужде никто не сможет облегчить так сердце, как верная жена!
— Знаю, моя милая,  моя великодушная, знаю, — возразил Наль. — Я не хотел тебя покидать, нет, я хотел только предложить тебе идти туда, где бы тебе жилось лучше, чем у меня. С тобою расстаться! Нет, я скорее готов буду расстаться с жизнью!
— Так зачем же ты указал мне дорогу в мое отечество, если ты не хотел расстаться со мною?
Обнявши его, она воскликнула:
— Свет моей жизни! Не покидай меня! Не отвергай от себя ту, которая тебя любит больше, чем самое себя. Ты, клянусь тебе, стал бы себя ненавидеть, если бы расстался со мною! Если я делила с тобою все радости, я хочу также делить с тобою и горе. Если ты мне указываешь на мое отечество, то сопровождай меня туда. Мой отец с радостью примет тебя и будет тебе другом и спасителем!
— Я вполне уверен, милая, —, возразил Наль, — что твой отец разделит со мною свои владения. Но, Несмотря на это, я, как человек нищий и бесприютный, туда не пойду. Вспомни о том, как я явился туда на смотрины и в каком виде я должен теперь идти туда. Легче уж погибнуть мне в моем несчастии. Лучше будем скитаться по горам и по долинам и будем питаться тем, что пошлют нам боги.
Добрая, непорочная Дамаянти прикрыла супруга половиной своего одеяния, и так они оба продолжали свой путь.
Само собой понятно, что на этом месте автору было уже невозможно окончить рассказ и он придумывает следующий выход, посвятив ему VIII  главу.
.
Из главы VIII
Хижина в лесу

К вечеру Наль и Дамаянти достигли хижины, стоявшей в уединении в густой чаще леса, и здесь они расположились отдохнуть и заснули. Но Наль скоро проснулся: он вспомнил, в каком он теперь несчастье; он вспомнил, что лишился царства по своей вине, что ему пришлось навсегда расстаться со своими друзьями и что его супруга по его вине стала такой же, как он, несчастной. Ум его помутился, и он подумал, что гораздо лучше будет покончить с собою, чем влачить долее такую жалкую жизнь. Он взглянул на свою супругу, и жаль ему стало ее.
«Пока ты будешь со мною, — подумал он, — несчастье тебя не оставит, а разлучившись со мною, ты еще можешь быть счастливою».
Чем более он размышлял, тем более им овладевала мысль покинуть свою жену.
«Она, божественно-прекрасная, пройдет безопасно чрез несчастия и никакая вражья рука не осмелится коснуться ее непорочности! Везде, во всем белом свете, ей будет много лучше, чем со мною!»
«Решивши расстаться, он отправился было в дорогу, но тут он вспомнил, что на нем нет одежды, и он хотел взять половину платья Дамаянти. Как ему сделать это, чтобы не разбудить жены? Ища, чем бы отрезать половину ее платья, он вдруг увидал возле себя в хижине ржавый меч. Он поднял его, отрезал половину ее платья, кое-как покрылся им и, обезумев от горя, побежал прочь. Потом скоро вернулся и, ломая себе руки, говорил сквозь слезы:
— Вот та, которой не трогали ни солнце, ни ветер, краса молодая, услада моей жизни. Она лежит теперь здесь на жесткой земле, полунагая, покинутая своим мужем. Что она должна будет почувствовать, когда проснется и увидит, что она одна, или когда будет проходить лесом, в котором так много всяких диких зверей! Милосердные боги, во власти которых находятся все! Защитите ее неповинную и сотворите, чтобы она безопасно достигла обитаемой страны!
Ослепленный злым Кали, Наль опять оставил Дамаянти. Но несколько раз он возвращался в нерешительности к ней. Наконец, совсем обезумев, убежал он в пустыню, и там, изнеможенный, упал без чувств».
На этом критическом месте автор по примеру всех романистов XIX века сразу расплетает общую нить рассказа о Нале и Дамаянти на две частные нити и как бы забыв о Нале, переходит к Дамаянти. Мы видим, что роман тут из фантастически-авантюристического, какими были все романы даже и в средние века, вплоть до Дон-Кихота, написанного Сервантесом уже в конце XV века в испанской темнице, перешел в психологический, того сентиментального типа, каким писали в конце XVIII века в Европе.
«На рассвете, — говорит автор, — Дамаянти проснулась. Робко озираясь кругом, она искала своего мужа, но его нигде не было. Она звала его по имени, но не последовало никакого ответа. Полная беспокойства, встала она и вдруг заметила, что у ней не хватает половины платья. Мысль, что он ее покинул, так на нее подействовала, что в продолжении нескольких минут она, бледная, как смерть, стояла на месте неподвижно, как мраморная статуя. Потом надежда снова проникла к ней в сердце и шептала ей:
«Он здесь, недалеко, ты скоро увидишь его!»
Она снова стала звать его, уходя то в ту, то в другую сторону:
— Где ты, Наль, где ты? Я умру, если ты меня оставил, если ты мне изменил! Милый, если ты еще здесь, в лесу, и слышишь мое моление, сжалься надо мною, вернись назад! Неужели ты забыл, что ты мне обещал на смотринах? Неужели вечные боги не слышали твоей клятвы, боги, пред которыми не скрыто ни одно дело? Супруг мой, возлюбленный мой! Если какая вражья сила причинила тебе зло, не заставь хоть меня, неповинную, страдать за это! Но может быть, ты только шутишь? Ты, может быть, спрятался здесь поблизости, чтобы пошутить со мною? Выйди, мой милый!… Неужели тебя соблазнил изменить жене какой-нибудь злой дух! Но тогда мне придется скорбеть не о себе, я буду скорбеть и жалеть тебя, мой милый! Как проживешь ты один без меня! Как ужаснешься ты, когда вернутся к тебе память и рассудок!
Так говорила Дамаянти, горько плача и блуждая все далее и далее в густом лесу. Не раз она падала без чувств и приходила в себя, снова начинала плакать и звать своего супруга».
Но автор все же не реалист, и не может обойтись без чудесного. Главной литературой, на которой он был воспитан, все же были фантастические сказки, господствовавшие вплоть до XIX века даже и в Европе.
«Вдруг на нее, — говорит он, — из чащи леса накинулась огромная змея, которая, быстро обвившись кругом ее тела, притянула ее к дереву.
— Наль, дорогой, спаси меня! Спаси свою жену! Не дай мне погибнуть, иначе ты лишишься той, которая тебя любит более всех на свете!
Ее голос услыхал охотник, проходивший случайно через лес. Он кинулся спасать ее, и меткой стрелой сразу умертвил змею. Дамаянти встала и в трогательных словах поблагодарила его за спасение своей жизни. Он же, заметив ее красоту, возымел мысль взять ее себе в жены, и сказал:
— Прекрасная, пойдем в мой дом и будь в нем у меня госпожою.
— Это не может быть: я замужем. У меня есть муж, и другого я иметь не желаю! За спасенье моей жизни да благословят тебя боги!
С этими словами Дамаянти повернулась и пошла от него в сторону. Охотник же, полный желания овладеть этою красивою женщиной, закричал:
— Если ты добровольно не последуешь за мною, я уведу тебя насильно!
И он бросился за ней. Дамаянти, увидав, что он преследует ее, опустилась на колени и, воздев руки к небу, стала молить всех богов о защите, и охотник, словно пораженный молнией, упал замертво на землю, а Дамаянти побежала в чащу леса».
Мы видим, как роман из психологического здесь снова перешел в фантастический, но и теперь не без примеси аллегории, как в сказках Андерсена, приспособленных более для взрослых, чем для детей.
После долгих блужданий по пустынному лесу Дамаянти дошла, наконец, до горы, вершина которой поднималась чуть ли не до облаков, откуда, между прочим видно, что автор писал в холмистой равнине и никогда не видал гор вроде Гималаев, уходящих за облака. Он очевидно даже и не слыхал о таких, а если и слыхал, то не верил в их существование, иначе он и свою гору приподнял бы до заоблачных высот.
«— Приветствую тебя! — говорила ей Дамаянти. — Ты, достигающая вершиной самого неба, можешь видеть кругом на далекое пространство. Скажи, не видала ли ты моего супруга? Если бы я стояла на твоей вершине, я увидала бы его, как бы далеко он ни был! Но если ты его и не видишь, ты знаешь дорогу, по которой он идет, пещеру, которая его укрывает. Сжалься надо мною, скажи, где могу я найти его, лучшего из людей, которого ослепил злой дух!
Бедная Дамаянти осталась без ответа. Со слезами на глазах стояла и смотрела она на гору, вершина которой была озарена золотыми лучами солнца. Тут, невзначай, она взглянула в сторону, — перед ней стоял страшный тигр. Зверь остановился, глаза его блестели от кровожадности каким-то страшным блеском.
Дамаянти бросилась перед ним на колени и, простерши к нему руки, сказала:
— Сердце этой горы — холодный камень. Может быть, в тебе, о владыка лесов, живет сострадание! Я — Дамаянти, ищущая своего супруга. Если ты его видел, скажи, где я могу его найти. Но если и в тебе нет жалости, убей меня и прекрати таким образом мои страдания! О, сжалься надо мною!
Но и тигр, сжалившийся над ее глубоким горем, и не зная, что ей ответить, исчез. Дамаянти снова осталась одна».
Продолжая рассказ далее, автор показывает, что он не чужд уже и поэтического описания красот природы: опять черта совершенно еще чуждая действительно старинным сказаниям, не умевшим еще ставить свои описания человеческих поступков на фон окружающей их природы.
«Дамаянти пошла далее. Во многих местах лес был так част, что она только с великим трудом могла пробираться вперед. На третий день она увидела сквозь чащу деревьев открытое поле и, выйдя на него, невдалеке заметила рощу. Подойдя к ней ближе, она увидала множество прекраснейших деревьев. Одни из них были в цвету, другие были отягчены плодами. Повсюду слышалось громкое пение птиц. Дамаянти вошла в рощу и заметила там тенистые дорожки. Тут возле светлого, журчащего ручейка паслись антилопы, там, под тенистыми ветвями дерев, прыгали легкие серны и прекрасными глазами смотрели с изумлением на приближающуюся Дамаянти».
Наконец, она заметила благочестивых отшельников, стекшихся сюда из разных земель.
Они встретили Дамаянти, по гекзаметрическому переводу Жуковского, такими словами:
«— Кто ты, краса неземная? Чего желаешь ты? Нас светлый
Образ твой всех изумил. Успокойся у нас и открой нам
Кто ты? Богиня лесов или полей, иль потоков? На то им
Тихо вздохнув, Дамаянти сказала в ответ: не богиня
Я ни лесов, ни полей, а смертная я Дамаянти».
Она рассказывает им свои приключения, и они ее утешают, предсказывая, что она еще увидит Наля, а потом все кругом нее исчезает, как мираж. Она идет далее по прежнему лесу и находит в нем волшебное дерево Туруслан и просит его казать ей Наля, а когда дерево ничего ей не ответило, поручает ему по крайней мере приютить его в своих ветвях, если он сюда придет. Потом она встретила караван купцов на лошадях и слонах и последовала за ними. На караван нападают ночью дикие слоны, они с ревом истаптывают большую часть людей и животных, и убегают, а оставшиеся заподозревают, что это навлекла на них под видом Дамаянти злая эльфа и хотят ее убить. Она прячется от них, и издали крадучись за караваном, достигает Города Шедди, где ее увидела с балкона тамошняя царица и, сразу почувствовав к ней симпатию, сделала ее подругой своей дочери Сунанды.
Здесь автор, опять руководясь основным приемом новейших европейских романистов, прерывает нить своего рассказа о приключениях Дамаянти и, возвращаясь назад, подбирает брошенную им нить рассказа о Нале. Вот как начинается она по Жуковскому:
«Наль, столь жестоко покинув свою Дамаянти, прискорбен
Сумрачно шел по пустыне и сам, как пустыня, с собою
В горе расстаться желал. И когда раскаленное солнце
Зноем пронзало его, он ему говорил: не за то ли
Солнце, так жжешь ты меня, что оставил свою Дамаянти?
Раз подошел он к ручью, но в воде увидавши свой образ,
С ужасом кинулся прочь. Если б только я мог разлучиться
С этим лицом, чтобы быть и себе и другим незнакомым! —
Так он воскликнул и в лес побежал и внезапно увидел
Пламя… не пламя в лесу, а средь пламени лес и оттуда
Жалобный голос к нему вопиял: «О, придешь ли, придешь ли
С мукой твоею, к моей, ты, о Наль Благодатный
Будь мой спаситель и будешь ты мною спасенным!»
Наль вопрошает: «Откуда исходит твой голос? Чего ты
Хочешь, и где ты, и кто ты?» — «Я здесь, я в огне, благородный
Наль! Будь настолько бесстрашен, чтоб твердой ногою
В пламя вступить и дойти до меня!» — «Ничего не страшусь я
Кроме себя самого, как покинул свою Дамаянти!»
.
Отвечает ему Наль и прямо идет в огненный лес. Пламя подымалось вокруг него со всех сторон. Оно лилось из глубоких трещин земли, вырастало в виде всевозможных ветвистых деревьев, с густо сплетенными огненными сучьями. Вся земля была покрыта, как травою, бесчисленными маленькими огоньками.
В самом пылу огненного леса Наль вдруг увидел змея, который лежал на огромном камне. Пламя выходило из его рта, и его пестрые щиты пылали яркими огнями. И змей сказал:
— Князь Наль, ты видишь перед собой змеиного царя, которому подвластны все змеи на свете. На мне лежит проклятие благочестивого отшельника Нерады, почему я и нахожусь в страшном мучении. Как было дело, я тебе сейчас расскажу, а ты пока потерпи очищающий огонь, который больше причинит муки поселившемуся в тебе демону Кали, чем тебе самому!»
И вот здесь автор, желая усложнить свой роман, поступает совершенно так же, как и все беллетристы эпохи Возрождения и даже романисты начала XIX века.
Он вставляет, как орнамент в стену дома, совершенно самостоятельный рассказ горящего царя змей о его приключениях, добавляя этим еще прибавочную нить в сплетение двух основных нитей — нити о Нале и нити о Дамаянти, проходящих сквозь весь роман. Вот эта орнаментивная вставка, составляющая целую главу.

47

«Благочестивый отшельник Нерада развел прекрасный сад. Там были прохладные гроты, ручейки, деревья, кустарники, цветы и разные безвредные звери. Поэтому из всей породы змей туда допускались только такие, которые питались росою и ягодами.
Раз случилось, что одна змейка, подстрекаемая любопытством, влезла на дерево. Оттуда она перелезла на другое дерево, и тут случайно ей попалось на глаза маленькое птичье гнездышко; змейка приподняла головку и увидала в гнездышке маленькое голубенькое яичко. Приняв яичко за каплю росы, змейка хотела слизать ее. Но едва она дотронулась до него, скорлупка треснула и яичко разлилось. Змейка в испуге хотела было бежать, но в эту самую минуту прилетела хозяйка гнезда. Увидавши, что случилось, несчастная птичка подняла жалостные крики. Она полетела прямо к Нераде и пожаловалась ему на свое горе. Нерада тотчас же отправился для того, чтобы убить змейку, но ей удалось убежать оттуда и прийти под мою защиту. Отшельник пришел ко мне и стал требовать, чтобы я выдала ему змейку. Я охотно бы отказал ему совсем, но не посмел сделать этого, и сказал:
— Если мой подчиненный провинился, то я и сам могу наказать его.
На это Нерада возразил:
— Хорошо! Накажи преступницу. Завтра, на страх всем прожорливым змеям, желаю я ее видеть повешенною на самом видном месте, в саду на заборе. А через три дня она должна быть снята и брошена в огнь.
Затем благочестивый отшельник оставил меня. Я страшно был огорчен и раздосадован, что должен буду убить мою любимую змейку. Она была очень смышленая, проворная и ловкая. Она прежде всех других змеек успевала мне приносить известия. Когда она жалобно взглянула, мне пришла благая мысль, и я сказал:
— Тебе остается только выйти из своей шкурки, иначе ничего нельзя сделать.
Змейка не заставила повторять себе этого во второй раз, в один миг вылезла из своей шкурки и уползла. Я позвал двух больших змей и сказал:
— Возьмите эту шкурку и повесьте на самом видном месте на заборе!
Змеи мне возразили:
— Не заметит ли Нерада наш обман?
А я сказал:
— Сделайте, что вам приказываю: через три дня он подумает, что солнце и ветер иссушили тело змейки.
Змеи взяли и повесили шкурку, как им было приказано. Я же в душе радовался, что мне удалось обмануть отшельника. Это так бы и прошло, если бы злая птичка, с которой случилось это несчастье, не прилетела отомстить змейке за свое горе. Она хотела выклевать у нее глаза, и когда она заметила обман, тотчас полетела к отшельнику и пропела ему:
— Змеиный царь надул тебя! Он повесил только ее шкурку!
В это время я лежал, греясь на солнце на этом же самом месте, где ты видишь меня теперь. Никого из стражи на этот раз не было, и меня никто не предупредил о приходе Нерады. Вдруг я слышу, что кто-то меня зовет, посмотрел и увидал пред собой самое Нераду. Он был страшно разгневан и сила его взора лишила меня всякой возможности двигаться. Нерада сказал мне:
— За твой обман ты сам прими наказание вместо змейки. Лежи и мучайся здесь в жутком огне. Ты будешь сбрасывать шкуру за шкурой, и муки твои прекратятся только тогда, когда явится кто-нибудь, угнетенный горем, который пожелает переменить внешний вид своего тела, и осмелится на твой призыв проникнуть в пламя, которое тебя окружает. Но он также должен терпеть жар огня, пока ты ему будешь рассказывать о твоем несчастии. Когда все это случится, тогда прекратятся твои мучния, а он, которому ты обязан будешь своим спасением, через год после этого освободится от своей печали. Но для того, чтобы ты знал, кто может тебя спасти, я скажу, как зовут этого человека. Его зовут Налем».
.
Из главы XVII
Превращение

«— Когда Нерада проговорил это, — сказал змеиный царь, — он ушел; я же, приколдованный к этому месту,  остался на нем лежать. Из земли начали выходить с треском огненные язычки; они поднимались все выше и выше и превращались одни в огненные кустарники, другие в огненные деревья. Описывать ли тебе мои мучения? Ты сам ведь чувствуешь их теперь. От боли я свертывался, но жар опять растягивал меня. Ты только недавно стоишь в огне, и то едва выносишь его. Подумай же, сколько пришлось перенести мне, который пролежал на этом камне четырнадцать лет! Я измерял время, выкликая ежечасно твое имя. Все время я знал все до мельчайших подробностей, что с тобой делалось. Мои подданные каждый день отправляли ко мне по одному вестнику, который приносил мне весть о тебе, и затем умирали от жара и огня. Вот видишь, это все — шкурки вестников, которые охотно жертвовали своею жизнью для меня, как своего царя. Наконец, я узнал о твоем скитании по лесу. Ну, теперь ты здесь! Благословляю, Наль, и тебя, и твой приход! Вы неси меня из этого огненного моря на твоем пальце!
Наль протянул указательный палец правой руки и змей, вспрыгнув, повис на нем, как кольцо. Наль поспешил выйти с ним из огненного леса, который тотчас же исчез, не оставив после себя ни малейшего следа.
Теперь змеиный царь стал развертываться с пальца Наля, становясь все длиннее и длиннее. Наконец, он лежал на земле во весь рост, длинный и тонкий.
— Последуй за мной! — сказал змей, и быстро направился к ручью, который еще недавно служил для Наля зеркалом. В один миг выпил змей всю воду и сделался теперь так длинен и толст, как Наль никогда еще не видал ни одной змеи.
— Теперь, Наль, тебе осталось сделать мне последнее одолжение, — сказал змей. — Пересчитай мне зубы: мне хочется знать, не сломался ли у меня какой-нибудь или не выпал ли, когда я, будучи в огне, от боли сжимал челюсти.
Наль приблизился и начал считать. Когда он насчитал до восьмого зуба, змей Каркатака укусил его и крикнул:
— Взгляни на блестящий щит на моей шее!
Но лишь только Наль увидал в его блестящем щите свое изображение, как он заметил, что стал принимать новый вид. Достаточно было пяти минут, чтобы Наль преобразился в совсем другого, безобразного человека.
Тогда змеиный царь сказал:
— Теперь твое желание исполнено: тебя никто не узнает. Ступай к царю Ритуперну, который превосходит всех на свете в искусстве считать и метать кости, и скажи ему: «Я, Вагука, правитель коней». Если спросит он, много ли ты можешь проехать, скажи: «Сто миль в один день». Тогда он станет нанимать тебя, чтобы научиться у тебя искусству править колесницами. Научи его этому искусству, но только с тем условием, если он согласится научить тебя искусству счета и метанья костей. Знай ты прежде это искусство, ты не проиграл бы своего царства своему сводному брату. Если ты переймешь это искусство от Ритуперна, то горе твое исчезнет, как ночь перед утром. Когда же в конце концов ты будешь иметь возможность обнять свою жену и детей, то взгляни на мой щит!
С этими словами он дал Налю блестящий щит со своей шеи и исчез.
Расставшись со змеем, Наль отправился к царю Ритуперну, чтобы наняться у него в кучера. Здесь он нашел также Варшнею, который в продолжении многих лет был его кучером и которому Дамаянти поручила отвезти своих детей. Варшнея даже и не подозревал, что новый конюший, которого звали Вагукой, был его прежний господин.
По вечерам Наль, убравши лошадей, садился в уединенном месте и пел там все одну и ту же печальную песнь:
«Где светлоокая
Ты одинокая,
Странствуешь ныне?
Зноем и холодом,
Жаждой и голодом
В дикой пустыне
Ты изнуренная,
Ты обнаженная,
Вдовствуя бродишь.
Где утешение,
В чем утоление
Скорби находишь?»
Так он пел. Раз Варшнея спросил его:
— Что это за песня?
Вагука отвечал:
— Я знал одного человека, которому жилось очень хорошо, но он скоро стал сумасбродом. Он проиграл свое царство, покинул свою супругу, лучше и красивее которой не было никого на свете. Долго он скитался по земле, мучимый страшным несчастием. Он часто певал эту песню, и вот я от него-то и перенял ее».
Здесь автор снова, не хуже Дюма-отец или Дюма-сына, обрывает нить своего повествования о Нале и поднимает  для продолжения брошенную перед этим нить повествования о Дамаянти.
«Когда до царя Бимы дошла весть, что Наль проиграл свое царство и отправился вместе с Дамаянти скитаться по лесам, он созвал браминов и сказал:
— Отыщите мне Дамаянти и Наля. Кто приведет мне обоих, тому обещаю тысячу отборных быков и большой участок земли. Кто если и не приведет, но только узнает, где они находятся, тот получит тысячу быков.
Тотчас брамины отправились по всем направлениям разыскивать Наля и Дамаянти.
Долгое время все их поиски оставались тщетными. Но случайно один из браминов, Судева, попал в город Шедди. Там в это время справлялся какой-то праздник. Рядом с царской дочерью он заметил высокую, стройную женщину, облаченную в траурное платье. Присматриваясь, он признал в ней дочь своего царя, но она ему показалась подобной солнцу без сияния. В сердечной радости он сказал про себя:
— О, потускневший драгоценный камень! Я питаю надежду, что ты снова засияешь своим прежним блеском, как некогда в день смотрин.
Он подошел к ней, печальный от сильного горя, и начал говорить:
—Здравствуй, роза Видарбы! Я — Судева, брамин оттуда. По повелению твоего отца Бимы я пошел тебя искать. Твои все живут благополучно. Но горе по тебе всех их сокрушило, поэтому сотни браминов посланы твоим отцом во все страны света, чтобы найти тебя. Мне удалось тебя найти, и я хочу  принести богам за это благодарственные жертвы!
Когда Дамаянти услыхала о своих родных — об отце, матери, детях и братьях — она залилась слезами и стала расспрашивать о них брамина. Сунанда, услыхав о чем говорила Дамаянти с брамином, побежала к своей матери и рассказала ей все, что она слышала и видела. Царица же, выслушав свою дочь, сказала:
— Если все это так, как ты рассказываешь, то выходит, значит, что мы приняли к себе очень близкую родственницу, дочь моей сестры. Она отправилась туда, где разговаривала Дамаянти с брамином и, обратившись к последнему, стала расспрашивать:
—Расскажи мне о ней, что знаешь! Кто она и какого рода? Чья дочь? Чья жена? Какая судьба разлучила ее со своими? По чему ты узнал ее?
Усевшись рядом с царицей, брамин рассказал по порядку всю историю Наля и Дамаянти до их побега, потом он рассказал, как печальная весть дошла до царя Бимы, который разослал сотни браминов для того, чтобы разыскать Наля и Дамаянти, и так окончил свой рассказ:
— И мен пришлось тоже немало пространствовать до тех пор, когда к своему счастью я достиг этого города. Здесь я увидал прекрасную Дамаянти, и с первого взгляда узнал ее: нигде на свете нет другой, столь прекрасной душой и телом, да к тому же у нее есть примета: под густыми кудрями на лбу у нее скрыта звезда, которая заметна только для нас, служителей Брамы.
Тогда Сунанда, подошедши к Дамаянти, сдернула с нее покрывало и ярко, как тучу пронзивший месяц, блеснула оттуда звезда благодати. Увидав это, Сунанда припала к Дамаянти, и обе они, плача вместе, и от радости, и от горя, лежали друг у друга в объятиях. Со слезами на глазах приблизилась к ним царица-мать и обняла Дамаянти. Они все трое стояли рыдая, не будучи в силах вымолвить слова. Наконец, царица сказала:
— Привет тебе, прекрасная Дмаянти, ты дочь моей родно сестры. Наш отец был могучий владыка Судамана. Твоя мать отдана была замуж за Биму, меня же взял себе в супруги Виравагу. Я видела тебя еще когда ты была ребенком, и мы с твоей матерью гостили в Дазааре. Оставайся у меня, я буду любить тебя, как свою дочь!
Дамаянти возразила:
— До сих пор я жила у тебя без нужды, не встречая никакого горя, но мне будет веселее в Видарбе с родным отцом и с родною матерью. Поэтому, доверши свои благодеяния, дай мне средство возвратиться в Видарбу, мне ужасно хочется видеть своих милых детей!
Желание Дамаянти было исполнено и через несколько дней она уже была на пути к своей родине.
Счастливо доехала Дамаянти в Видарбу. Отец так был счастлив и рад приезду дочери, что, принесши благодарность богам и одаривши всех браминов, сказал Судеве:
— Тысячу отборных быков и большой участок земля обещал я тому, кто найдет мне Дамаянти и ее супруга. Хотя ты вернул мне только одну Дамаянти, но ты все-таки получишь весь подарок.
На другой день Дамаянти сказала матери:
— Если ты хочешь сохранить мне жизнь, поспеши возвратить мне моего прекрасного Наля.
Со слезами на глазах рассказала царица своему супругу, что Дамаянти тоскует по своем супруге.
Царь Бима опять вызывает браминов и говорит им:
— Кто отыщет мне Наля, тот получит такой же дар, какой получил Судева.
Брамины, тотчас приготовившись в дорогу, пришли все к Дамаянти, чтобы услышать ее повеления, и она сказала:
— Где бы вы ни были, куда бы вы ни пришли, везде повторяйте эти слова:
«Где ты, игрок? И куда убежал ты в украденном платье,
В лесе покинув жену? А она, почерневши от зноя,
В скудной одежде, тобою обрезанной, ждет, чтобы обратно
К ней ты пришел. По тебе лишь тоскует она и ни разу
Сна не вкусила с тех пор, как себе на погибель заснула
В темном лесу, где ее ты безжалостно бросил».
Говоря эти слова, внимательно смотрите на лица тех, перед кем вы будете говорить. Кто узнает тогда Наля по изменению его лица, пусть, не говоря ему ни слова об этом, придет и возвестит мне.
И вот брамины отправились в путь искать Наля.
Через несколько месяцев один из них по имени Парнада, вернулся в Видарбу и пришел к Дамаянти:
— Повсюду проискав Наля безуспешно, я пришел, наконец, в Айоду к царю Ритуперну. В его присутствии и в присутствии придворных я произнес заповеданные тобой слова. Но никто ничем не отозвался на них. Когда же я выходил из царских покоев, мне попался навстречу царский конюх Вагука. Он небольшого роста, у него короткие руки. Он может в один день проехать сто миль. Вздыхая, осмотрелся он кругом и когда увидал, что никого поблизости не было, заливаясь горькими слезами, сказал:
— Это Дамаянти вспоминает своего супруга, как он был лишен последнего платья и как он переносит тяжкое горе. Она никогда не станет сердиться!
Сказав это, конюх удалился, а я, расспросив слуг, кто он был, тотчас отправился в обратный путь.
Вся в слезах, Дамаянти бросилась к матери и сказала:
— Матушка, мне выпало счастье, я узнала, где Наль. Сжалься над своей дочерью и помоги увидеться с ним.
Мать призвала Судеву и так заговорила с ним:
— Судева, ты привел мне мою дочь и я избираю тебя привести к Дамаянти ее супруга Наля. Он, видишь ли, теперь находится у царя Ритуперна кучером. Отправляйся туда и скажи в разговоре между прочим, что царь Бима справляет завтра вторично для своей дочери смотрины, на которые съезжаются всякие князья и царевичи. Если царь спросит, на какой день назначено празднование смотрин, разыграй из себя удивленного и скажи:
— Как, разве тебе ничего не известно? Смотрины будут праздноваться завтра. Если ты хочешь, царь Ритуперн, поспеть туда, тебе нужен будет кучер, который смог бы проехать сто миль в один день. Если царь спросит тебя, откуда тебе это известно, скажи, что сама Дамаянти тебе это сказала.
Когда Судева приехал к царю Ритуперну, он стал рассказывать ему всякие новости и между прочим, как бы невзначай, упомянул и о назначаемых на завтра вторичных смотринах Дамаянти. Как только услыхал это царь Ритуперн, он тотчас вскочил со своего места и стал громко звать кучера Вагуку и ласково сказал ему:
Вагука, теперь настала для тебя пора доказать свое искусство. Если ты сможешь, так отвези меня сегодня в Видарбу: завтра там вторичные смотрины Дамаянти.
Когда Наль услыхал эти слова, ему показалось, что сердце у него как будто разорвалось надвое. Но он с почтением преклонился пред Ритуперном и сказал:
— Хорошо, государь, исполнена будет твоя воля и нынче ты будешь в Видарбе».
Затем рассказывается, как Наль запряг четверню лошадей в коляску, т они поехали. Кони, покрытые пеною, летели как молния.
«Через несколько минут царь сказал:
— Вот видишь ли там вдали дерево? Я скажу тебе сейчас, сколько на нем листьев и плодов. На нем осталось пять миллионов листьев и 2.093 плода, а на землю упало 103 плода и 202 листа.
Наль остановил колесницу, говоря:
— Ты уж извини меня, царь Ритуперн, а я остановлюсь и перечту: то, что ты говоришь, для меня непонятно. Варшнея подержит пока коней.
Ритуперн испугался и сказал:
— Что ты делаешь, Вагука? Ведь мы опоздаем!
— Подожди немного! — возразил Наль, — если тебе нельзя остановиться, так пусть Варшнея едет с тобою вместо меня далее.
Царь, не желая на нынешний день доверяться никому другому, льстя Вагуке, сказал:
— Кто правит лучше тебя! Ты один можешь сделать так, что сегодня еще до захода солнца мы будем в Видарбе.
— Мы и будем там, только сначала дай мне закончить счет, — возразил Наль.
Тогда царь сказал:
— Ну, так сочти по крайней мере только плоды на одной ветке. Их семь ветвей и на каждой по одинаковому числу плодов.
Наль сосчитал плоды на семи ветках и получил в точности число, названное царем. Пораженный удивлением, он сказал:
— Так, государь! Но позволь мне счесть теперь и листья.
Царь в испуге сказал:
— Довольно с тебя одного примера. Ужели ты сомневаешься в моих словах?
— Что же это за искусство? — спросил Наль.
Чтобы поскорее разделаться с этим разговором, царь сказал:
— Я владею, видишь ли, искусством счета и метанья костей.
— Если ты владеешь таким искусством, я могу обменяться с тобою своим искусством езды.
Царю ничего более не оставалось, как посвятить Наля в свое искусство, после чего он сказал:
— Теперь поспеши! Искусство езды ты можешь сообщить мне после путешествия.
И вот, в ту минуту, как Наль научился искусству счета, злой дух, причинивший ему столько несчастья, покинул его. Он бросился от него в ближайшее дерево, листья которого тотчас пожелтели.
С радостным сердцем сел теперь Наль в колесницу, и кони помчались еще быстрее прежнего.
Когда Наль въехал во двор дворца, шум колесницы раздавался так сильно, что слоны и павлины подумали, будто начинается гроза. Слоны подняли свои хоботы, а павлины распустили хвосты.
Шум достиг ушей Дамаянти. Вскочивши с места, она сказала:
— Это Наль, это мой супруг! О, если я сегодня не увижу его, я умру. Если я не буду в твоих объятиях сегодня, я буду в объятиях огня. Я позабыла горе, которое мне пришлось пережить через тебя, я помню одни твои добрые качества, которыми ты всегда меня радовал.
Дамаянти вышла на балкон, чтобы посмотреть на приехавших. Кезина, ее горничная, последовала за ней. Лишь только колесница остановилась, Дамаянти увидала троих, но между ними не заметила Наля.
Варшнея и Наль слезли с колесницы и стали откладывать лошадей, а царь Ритуперн, не оставляя своего места, с удивлением смотрел кругом: нигде не было видно и следов приготовляющегося празднества, а на дворе — ни чужих колесниц, ни чужой прислуги.
Царь Бима вышел приветствовать гостя. Ритуперн, увидав, что царя не сопровождают ни князья, ни брамины, решил, что приглашение, должно быть, было ложное, и поэтому боялся заговорить о нем.
Бима между тем подошел к колеснице, подал ему руку, просил сойти с нее и стал было спрашивать о поводе к этому посещению
Ритуперн отвечал, что он желал только осведомиться о его здоровье и благосостоянии. Бима повел гостя к себе в дом и оказал ему должные почести. Наль между тем отвел лошадей в конюшню, вернулся назад и сел на колесницу.
Тогда Дамаянти сказала своей прислужнице:
— Слушай, Кезина, сходи и проведай, кто там сидит в колеснице в горестном раздумье. Хотя он очень некрасив с виду, но в нем все-таки есть что-то такое, что напоминает мне моего Наля. Говоря с ним, повтори, как будто невзначай, те слова, которые я велела повторять браминам всюду.
Кезина сошла во двор, подошла к колеснице и, поклонившись Налю, сказала:
— Моя госпожа Дамаянти очень желала бы знать, зачем ты приехал сюда с своим государем?
Наль отвечал:
— Господину моему стало известно, что завтра назначены смотрины.
— Скажи мне, — продолжала Кезина, — кто твой товарищ и кто ты сам?
— Его зовут Варшнеей. Когда-то он служил в кучерах у князя Наля, которого потом постигло несчастье, а теперь он служит у царя Ритуперна, к которому и я поступил на службу возницею.
Кезина сказала:
— Не рассказывал ли тебе что-нибудь Вершнея о Нале?
— Нет, отвечал тот.
Прислужница же продолжала:
— Брамины ищут его, разнося повсюду эти слова:
«Где ты, игрок? И куда убежал ты в украденном платье,
В лесе покинув жену? А она, почерневши от зноя,
В скудной одежде, тобою обрезанной, ждет, чтобы обратно
К ней ты пришел. По тебе лишь тоскует она и ни разу
Сна не вкусила с тех пор, как себе на погибель заснула
В темном лесу, где ее ты безжалостно бросил».
С этими словами все терзания с новою силою пробудились в Налевом сердце. Слезы лились из его глаз, и он опустил от горя и голову, и руки.
Кезина поспешила уйти, чтобы обо всем известить свою госпожу».
Остановимся, читатель, здесь немного. Если б автор Наля и Дамаянти не поддался влиянию усвоенной им с детства сказочной литературы, он не ввел бы сюда, конечно, некоторых подробностей, вроде звезды во лбу своей героини или необыкновенных способностей героя, начиная от чудесной езды и кончая рассказанной далее его сказочной способностью наполнять водою пустые сосуды, что уподобляет его, хотя и в слабой степени, евангельскому Христу. Но мы не должны забывать, что беллетристы — не ученые естествоиспытатели, и что вера в чудеса существует и теперь, благодаря фокусам. С этой точки зрения мы и должны рассматривать следующий эпизод.
«Выслушав Кезину, Дамаянти сказала:
— По словам и делам это мой Наль, но по виду не он. Поди, Кезина, разведай дело получше. Притаись где-нибудь вблизи и смотри, что он станет делать. Следи, не откроется ли  в том,  что заметишь, особенной, таинственной силы. Теперь скоро  он будет готовить ужин царю Ритуперну. Не давай ему ни воды, ни огня для этого.
Кезина пошла и, исполнив волю царицы, скоро явилась к ней с своим донесением:
— Никогда еще мне не случалось видеть человека, который творил бы такие чудеса. К низким дверям подойдет, головы не наклонит, двери сами поднимаются кверху. Он только взглянул на пустые сосуды и они  вдруг наполнились водою. Когда же ему не дали огня, он взял небольшой пук соломы, помял его в руках, подул и тотчас запылало яркое пламя. Но последнее чудо изумило меня более всего: он поднял совсем засохший цветок, лежавший в пыли без листьев, взглянул на него, и он стал живой вместо поблекшего.
Дамаянти сказала:
— Это Наль! Все эти дары он получил от богов при бракосочетании.
Дамаянти поспешила к своей матери и сказала:
— Матушка! Вели теперь Вагуке прийти ко мне, я хочу порасспросить его о своем супруге.
Царица исполнила желание своей дочери и Наль был приведен в покои Дамаянти. Когда он увидел свою супругу, он чуть было не лишился чувств. Пред ним молча стояла Дамаянти, одетая в траурное платье. Прелестная даже в скорби, она была ему несказанным упреком. Устремивши на Наля пронзительный взор, она, наконец, сквозь слезы сказала:
— Скажи мне, Вагука, есть ли кроме Наля еще человек, который был бы способен покинуть свою верную жену, последовавшую за ним в изгнание? Ведь выбор был сделан по обоюдному согласию. Я выбрала его себе в мужья, пренебрегши даже богами: боги слышали наши клятвы в неизменной любви. Пред алтарем говорил он: «тебя я отныне буду чтить и любить, защищать и питать, с тобою делить и горе, и радость, богатство и бедность, и все неизменно». Но он все-таки покинул меня, меня, мать его детей! Скажи, Вагука, как мог он это сделать!
От слез Дамаянти не могла говорить дальше.
Тогда Наль отвечал:
— Не твой супруг покинул тебя, не твой супруг проиграл свое царство, все это сделал злой дух Кали. Теперь отвечай и ты, Дамаянти! Сохранила ли ты прежнюю любовь? Сохранила ли верность? Послы от твоего отца странствуют по всему свету и всюду разносят известия, что ты хочешь справлять вторые смотрины.
Услыхав это, Дамаянти, смиренно сложив руки, сказала:
— Наль, мой князь! И ты мог этому поверить? Брамины искали тебя по всей земле. Случайно один из них, Парнад, нашел тебя у Ритуперна в кучерах. Он возвратился, я же послала другого, который должен был рассказать Ритуперну о моих вторых смотринах. Обман этот был употреблен затем, чтобы заманить тебя сюда. Касаясь твоей руки, клянусь тебе: я всегда была верна тебе! Если моя клятв не верна, пусть ветер, свидетель всех человеческих слов и дел, уничтожит во мне жизнь. Пусть солнце, парящее над водами, сделает это. Пусть месяц, верный свидетель ночи, знающий все тайны земные, лишит тогда меня жизни. Пусть и небесные силы, которыми держатся небо и земля, пусть они разлучат мое тело душою, если я не сохранила верности и любви к тебе во всей чистоте!
Едва проговорила это Дамаянти, из воздуха послышался голос, говоривший так:
— Ни делом, ни в мыслях не изменила тебе твоя супруга. Мы боги, от которых ничего не скрыто, мы возвещаем тебе это.
Когда эти слова были сказаны, с неба при звуке воздушных тимпанов упали цветы благовонным дождем.
Радостный трепет объял Наля и, вспомня о змеином царе, он посмотрелся в его зеркальный щиток, и тотчас стал прежним Налем. Дамаянти вскрикнула от счастья и бросилась к немую Наль крепко прижал ее к своей груди.
— Да, сегодня мои вторые смотрины! — воскликнула она. — Тебя, тебя снова избирает твоя Дамаянти! Она и плакала, и смеялась. Счастье и радость обоих были так же велики, как и прежде, в день их бракосочетания.
И двор, и город торжественно справили новый праздник. Все были очень рады, что Наль и Дамаянти снова соединились».
Так все отдельные нити этой хорошо обдуманной романической интриги соединились теперь вместе к общему благополучию. Чтоб завершить роман, оставалось только возвратить счастливой парочке и ее трон. И автор переходит к этому окончательному акту, к которому явно готовил все с самого начала.
«Спустя месяц Наль сказал своему тестю:
— Теперь я хочу попытать счастья, не удастся ли мне вернуть назад свое царство.
Придя к своему сводному брату Пушкарне, он сказал:
— Я приобрел новое имущество и пришел к тебе продолжать игру. Мы покончим одним разом. Знай при этом, что хотя у меня нет царства, я все же ставлю более, чем ты: я ставлю свою супругу Дамаянти. Затем вот еще другое условие: побежденный в костях может вызвать  победителя на поединок.
Пушкарна со смехом отвечал:
— Я давно уже предвидел это. Я давно ждал, что ты поставишь на кости свою Дамаянти. Давай хоть сейчас начнем: мне ужасно хочется обладать твоей супругой. Только ее одной недостает для полноты моего счастья.
Наль, разгневанный его дерзким ответом, чуть было не пронзил Пушкару мечом. Но он превозмог себя и сказал, принужденно смеясь:
— Словами ты ничего не возьмешь, вели-ка лучше принести кости.
Кости принесли, метнули и Пушкара проиграл все.
— Теперь пройдемся на мечах, — вскричал Наль.
Вступили  в бой. Недолго бились; через несколько минут Наль вышиб меч из рук Пушкары.
Пушкара пал на колени и, сложивши руки на груди, умоляя, сказал:
— Прости меня! Царство принадлежит тебе, и жизнь моя в твоих руках.
А Наль ему ответил:
— Встань, Пушкара! Я не сержусь. Не ты лишил меня царства и подверг меня нужде. Это был злой дух, который лишил нас обоих разума. Пусть остается за тобой и жизнь, и город, который я прежде дал тебе. Иди и живи счастливо!»
Таков финал романа: совсем во вкусе французских рыцарских романов.
Ну, посудите же сами, читатель! Могло ли все это быть написано чуть ли не пещерным человеком? Где был литературный вкус, где были глаза, где были уши, где было знакомство с новейшей и средневековой литературой у тех, которые отнесли такой роман за 3000 лет до нашего времени?
Вот, говорят, евангелия писаны под диктовку святого духа… А ведь роман «Наль и Дамаянти» во всех отношениях написан неизмеримо и несравнимо талантливее, чем смог сделать святой дух! В евангелиях еще суставчатое строение, в котором все главы, кроме первой да последней, можно и перетасовать, как колоду карт, ничего не меняя в достоинстве целого рассказа, А здесь уже с самого начала предвиден конец и ни одной главы нельзя переставить на другое место, не попортив всего целого.
«Эта поэма, — говорит А. В. Шлегель, профессор санскрита в Боннском университете, — не уступает никакой из древних или новых в поэтической красоте, в увлекательности изложения страстей, в возвышенной нежности чувств и мыслей. Прелесть ее доступна всякому читателю, молодому и старому, знатоку искусства и необразованному человеку, руководящемуся одним естественным чувством».
Но для Шлегеля, умершего еще в 1845 году, когда все мировоззрение филологов держалось еще, как и геология при Кювье, теории земных катастроф, и новых творческих актов божественного промысла, было бы простительно отнести в допотопную эпоху даже и сочинения Маркса, Энгельса и Ленина. Но допустимо ли это для образованного человека XX века, уже усвоившего эволюционные законы развития всего сложного и высокосовершенного из простого зародыша, существовавшего вначале?
И я опять повторяю: если отдельные рассказы, находящиеся в сборнике «Тысяча и одна ночь» относятся, как говорят сами филологи, к XIV веку нашей эры, то роман «Наль и Дамаянти» не может быть написан ранее, чем в XVIII веке, да и то автором, начитавшимся западно-европейской литературы того времени.

48

Глава IX
БИБЛЕЙСКИЙ СПОР О БОГЕ
Библейская книга Иов, 
как образчик средневековых представлений о боге

.

Как-то раз, в последние годы заточения в Шлиссельбургской крепости, когда нам было разрешено выходить на прогулку по двое вместе, один из моих товарищей (насколько помню, Сергей Иванов) спросил меня:
- В чем сущность дифференциального и интегрального исчисления? Объясни мне в немногих словах так, чтобы я только понял, в чем дело. Что такое бесконечно малые величины, и для чего они служат?
Я подумал и ответил:
- Возьмем, например, минуту времени! Она состоит из бесчисленных мгновений. Если каждое мгновение мы назовем дифференциалом минуты, то каждая минута, как сумма этих своих мгновений, будет их определенный интеграл. Переход от измеримого нами времени к его неизмеримому для нас мгновению есть диференцирование времени, а переход от неизмеримого для нас мгновения к измеримому для нас времени будет его интегрирование из мгновений. Точно также и все другие измеряемые нами величины, например, линии, поверхности, объемы, скорости и так далее, можно рассматривать как сумму своих неизмеримо малых для нас точечных зародышей, т.е. дифференцировать их, а потом получать их обратно путем их суммирования, называемого интегрированием, да и сами эти точечные зародыши или компоненты приходится рассматривать не как абсолютные нули, т.е. отсутствия всякого присутствия, из суммы которых ничего не получишь, а как лишь относительно ничтожные, пренебрежимые при данных нам вычислениях величины того же наименования, которые в свою очередь могут рассматриваться как суммы бесконечного количества других пренебрежимых в сравнении с ними их зародышей, т.е. дифференциалов второго порядка, а эти последние зародыши могут в случае нужды предполагаться состоящими еще из дифференциалов третьего порядка и т.д. А потом из них могут получаться измеримые для нас величины посредством соответствующего числа повторных интегрирований.
- Но к чему же может служить вся эта головоломка? Почему из нее выросли целые курсы высшей математики? Почему говорят, что этим способом можно делать такие вычисления, о каких нельзя даже и мечтать помимо них?
И вот, как я ни думал, но я ничего другого не мог ответить, как сказать ему:
- Для того, чтобы понять, каким образом эта кажущаяся с первого взгляда, действительно ни на что негодная головоломка послужила к легкому решению таких вопросов естествознания и геометрии, к каким нельзя даже и подступить без нее, нет другого средства, как изучить самому курсы диференциального и интегрального исчисления в их чистом и прикладном виде. Всякое объяснение на словах даст тут только призрачное представление.
Мне очень хорошо запомнился этот разговор, потому что после возвращения в мою одиночную камеру он послужил для меня причиной общих размышлений:
- Возможно ли, – думалось мне, составить вообще какое-нибудь представление о любой науке, которую человек не изучил серьезно от начала до конца, а знает только понаслышке или из популярных книжек?
И я пришел к заключению, что всякое такое знание действительно чисто призрачно, а на деле простой самообман, и что таких самообманов в нас много больше, чем думаем мы сами.
Возьмем, например, хоть «Курс всеобщей литературы». Не будем уже вспоминать о том, что там говорится о древности, а подумаем о более к нам близком новом времени. Там мы читаем о Вальтер-Скоте, о Диккенсе, и о Теккерее в Англии, о Мольере и Викторе Гюго во Франции, о Шиллере и Гете – в Германии и т.д. Талантливый и прекрасно владеющий речью автор дает «блестящие характеристики» их творчества, и кажется, что это все так ясно, что даже нет никакой нужды прочитать характеризуемые им книги.
Но вот вам попадают в руки подлинные сочинения любого из знакомых вам лишь по курсу литературы авторов, и вы сейчас же обнаруживаете, что ваше знание их литературного творчества, приобретенное косвенным способом, было призрачное знание, и что несколько типических отрывков, приведенных из их сочинений в хрестоматии, дали бы вам лучше представление, чем самые блестящие характеристики, всегда характеризующие главным образом самого характеризующего, а не характеризуемого им.
Вот почему и в этой моей работе, говоря о древней и средневековой литературе, я нарочно избегаю всяких громких фраз общего характера, обычно пустозвонных, как удар палкой по пустому бочонку, и взамен этого всегда привожу типические отрывки из подлинников. Нет ничего ошибочнее, как думать, что ваш читатель прочитал все то, что прочитали вы сами, и потому с ним можно говорить о любом предмете так, как говорят об общих знакомых.
Так и теперь, приступая к историко-критическому разбору древней беллетристики, я не ограничиваюсь собственными своими выводами, а иллюстрирую их достаточными извлечениями из оригиналов.
Вот книга «Спорщик» (в русской библии – Иов).
Миллионы людей в тех обширных областях земного шара, где распространилось христианство, слыхали от священников об «Иове Многострадальном», но если не читали этого произведения в подлиннике, то составили о нем совершенно призрачное представление. Большинство совершенно убеждено в том, что тут описывается история богатого и знатного человека, который потерял все свое состояние, впал в нищету и болезни, но не пал духом, а только все время говорил: «бог дал, бог взял!», и будто бы за такую его покорность бог возвратил ему все...
А между тем та фраза была сказана лишь раз, а вся книга наполнена именно жалобами на бога. Да и вообще эта большая по средневековому масштабу книга, состоящая из 42 глав, занимающая в издании Британского библейского общества (1882) целых 36 страниц еврейского текста, совсем не биография, а длинные скучные монологи обнищавшего и пораженного проказою человека, и к ним присоединены такие же монологи четырех его друзей, пришедших утешать его. Почти вся книга состоит из их длинных реплик друг другу, подражающих иногда слово в слово жалобным псалмопениям или псалмоподобным восхвалениям бога, причем восхваляют бога как раз собеседники, а Иов, наоборот, жалуется на него. И если б компилятор не соединил все эти монологи в отдельную книгу, приписав один из них преследуемому богом, а другие его друзьям, а прямо поместил бы их в число псалмов, то никто не нашел бы никакого различия их с остальными.
Но этим монологам предшествует в главах 1 и 2 фантастический рассказ о том, как Сатана, придя в приемный день на небо представиться богу-Громовержцу (по-еврейски Йевс, по-латыни Иовис и по-гречески Зевс), вместе с богами-сыновьями предложил богу испытать одного особенно благочестивого человека не заслуженными им бедствиями, и бог охотно согласился на это предложение сатаны.
Затем, все главы от третьей до тридцать седьмой включительно наполнены уже указанными мною псалмопевными полилогами «Спорщика» и его друзей, а на промежутке от тридцать восьмой главы до сорок первой держит свое защитительное слово сам бог-громовержец, налетевший в вихре на собеседников. Он восхваляет сам свое могущество, а потом дает «Спорщику» новых детей вместо уморенных и новое богатство.
Не трудно видеть и конструкцию, и возникновение этого рассказа. В распоряжении компилятора было несколько не вошедших в библию псалмопений, и он соединил их в реплики собеседников. Затем он приделал в виде пролога рассказ о таком печальном для преследуемого дружеском свидании сатаны с богом-отцом в присутствии богов-детей на небе, а в виде эпилога прибавил тоже напоминающее псалом восхваление богом самого себя, и только несколько строк о возмещении им «преследуемому» сторицею всего отнятого у него. Здесь ясно вырисовывается, что библейский «творец мира» имел не одну жену и сына, как в евангелиях, а очень много, как и классический Зевс-Юпитер. И в этом отношении рассказ характеристичен для истории эволюции идеи о боге.
Вот краткие извлечения всего существенного из этого спора.
Переводить всю книгу бесполезно ввиду ее бесконечных повторений на разные лады одного и того же. Но сущность небезынтересна.
.
ПРОЛОГ
.

Был человек на земле Совещаний по имени «Спорщик». Он был непорочен, справедлив, богобоязнен и чужд всего худого. У него родились семь сыновей и три дочери. А скота у него было семь тысяч мелкого, три тысячи верблюдов, пятьсот пар волов и пятьсот пар ослиц, да и прислуги очень много. Он был знатнее всех сынов Востока.
В один день, когда пришли боги-сыновья предстать перед Богом-Отцом, пришел и сатана между ними. Господь сказал сатане:
- Откуда ты пришел?
- Я обходил землю.
- Обратил ли ты внимание на моего Иова? Ведь нет такого, как он, на земле.
- Разве даром Иов боится Бога? – спросил сатана. – Не ты ли оградил его дом, и все, что у него? Но ты коснись всего, что у него, и наверно он отречется от тебя.
Господь сказал сатане:
- Все, что у него, в твоей руке, только не простирай руки на него самого.
И вот, в один день приходит вестник к Иову и говорит:
- Напали Савеяне и взяли твоих волов и ослиц, а сторожей поразили мечом, и спасся только я один, чтобы известить тебя.
Еще не кончил этот, как приходит другой и рассказывает:
- Огонь божий пал с неба. Спалил он овец твоих, а из сторожей спасся только я один, чтобы известить тебя.
Еще этот говорил, как приходит третий и рассказывает:
- Халдеи расположились тремя отрядами и взяли твоих верблюдов, а сторожей поразили мечом; спасся только я один, чтобы известить тебя.
Пока этот говорил, приходит еще четвертый и говорит:
- Сыновья твои и дочери твои обедали и пили вино в доме твоего первородного брата. И вот, поднялся ветер великий со стороны пустыни, обхватил четыре угла дома, он упал на отроков и они умерли.
Встал Иов, разодрал свою верхнюю одежду, остриг голову, пал на землю, поклонился и сказал:
- Наг я вышел из чрева матери моей и наг возвращусь туда. Господь дал и господь взял; да будет имя господне благословенно.
И вот, снова в один день, когда пришли боги сыновья предстать перед богом-отцом, пришел и сатана между ними представиться ему. Бог сказал сатане:
- Откуда ты пришел?
- Я обходил землю, - снова ответил он.
- Обратил ли ты внимание свое на раба моего Иова? Ведь нет такого, как он, на земле. Он и доселе тверд в непорочности своей, а ты возбуждал меня против него, чтобы погубить безвинно.
Сатана отвечал господу:
- За жизнь свою человек отдаст все, что есть у него. Но простри руку твою и коснись плоти его, тогда наверно и Иов отречется от тебя.
И снова сказал бог сатане:
- Вот, он в руке твоей, только жизнь его береги.
И отошел сатана от лица божия и поразил Иова лютою проказою от подошвы ноги его по самое темя.
Взял Иов черепицу, чтобы скоблить себя ею, сидя в пепле. И говорила ему жена его:
- Ты все еще тверд в непорочности твоей? Отрекись от бога и умри.
Но он сказал ей:
- Ты говоришь, как какая-нибудь из безрассудных. Разве одно доброе будем мы принимать от бога, а злого не будем принимать?
И не согрешил Иов устами своими.
Так оканчивается вступление, в котором читатель видит поистине патриархальную семейную картину. Дети библейского бога-отца, боги-сыновья приходят в праздник представиться своему отцу, и с ними является и сатана вроде племянника, чтобы подстрекать бога на несправедливость, и бог ему поддается. Скажите сами, читатель: чем отличается библейский бог в этой книге от греческого Зевса и латинского Юпитера, с которыми он сверх того еще и одноименен. Вот что значит изучать предмет по первоисточникам, а не с чужих слов!
До сих пор Иов, по словам автора, не жалуется на бога, но вслед за тем автор впадает в противоречие: Иов начал упрекать бога в несправедливости. Три друга его: Елифаз-Феманитянин, Вилдад-Савхеянин и Софар-Наамитянин пошли утешать его. Они не узнали его, — зарыдали, разодрали свою верхнюю одежду, сидели с ним на земле семь дней и семь ночей. Никто не говорил ему ни слова, потому что видели, как велико его страдание. Лишь после семи дней молчания отверзли они уста свои и начинается такой разговор, повидимому, приготовленный для представления на богословском театре. Представьте только себе сцену: лежащего прокаженного и стоящих около него друзей и такой разговор. Я привожу его в извлечении, так как из него прекрасно вырисовывается библейское мировоззрение:
ИОВ.
- Погибни тот день, в который я родился и та ночь, которая сказала: зачался человек. Да усвоят этот день себе тьма и тень смертная, да обложит его туча, да соделают его ужасным затмением солнца. А ночь, когда меня зачали, да будет неплодною. Да померкнут звезды на рассвете, и да не узрит она ресниц зари. Для чего не умер я в утробе матери, зачем из чрева вышел и не скончался? Тогда бы покойно мне в могиле с царями и советниками земли, строющими себе пирамиды. Там беззаконные перестают буйствовать и отдыхают истощившиеся в силах. Узники не слышат голоса угнетателя и раб свободен от господина своего. На что бог дает страдальцам свет и жизнь огорченным душою? Они ждут смерти и нет ее. Нет мне покоя, и нет мне отрады. Настало смущение.
ЭЛИ-ФАЗ-Темани.
- Если сказать тебе слово, не тяжело ли будет тебе? Но удержаться от слов кто может? Вот ты наставлял многих и укреплял ослабевшие руки, а теперь, когда дошло до тебя, ты смутился. Не в благочестии ли твоя надежда? Вспомни, погиб ли кто невинный, и где праведные были искореняемы? Рев льва умолк, и зубы скимнов сокрушены. Раз, когда напал на меня глубокий сон, ужас меня объял и трепет потряс все кости мои. Стали дыбом волоса на теле моем. И один дух стоял обликом пред глазами моими, но я не мог распознать вида его. Тихое веяние и голос только слышу: Человек, - праведнее ли бога? Вот слугам своим бог не доверяет, и в ангелах своих усматривает недостатки. Тем более он видит все внутри людей, обитающих в бренных домах, истребляет их легче моли. От утра до вечера они распадаются, гибнут навеки, и никто не обращает на них внимания.
ИОВ.
- Не буду удерживать уст моих, стану жаловаться в горести души моей. Разве я море, разве я чудовище морское, что бог поставил надо мною стражу? Когда я подумаю, что утешит меня моя постель, тогда страшишь ты меня снами, пугаешь видениями. Доколе ты не отвратишь от меня взора, не отпустишь меня на столько, чтобы я мог проглотить свою слюну? Что же я сделал тебе, страж людей? Зачем ты поставил меня целью для нападения? Если бы теперь лежал я в прахе, то поискал бы ты меня и не нашел бы.
ВИЛДАД СУНИ.
- Доколе будешь ты говорить так? Ведь слова уст твоих только ветер. Неужели бог извращает суд(и вседержитель извращает правду? Если чист и прав ты, то он ныне же будет над тобою бодрствовать и сохранит благополучно твое праведное жилище. Поднимется ли тростник без влаги? Растет ли ситник без воды? А он еще в свежести своей срезывается, и прежде всякой травы засыхает. Таковы пути всех забывающих(бога, и надежда нечестивца погибнет, как дом паука. Обопрется он о дом свой и дом не устоит. Ухватится за него и не удержится. Но бог не отвергает непорочного и не поддерживает руки злодеев. Еще наполнит он смехом уста твои и губы твои радостным восклицанием. Ненавидящие тебя облекутся в стыд, и шатра нечестивых не станет.
ИОВ.
- Знаю, что так. Как может человек препираться с богом. Кто дерзнул стать против него и цел остался? Бог движет горы, бог сотрясает землю так, что столпы ее дрожат. Скажет солнцу и не всходит, и звезды закрываются. Он преклоняет небеса и ходит по высотам моря. Бог сотворил Медведицу, Ориона и Плеяды, и внутренние чертоги Юга, создал великое неисследимое и чудесное без числа. Он пройдет надо мною, и не вижу его, пронесется и не замечу его, он схватит – и кто возбранит ему? Кто скажет ему? Что ты делаешь? Под ним согнутся помощники Рахаба. Могу ли я отвечать ему, подпирать слова свои в состязании с ним? Хотя я и был бы прав, я не возражал бы, а только умолял бы судию моего. Хотя бы я позвал его и он ответил бы мне, то я не поверил бы, что он услышал мой голос. Поэтому и говорю я все одно: непорочного и невиновного он губит, смеется при пытке невинных, отдал землю в руку нечестивого, закрывает лицо ее судей. А если не он, то кто же? Дни мои несутся, как камышовые ладьи, как орел, летящий на корм. Знаю, что ты не объявишь меня невинным. Я окажусь виновным, для чего же я напрасно томлюсь? Когда бы я омылся водою снежною и щелоком очистил руки мои, то и тогда бы в ров погрузил бы меня и возгнушались бы мною одежды мои. Ты не человек, как я, чтоб я мог отвечать тебе и идти с тобою на суд. Нет между нами посредника, который положил бы руку свою на нас обоих. Твои руки образовали меня, а не ты ли вылил меня как молоко и сгустил меня как творог? Кожею и плотию одел ты меня, сплел меня из костей и жил. И зачем ты вывел меня из чрева? Пусть бы я был как небывший, от утробы перенесся бы ко гробу. Отступи от меня, чтобы мне ободриться, пока не отойду в землю тьмы и сени смертной. В землю, которой свет, как мрак, где тень смертная и неустройство, где светло, как во мраке.
ЦАФАР НАМТИ.
- Пустословие твое заставит ли меня молчать, чтобы ты глумился, и не было посрамляющего тебя. О, если бы бог открыл тебе тайны премудрости, то ты увидел бы, что в ней прозорливости вдвое более, чем у тебя. Неужели постигнешь ты сущность божества, неужели доищешься до совершенства Всемогущего? Мера его длиннее земли и шире моря. Он знает людей порочных и видит беззаконие, которого не замечают. Это должен разуметь даже человек, родившийся диким ослом.
ИОВ.
- Конечно, только вы люди и с вами умрет мудрость. Но и у меня есть сердце, как у вас; не ниже я вас. Но стал я посмешищем – праведный, непорочный. Спокойны шатры грабителей и безопасны раздражающие бога. Спроси у скотов и у птицы небесной, и они возвестят тебе это. Побеседуй с землею, и она наставит тебя, и скажут тебе это рыбы морские. (Затем, позабыв свои укоризны богу, автор продолжает от имени того же Иова совсем обратное): - У бога премудрость и сила, совет и разум. Что он разрушит, то не построится, кого он свяжет, тот не высвободится. Он остановит воды и они высохнут, пустит их и изроют землю; обливает стыдом знаменитых и ослабляет пояс могучих; размножает народы и губит их. Отнимет ум у глав народа земли и оставляет их блуждать в пустыне безродной. Ощупью ходят они во тьме, а не в свете, и шатаются подобно пьяному. Все это видело око мое, слышало ухо мое и заметило для себя. Сколько знаете вы, знаю и я; не ниже я вас. О, если бы вы только молчали! Это было бы вменено вам в премудрость. Надлежало ли вам говорить неправду ради богов? Надлежало ли вам быть лицеприятными к нему? Хотите ли обмануть его? Память о вас подобна праху. А я буду говорить богу, что бы ни постигло меня. Покажи грех мой? Для чего считаешь меня врагом тебе? Сухую ли соломинку ты преследуешь? О, если бы ты в преисподней сокрыл меня, пока прошел бы гнев твой, а потом вспомнил бы обо мне! Когда умрет человек, то оживет ли?
ЭЛИ-ФАЗ.
- Может ли мудрый выражать мнения ветренные и наполнять восточным ветром свое чрево? Обвиняют тебя уста твои, а не я, и твои губы свидетельствуют против тебя. Разве ты первым человеком родился и прежде холмов создан? Что знаешь ты, чего не знали бы мы? Что такое человек, чтоб быть ему чистым и чтоб быть праведным рожденному женщиною? Вот, он святым своим не доверяет, и небеса не чисты в очах его: тем больше гнусный и растленный человек, пьющий, как воду, беззаконие.
ИОВ.
- Скучные утешители все вы. Мог ли бы я так же говорить вам, как вы, если бы вы были на месте моем? Я принес бы вам веселье. Подкреплял бы вас устами моими. А теперь, если я буду говорить, не утолится скорбь моя; а если и перестану, то что отойдет от меня? Бог разрушил всю семью мою. Гнев его враждует против меня; бог скрежещет на меня зубами своими, как неприятель мой, острит он на меня взоры свои. Все сговорились против меня. Гробу говорю: ты мой отец, а улитке – ты мать моя и сестра моя.
БИЛДАД.
- Доколе вы все будете гоняться  за словами? Зачем считать вас за животных и унижать в собственных глазах наших? О ты, терзающий душу свою в гневе своем! Неужели для тебя опустеть земле и сдвинуться скале с места своего?
ИОВ.
- Доколе будете вы мучить меня речами? Вот, я кричу: обида! И никто не отвечает мне; вопию, и нет суда. О, если бы были записаны в книге слова мои, вырезаны резцом железным с оловом на скале на вечное время! Но я знаю, искупитель мой жив, и явится он наконец над моим прахом, и отрешившись от плоти моей, узрю бога. Я сам узрю его, мои глаза увидят его, но глаза другого; истаивает сердце мое от ожидания в груди моей. Если вы будете еще говорить, что корень зла находится в нем, то убойтесь меча, потому что яростно наказание меча, чтобы вы знали, что есть суд.
ЦАФАР.
- Упрек обидный для меня выслушал я, и дух ума моего будет ответствовать за меня. Знаешь ли ты, что с того времени, когда поставлен человек на земле, веселие беззаконных было кратковременно, и радость злодея мгновенна? Навеки пропадает он как кал его, видевшие его скажут: где он? Умертвит его язык ехидны, не видеть ему ручьев, рек, потоков меда и густого молока, потому что он угнетал бедных, грабил дом, а не строил его.
ИОВ.
- Выслушайте речь мою и да будет это вместо утешений ваших. Потерпите меня, пока я поговорю, а после того, как поговорю, насмехайтесь. Разве на человека жалоба моя? Как же мне не быть малодушным? За что беззаконные живут, состареваются и силами крепки? Дети их устроены перед лицом их, и потомки их пред глазами их. Домы их в благополучии без страха, и нет жезла божия на них. Зачинает телица их и не выкидывает. Выпускают они малютой своих как  стадо овец и дети их прыгают и радуются под звуки тимпана и цитры и веселятся они при голосе свирели. Проводят они в счастии дни свои, и однакож говорят богу: отойди от нас; мы не хотим знать путей твоих. Что такое вседержитель, чтоб нам служить ему? Спросите у путешественников, и свидетельства их не чуждайтесь. В день погибели пощажен бывает злодей. И провожают его к гробу, когда умрет, и на могиле ставят стражу. Сладки для него глыбы земли, и все человечество влечется за ним. Как же вы хотите утешить меня пустым? В ответах ваших одна неверность!
ЭПИФАЗ.
- Вот бог на высоте небес, взгляни на звезды, как они высоко! А ты говоришь: сквозь мрак ли судить ему? Облака завеса его, он ничего не видит, а только ходит по небесному кругу. Неужели ты держишься пути древнего века, по которому шли люди беззаконные, говорившие богу: отойди от нас, и думавшие, что ничего не сделает им вседержитель? Если ты обратишься к вседержителю, то будешь устроен. Если удалишь беззаконие от шатра твоего, то будешь считать за прах металл блестящий, и за камни золото Офирское.
ИОВ.
- О, если бы я знал, как придти к престолу его! Я изложил бы пред ним мое судебное дело, и уста мои наполнил бы доказательствами. Для чего уводят осла у сирот, берут в залог вола вдовицы? Для чего нагие ночуют без одеяния на стуже, и не имея прибежища обнимают скалу? Отчего отторгают от сосцов сироту и наводят гибель на бедного? Стоны людей слышны из города и вопиет душа убиваемых; а бог не смотрит на беспорядок. Око прелюбодея ждет сумерков, говоря: пусть не увидит меня ничей глаз. Не так ли? Кто обличит меня во лжи и в ничто обратит речь мою?
ВИЛДАД.
- Как быть правым человеком перед богом, и как явиться чистым рожденному женщиною? Вот, даже луна и та не светла, и звезды не чисты пред очами его; тем не менее человек, червь, а сын человеческий моль.
ИОВ.
- Как ты помог бессильному поддержать мышцу немощного! Кому ты предлагал слова и чей дух исходил из тебя? Перед богом рефаимы трепещут из-под воды. Обнажена преисподняя пред ним и нет покрывала Аваддону. Он распростер север на пустыне и свесил землю ни на чем.  Он связует воды в облаках своих, и не расседается облако под ним. Черту провел он на поверхности воды до границ света с тьмою. Столпы небес трясутся и ужасаются от грозы его. Силою своею волнует он моря и умом своим сражает крокодила. Таковы края путей его, а гром могущества его кто себе представит? У серебра есть место, где его находят. Железо получается из праха и камень переливается в медь. А мудрость откуда? Где место разума? Не знает человек цены ее и она не обретается на земле живых. Бездна говорит: не во мне она; и море говорит: не у меня. Нельзя дать самого лучшего золота за нее и не отвешивают серебра в уплату за нее. Откуда же приходит мудрость? И где место разума? Сокрыта она от очей всего живущего и от птиц небесных утаена. Аваддон и смерть говорят: ушами нашими слышали мы слух о ней. Но бог знает путь ее, и он ведает место ее. Если я поднимал руку мою на сироту, то пусть плечо мое отпадет от спицы и кисть руки отломится от локтя. Полагал ли я в золоте мою надежду? Радовался ли я погибели врага моего, и восхищался ли, когда постигало его несчастье? Скрывал ли я, как человек, мои пороки?
ЭЛ-ИЕВА ВУЗИ
(после того, как три старшие друга не знали, что ответить)
- Молод я летами, а вы старцы и я боялся высказать мое мнение. Но дух, живущий в человеке, дает ему смысл. Не многолетние  бывают умны, и не старики понимают правое дело. Вот, я ждал ваших слов, выжидал благоразумных суждений. Но никто не опроверг Иова. Не говорите же: мы постигли мудрость. Не ко мне Иов обращал свою речь, и я не вашими словами отвечал бы ему. Но не стало более у вас речей. Поэтому выскажу мнение свое и я. Вся внутренность моя рвется, как новый мех от неоткупоренного вина. Открою же уста мои и буду отвечать. Дух божий создал меня и дыхание вседержителево оживляет меня. Если можешь, отвечай мне, Иов. Ты говорил: чист я и без греха, нет вины во мне, а бог считает меня врагом себе. Бог поставил в колоду ноги мои, подстерегает все стези мои. Но в этом ты неправ, потому что бог выше человека. Зачем ты с ним препираешься? Из-за того, что он во всех делах своих не дает отчета? Ведь бог говорит с нами в ночном видении и во время дремоты на постели. Он открывает тогда ухо человека, чтобы отвести его от какого-либо дела, предохранить его душу от погибели. Люди умные, послушайте меня. Далек бог от неправды и вседержитель от неправосудия. Он платит человеку по делам его и не извращает правду. Кто вверил ему землю, и кто возложил на него всю вселенную? Если бы он обратил только на себя свое сердце и взял к себе свое дыхание, то умерла бы всякая плоть. Может ли ненавидящий правду управлять? И можешь ли ты всеправедного обвинять? Он не взирает на лица князей и не предпочитает богатого бедному, потому что все они – дело его рук. Когда он даст покой, то кто может произвесть возмущение? Когда он сокроет лицо, то кто может узреть его. Гремит бог гласом своим: совершает великое неведомое нам. Он говорит снегу: пади на землю. На руку всякого человека налагает печать для вразумления всех людей, сотворенных им. Из внутреннего покоя юга приходит буря и с севера холод. От дыхания божия происходит лед и пространство вод делается слитком. Обильною водою обременяет он тучи, и облако рассыпает молнию его. Слушай это, Иов. Стой и созерцай чудеса божии. Можешь ли ты подняться к нему на небеса, твердые, как зеркало литое? Не могут люди глядеть на солнце, которое ярко сияет в небесах. Великий в силе и множестве правды, бог никого не угнетает и не взирает ни на кого из высокоумных.
БОГ
(Иову, вылетев из вихря).
- Кто ты, помрачающий промысел речами без смысла? Теперь я буду спрашивать тебя, а ты отвечай мне: где ты был, когда я основывал землю? Скажи, если обладаешь ведением! Кто назначил пределы ее? Кто протянул по ней измерительную вервь? Во что водружены основания ее, и кто положил ее краеугольный камень при общем ликовании утренних звезд, когда радостно восклицали все сыновья божии? Кто заградил вратами море, когда оно исторглось из матернего чрева земли, когда я облака сделал одеждою его и мглу пеленами его, назначил ему предел и сказал: доселе доходи, а не далее. Повелевал ли ты когда-нибудь утру, и указывал ли ты заре место ее, чтобы она обхватывала края земли, чтобы стряхнулись с нее беззаконные? Дошел ли ты до источников моря, и ходил ли по дну морскому? Обозрел ли ты широту земли? Где дорога к жилищу света? Где место мрака, заметил ли ты стези к дому его? Доходил ли ты до хранилищ снега, которые я берегу на опасное время войны? Есть ли у дождя отец? И кто родил капли росы? Из чьего чрева вышел лед и иней небесный, - кто родил его? Сможешь ли ты связать узел Плеяд и разрешить узы Ориона? Можешь ли ты вывесть зодиакальные созвездия в свое время, и Медведицу с детьми ее водить? Знаешь ли ты законы неба и можешь ли установить порядок его на земле? Можешь ли посылать молнии, и скажут ли они тебе: вот мы? Кто положил внутрь (человека) мудрость, и кто дал сердцу разум? Кто исчисляет облака мудростию, и мехи небесные проливает в то времяЮ когда земля смерзается в слитки, и глыбы слипаются друг с другом? Ты ли хочешь ниспровергнуть мой суд, обвинять меня, чтобы самому оправдаться? Ксли мышцы у тебя как у бога, и ты можешь возгреметь голосом, как он, то укрась себя славою и величеством. Вот бегемот, которого я создал вместе с тобою; его сила в чреслах его и крепость в мышцах чрева его. Он изгибает хвост свой, подобный кедру; жилы в ляжках его переплелись. Кости его – трубы медные. Это первое из творений божиих. Творец его дал ему меч (?) его. Под лотосовыми деревьями он лежит, под кровом тростника и в болоте; окружают его ивы, растущие при ручьях. Бушует ли река, он не трепещет. Он стоит смело, хотя бы Иордан (у берегов которого нет никаких бегемотов) вливался в уста его. Возьмет ли кто его, и проколет ли ему нос с тенетами? Можешь ли ты вытащить левиафана удочкою? Проденешь ли тростник через нос его, и проколешь ли иглою щеки его? Станет ли он делать договор с тобою, и возьмешь ли ты его в рабы вечные? Станешь ли играть с ним, как с птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих? Кто подойдет к его двойным челюстям? Вокруг зубов его ужас. Покров его кожи щиты, скрепленные твердою печатью, и воздух не пройдет между ними. Чихание его озаряет тебя светом, и глаза его, как ресницы зари. Из пасти его исходит пламя, вырываются огненные искры. Из ноздрей его выходит дым, как из кипящего котла, и пламя выходит из его пасти. От лица его бегут звери. Сердце его твердо, как камень и жестко, как нижний жернов. Когда он поднимается, силачи теряются от ужаса. Касающийся его меч не устоит. Он считает железо за солому, медь за гнилое дерево. Не прогонит его сын лука, он смеется свисту дротика. Внизу у него острые черепицы, он лежит на грязи, как зубчатый каток. Море превращает в кипящую кастрюлю. За ним светится стезя, бездна кажется сединой. Нет на земле подобного ему, он сотворен бесстрашным.
ИОВ (богу).
- Знаю, что ты все можешь, и ничто не способно воспрепятствовать исполнению твоего намерения. Я говорил о том, чего не понимал. По слуху только я слышал о тебе, а теперь око мое увидело тебя. Поэтому я отрицаюсь от слов своих и раскаиваюсь на прахе и пепле.
БОГ (Элифазу).
- Теперь загорелся гнев мой на тебя и на двух друзей твоих за то, что вы не говорили предо мною так справедливо, как раб мой Иов. И так, возьмите у себя семь тельцов и семь овнов, подойдите к Иову и принесите всесожжение за себя. А Иов помолится за вс, потому что только на его лице я буду смотреть, чтобы не наложить на вас наказания за то, что вы не говорили предо мною так справедливо, как раб мой Иов.
ЭПИЛОГ.
И пошли Елифаз-Феманитянин и Вилдад-Савхеянин,и Софар-Наамитянин, и сделали так, как изрек им господь. И возвратил бог благосостояние Иову, когда он помолился за друзей своих, и умножил все, что было у Иова, вдвое. И пришли к нему все его братья и сестры и все прежние знакомые его, и ели с ним хлеб в его доме, и утешали его за все бедствия, какие навел на него бог, и дал ему каждый по одной кесите и каждый по одному кольцу золотому. И благословил бог последние дни Иова более, чем первые: и было у него четырнадцать тысяч мелкого скота и шесть тысяч верблюдов, и тысяча пар волов, и тысяча ослиц. И родилось у него семь сыновей и три дочери. И нарек он имя одной – Емим, имя второй – Коциа, и имя третьей – Керенгаппух. И не находилось женщин столь прекрасных, как дочери Иова, на всей земле. Он жил после этого сто сорок лет и видел своих внуков до четвертого поколения.
Такова библейская книга Иов, в сокращенном переводе. В полном виде она выходит много скучнее. Но даже и в этом изложении читатель видит, что собеседники толкутся на одном и том же месте, варьируя те же самые мысли на всякие лады, а в полном виде, кроме таких вариаций, мы видим еще и повторения и несуразные вставки, объясняемые мною тем, что раньше, чем это произведение было закреплено в настоящем своем виде печатным станком Гуттенберга около 1450 года нашей эры, оно не раз пополнялось грамотеями-переписчиками.
Но для серьезного исследователя здесь важны не мелкие детали, а общий характер произведения, который вполне вырисовывается в моем сокращенном переводе.
Читатель сам видит, что это произведение того же типа, а следовательно и того же времени, как многочисленные философские трактаты Эпохи Возрождения, написанные в виде разговора или спора двух, а иногда и более собеседников.
Уже известный моим читателям гебраист Борис Исаович Топоровский спрашивал даже меня, не представляет ли это произведение театральной пьесы!
Но если оно и написано для этой цели, то едва ли выдержало много представлений, так как в нем не достает самого нужного для сцены – ДЕЙСТВИЯ. Наблюдать часа два или три на сцене пятерку сидящих друг против друга и разглагольствующих приятелей было бы настолько скучно, что если б публика и не разошлась до окончания представления, то уж не пошла бы на него второй раз, особенно в местах, где плохо понимался еврейский язык, или плохо слышалась речь на более отдаленных седалищах театра.
Но для объяснения разговорной формы изложения нет никакой надобности прибегать к театральному приспособлению этого произведения, виду уже указанной мною наличности в Эпоху Возрождения многих философских трактатов, написанных в виде собеседования двух или нескольких лиц.
Тут можно только сказать, что если б это произведение принадлежало не только древности, но даже и началу средних веков, то оно оказалось бы совершенно одиноким по своей форме, не говоря уже об идеологии. А как только мы отнесем его, например, к XII или XIII веку, то оно сразу попадает в эволюционном отношении на свое надлежащее место, а потому и должно быть приписано тому времени.
А относительно того, где и на каком языке оно было первоначально составлено, можно лишь сказать, что это было в такой стране, в которой замерзание воды не представляло уже редкости. «Доходил ли ты до хранилища снега и льда, которые я берегу на опасное время войны?» – спрашивает бог (XXVIII,23).
А в другом месте говорится о том, что «вода делается слитком от дыхания божия» (гл. 37,10). Это не может объясниться одним присутствием снега на вершинах гор, а только действительным прочным замерзанием воды в бассейнах и озерах или реках. Из описания бегемота, водящегося только в центральной и южной Африке, еще нельзя вывести, что книга эта написана в Верхнем Египте. Рассказы об этом животном в средние века ходили по Европе.
В 26 главе земля считается здесь уже «повешенной ни на чем» (26,7).
В третьей главе (ст. 14) говорится о пирамидах, которые называются тут <...>, но и это еще не указывает на Египет, как родину данного произведения; пирамиды были известны со средних веков тоже всей грамотной Европе. Скорее всего, это уже испанско-мавританское произведение, и никак не ранее XIV века нашей эры. Эта библейская книга совсем не цитируется в евангелиях, а в книге Бытие назван другой Иов (46,13), и в Иезекииле (14,4) это, вероятно, позднейшая вставка. Лишь в «Послании Иакова» (5,11) этот Иов упомянут несомненно, так как там спрашивается: «Вы слышали о терпении Иова?»
А между тем рассмотренное нами произведение – такая философская книга, что упоминания о ней в новом Завете были бы многочисленны, если б она была тогда известна.
И вот является вопрос: если эта книга написана в эпоху крестовых походов, то значит, и тогда кроме бога отца признавались евреями и многочисленные сыновья, не говоря уже о том, что творец миров считался не только по внешности, но и по психике совершенно антропоморфным.
А написана она (или переписаны с обыкновенной бумаги) на высушенных, как для гербария больших платановых (?) листьях, которые по одной своей хрупкости не могли бы существовать и нескольких десятков лет, если употреблялись время от времени для чтения. А бережно хранить их как гербарий, не читая сотни лет, в предчувствии приезда европейцев, которые их купят у потомков, – какому иудейскому патриарху пришло бы в голову?

49

Глава Х
Былины СУНДАС И УПАСУНДАС
Образчик действительно национальных сказаний в индусской Мага-Барате

.

Мы видели сейчас в большой корзине рассказов, собранных европейскими коллекционерами в Индии и названной ими Мага-Баратой целый роман европейского скелетного типа «Наль и Дамаянти», как нечто вставное в остальное содержание корзины. А теперь посмотрим хоть один образчик и остального содержания, и мы увидим огромную разницу в их стиле и конструкции. Беру наудачу хоть следующий
.
СУНДАС И УПАСУНДАС
Ты послушай со вниманием
Эту повесть, что скажу тебе.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В роде доблестных асурасов
Был один – Асур по имени.
Он между вождями Дайтиев
Своей силой и отвагою
Так блистал, как солнце яркое,
И два сына родились у него –
Такие же богатыри крепкие,
Сунд и Упасунд, по имени.
Груб и жесток был нрав их,
Сердца их были железные.
Но думою одной сопряженные,
Всегда заодно друг с другом действуя,
Два эти суровые Дайтия,
На единый миг не расставалися.
Радость и горе были у них общие,
Друг без друга и не ели они,
Друг без друга не ходили никуда,
Лишь угодное друг другу делали
И говорили друг другу – угодное.
Мысля заодно, поступая заодно,
Оба сделавшись существом одним,
Они выросли, великие богатыри,
И единою думою дело задумали:
Все три мира завоевать захотели они,
Землю, и воздух, и небо самое.
А чтобы власть получить для этого,
Они к горе Виндгьях пошли
И свершили там покаянья страшные.
Лишь воздух да ветер служили им пищею,
И на кончиках пальцев, как камни недвижные,
Стояли они, подняв руки вверх,
Не вращая глаз, много времени...
Их жар бесконечный горел до того
Что гора Виндгьях накалилась им
И проникнул огонь ей в каменные кости,
И дым покатился столбом к небесам,
И страшно и чудно зарделась гора.
И Праотец мира к ассурам великим
На гору Виндгьях низошел
Почтил их вопросом: «чего вы хотите?»
А Сунд с Упасундом, суровые братья,
Предстали пред богом сложив свои руки,
И так говорили великому богу:
- Если нашим покаяньем
Бл отец миров доволен
То пред нами да не будет
Сокровенных тайн волшебства,
И оружие врагов всех
Об наш щит да сокрушится....
Пусть все твари нас страшатся,
Мы же кроме себя только
Никого не убоимся.
- Что желали, что сказали,
То даю, – ответил Брама.
Лишь по вашему ж желанью,
Не иначе, вы умрете.
Благодать принявши Брамы
Вожди дайтьев, братья оба,
Возвратилися в дом отчий.
И весь город славных дайтьев
Утопал в увеселеньях.
В наслаждениях бессменных
В упоении год целый
Был не год, а день единый.
.
2
.
Как исполнилася мера
Ликованьям, цари дайтьев
Властолюбием пылая
Принялись за покоренье
Трех миров. Созвали войско.
И – несметные дружины
Поднялися по наказу
Воевод своих, двух дайтьев,
И простившися с друзьями,
Со старейшинами, с думой,
При напутствиях веселых
Дайтьи двинулися ночью
При мерцаньи звезд небесных.
       В поле выступили, братья.
Они вышли с сильной ратью,
И у каждого из воинов,
Была палица железная,
Или стрелы закаленные,
Иль копье в деснице острое,
Или млат, дробящий вдребезги.
И вся рать – закон свой ведала,
А числу всей рати – счету нет.
       А чираны вдохновенные
Песни дайтьям пели чудные,
Прославляли их могущество
И победу предвещали им.
И – при чудных звуках песней тех
Дайтьи шли, восторга полные.
И на воздух поднялись они,
Как им любо, подвигались там,
И взлетели оба дайтия
До пределов, где богов жилье.
К обиталищу их светлому,
Преисполнясь жара бранного
И охоты богатырския
Побороться там с бессмертными.
И узнавши о прибытьи их
И о власти, им дарованной
Боги бромили жилья свои
В область Брамы воспарили все.
       Водворившись таким образом
В областях Индры могучего,
Оба брата с того начали,
Что Яктасы и Ракшасы все
И все существа воздушные,
Их стрелами пораженные
Всюду землю позасыпали,
Да и воды запрудили все.
Так с ужасною жестокостью,
В областях Индры могучего,
Два ассураса великие
Истребляли все живущее.
       И внутри земли ходящих
Покороивши змей, герои
Всех приморских иноземцев
Покорили за единый раз.
А потом жестоконравные,
Приступив к завоеванию,
Что ни есть, земли всей твердыя
Они созвали дружины все,
И такую речь суровую
Ополчениям своим молвили:
- Все цари – дарами щедрыми
А брамины – совершением
Жертв своих преумножают здесь
Крепость, блеск богов и счастье их.
Их молитвами смиренными
Расцветает слава божия.
А ассуры всем враги они,
Значит нам единодушно всем
За работу взяться надобно,
Умерщвлять их всюду надо нам,
Где лишь только мы ни встретим их.
.
3
.
Так на восточном берегу моря великого
Два богатыря говорили своим войскам
       Слова эти страшные,
И жестокосердных помыслов преисполненные
Они разошлись на все стороны, по всей
       Что ни есть, твердой земле.
И везде дваждырожденных
И богам творящих жертвы,
Умерщвив насильственной смертью,
Подвигалися все дальше.
       По обителям отшельников,
Просветленных созерцанием,
Рати дайтиев надменные,
Сам огонь жертвопылающий
Побросали в воду с яростью.
Еслиж кто с душой высокою
Из богатых благочестием,
Воспылав негодованием,
Изрекал дайтьям проклятия, -
То проклятия те не брали их.
       А как не брало их проклятие
Что стрела в гранит ударившись,
То – браманы все смиренные
Разбежались, кто куда лишь мог.
Все святые, совершенные,
Покаяньем озаренные,
Что земное бремя свергнули,
Безмятежность воспринявшие, разбежались всюду с робостью,
Как бегут змеи ползучие
Перед клювом Вайнатеиным.
       Опрокидывали дайтьи священные обители,
И сосуды священные разбивали вдребезги.
Мертвая пустота повсюду водворилась от них.
Будто бог – времени единым мгновением
Умертвил все это.
Когда же не стало пред взорами дайтиев
Ни царей, исповедующих мудрость,
Ни мудрецов созерцателей, -
Верные своему делу, грозные асурасы,
Не переставали продолжать убийств своих
Жаждою истребления обуянные
Словно слоны с растрескавшимися щеками,
На недоступные места умели взойти они
И там безмятежно покоющихся
Низводить – в область спокойствия Ямаса,
В образе львов и тигров,
И лишая себя всякого образа,
Невидимкой умели налетать они
На мудрецов, перед ними укрывающихся.
Где ни отыскивали их они разными ухищрениями,
Везде умерщвляли безжалостно.
Не стало жертвоприношений на земле,
И чтения Вед не стало.
Когда правители людей и жрецы
Были повсюду убиты,
Празднества торжественные замолкли.
Лишь воплями и стонами оглашалась земля,
Продажа и обмен прекратились на земле,
Обряды божественные исчезли.
И целомудренное супружество было брошено.
Ни пахарей, ни пастырей не существовало более.
Города человеческие и хижины рушились,
Костями и остовами наполненная земля
Представляла зрелище ужасное.
Образ вселенной страшен был тогда.
И созерцать его не возмогло бы никакое око.
Луна и солнце,
Планеты, звезды
И небожители
Все онемело от исступления,
Видя, что сделали Сундас и Упасундас...
       Покорив все области вселенной
Своими жестокосердыми подвигами,
Они в дом свой в Курукше, воротилися.
.
4
.
       Все божественно-премудрые,
Все святители просветленные
Бесконечною скорбью были проникнуты
Глядя на такие перевороты ужасные.
       Смиривши порывы гнева в себе
И желания души и чуства смиривши,
Горько горюя о вселенной страждущей,
Отправились они к обиталищу Прародителя.
       И узрели они отца великого
Восседающим вместе с богами светлыми.
Святители и Брамо-мудрые
Окружали его со всех сторон,
Великий Бог Магадева был там
И Агнис – Огонь с Ветром-Ваюлом
И Луна и Солнце были там
И высочайшие гении премудрости.
Анахореты небесные были там
И херувимы птичками порхающие,
И гении лесов
И лучей обладатели,
Духи нерожденные и духи восторженные,
Духи блеска, цветения и силы душевной, -
Все это премудрое собралось к Прародителю.
       Представши перед Брамою, в унынии
Эти мудрецы божественные
Рассказали все деяния,
Что соделаны были Сундом и Упасундом;
И каким образом делали они что,
И какого рода дела делали,
Все это с совершенной подробностью,
Изложили они Прародителю.
       И тогда богов сонмы все,
И мудрецы возвышенные,
Домогались решения его настоятельно.
       И услыша эти речи их сонма, Великий Брама
На мгновение погружен был
В думу о том, какой оборот дать делу
Решению его подлежащему,
И – смерть обоим братьям определил он.
Подозвал к себе Праотец Всетворящего
И повелительное слово молвил ему:
Да сотворена будет женщина
Прелестью всех увлекающая,
И – угодная мне благочестием.
       И тогда Всеобразующий
Склонил главу свою перед Праотцем,
Отрешился от самого себя.
       Он творил в уме своем женщину дивную,
Взвешивал и обдумывал свое творение.
Во едино он свел тогда
Все, что есть в трех мирах превосходного,
В существах неподвижных и движущихся
Здесь и там повсеместно разбросанных.
Неземной красотой пламенеющую
И алмазно-жемчужным убранством сияющую
Сотворил он красавицу
По приказанию Праотца.
И творение свое совершенно
Он рядами бриллиантов украсил еще,
Словно чисто небо созвездиями.
Никакая женщина во всех трех мирах
Не могла идти с ней в сравнение.
На что ни обрати ты внимание
Все было в ней совершенством проникнуто.
И это совершенство было столь великое,
Что приковывало даже небожителей.
Не было атома в целом существе ее
Где бы взор их не утопал в наслаждении
Чарующая, стовно вторая Венера-Лактмия
Им влекущая к себе любовью, и красотою ненаглядною
Приковала она к себе очи и сердца
Всех существ разумеющих.
       Сколько зерен золотистых
В колосочке проса стройном
Столько камней самоцветных
Собралось в ее уборе.
Посему и Тилеттамой
Самым лучшим колосочком
Ее назвал тотчас Брама.
       Поклонившись Прародителю
И перед ним сложивши руки,
Речь такую она молвила:
- Царь существ, какое дело
Совершить мне подобает?
Для чего здесь создана я?
- Ты пойди к Сунд-Упасундам,
К Асурасам, Тилеттама,
И красою вожделенной
Зароди в обоих страсть к себе:
Чтоб от взгяда на тебя, красавица,
От совершенства красоты твоей
Между ними произошел разлад
И – друг другу, чтоб помехою
Они стали. Это сделай ты.
- Да свершится твоя воля, -
Так сказала Тилеттама.
Поклонившись Прародителю
Всех премудрых небожителей
Обошла она с приветствием.
На востоке сидел Богован,
К стороне юга сидел Мага-Сар,
А другие боги к северу сидели,
Мудрецы ж были по всем сторонам.
       Совершая круговой свой привет
Обращалась к ним она стороною правою.
Индра и непоколебимый Банаван,
Всем существом своим стремились к ней.
У Багавана-Сивы от желания на нее глядеть
Как на южную сторону повернула она
Обходя с приветом небожителей,
Возникло вдруг второе лицо – южное.
Когда же позади него кружилась она,
На нем появилось лицо западное,
А когда на север пошла она –
Возникло у него – лицо северное.
И на Индре, на могучем,
В это же время появились
Позади, с боков и спереди
Всюду тысячи глядящих глаз.
Каждый глаз его горел тогда
Словно вырваться хотел он к ней,
Словно к ней хотел он улететь.
От всего то непреклонный Мага-дев
Лиц четыре в это время получил
А бог Индра свои тысячи глаз.
       И у собранных богов
И у мудрецов великих,
Как ходила Тилеттама,
Обращались к ней все лица.
Кроме Праотца миров.
А как с глаз их отошла она,
То совершенством красоты ее
Упоены были все боги
И говорили про себя:
- Как опустело все теперь, увы!
       Когда ж сошла на землю Тилеттама,
Творец миров всех отпустил богов и мудрых по домам.
.
5
.
       Победивши всех два дайтья,
Ни врагов, ни нападающих
Не встречая больше в трех мирах
Уничтожив весь порядок в них, -
Все, что сделать могли, сделали.
       У богов, царей и ракшасов
Все сокровища исхитивши
Беспредельным наслаждениям
Предавалися. И как не кому
Было вновь поднять оружие, -
Без закона долго будучи,
Они жили, как бессмертные.
       Прелесть женскую с цветами,
Благовония, обилие
Яств и лакомств утонченных,
И питья разнообразье,
Наслаждений всяких чашу
Испивали оба дайтья.
Вся любовь их, все их счастье
В этой чаше утонуло.
       И дворцы их золоченые,
И роскошные их рощи,
И убранныя цветами
Гор покатости, - места все,
На которых лишь хотелось
Проводить свое им время,
Оглашались пированьем.
       Раз на склоне Виндгияха,
Под шатром ветвей Саляса
Учредили они пир свой.
       Принесены туда были престолы божественные
Всем удобствам неги отвечающие,
Превосходные, лелеющие, -
И на этих престолах, с красавицами
Восседая, пировали они.
И другие красавицы,
Гармонию сладкозвучного Вадишра
С гармонией своей чудной пляски сливаючи,
Приближались к ним со своими песнями.
       А в то время Тилеттама,
Проходя в лесу дремучем,
Рвет цветы. Наряд прельщения
Покрывает ее члены,
Словно радуга, спустившись,
Эти члены обхватила,
Словно всю ее одело
Легкое зари сияние,
За которым видно солнце.
       Она рвет цветы идя вдоль
По потоку, незаметно
За цветочками следит все.
И пришла она в то место
Где сидели асурасы.
А они, упоенные питьем благородным,
Вдруг увидели эту женщину с чудной поступью, -
Запылали страстью к ней очи богатырские
И сердца их стеснилися тоской несказанною.
Воспрянувши с мест и оставив свои престолы,
Оба побежали туда, где стояла дивная,
Оба к ней любовью загорелись неистовой,
Оба обладать ею желали одинаково.
Ее правую руку схватил тогда Сундас,
Упасундас ухватил за левую руку.
И своим могуществом собственным упоенные,
В чаду от богатства, от камней дорогих,
В чаду от питья разжигающего,
Друг на друга они брови наморщили.
- Мне невеста, тебе – невестка! – говорит Сундас.
- Мне невеста, тебе – невестка! – говорит Упасундас.
- Не твоя!
- Нет, моя!
Ярость дикая
Вдруг вошла в них, и овладела ими.
От упоенных красотой ее
Удалилась дружба и приязнь.
И тот и другой схватили по палице страшной,
И любовью к ней помраченные
Палицами сраженные на землю оба упали они
С членами, обагренными кровию,
Словно с неба упали солнца два.
       После этого, все их красавицы
Разбежались, а дружины дайтиев
Все под землю в тартарары пошли,
Пораженные исступлением и ужасом.
А Великий Отец, после этого,
Вместе с богами и с премудрыми
Вниз сошел, с душой пресветлою
Чтобы возвеличить достойно Тилеттаму.
       И спросил ее Всевозвышенный:
- Какой благодати желаешь ты?
И выбрала она в благодать себе –
Миры, озаренные светом могущественным,
Непогасающие чистотой и красотой своей.
И благодать ту отдавая ей,
Сказал ласково Праотец так:
- По мирам, по которым солнце расхаживает,
Ты расхаживать будешь, возвышенная,
И не быть тому во всех мирах,
Кто на тебя, сияньем огражденную
В любое время смотреть бы мог.
И эту благодать отдавши ей
Праотец великий всех миров
Возвратил над ними Индры власть
И улетел Всевозвышенный снова в царство Брамы-Слова.
.

Еще и раньше меня было отмечено, что этот индусский миф напоминает греческое классическое сказание о восстании титанов, т.е. шести гигантских сыновей Неба и Земли (по-гречески Урана и Геи), против бога Отца (Зевса).
А так как слово титан первоначально значило Светило, то и рассказ о восстании титанов, бросавших как мячики горы, но низверженных отцом миров в тартарары, мог быть навеян землетрясением при соединении с Солнцем шести планет (время чего трудно определить астономически вследствие неизвестности созвездия, где сошлись тогда планеты).
Возможно, что и эта тема проникла в Индию из Европы, на что намекает и описание вулкана, на котором совершали братья свою подготовку. Но мы видим, что здесь первоначальная астральная символистика почти стушевалась, и только последние строки, сближающие красавицу Тилеттаму с планетой Венерой, придают сказанию снова астральный оттенок. Сундас и Упасундас могут здесь, конечно, олицетворять даже и грозовые тучи... Их имена по Санскритски значат <...>. А обращаясь к определению времени, когда было средактировано сказание о Сундасе и Урасундасе в том виде, как мы его тут имеем, мы можем сказать лишь одно: это было в то время, к которому относится и материал, на котором она впервые найдена.
Doc1
מרד


Вы здесь » Новейшая доктрина » Николай Александрович Морозов » «Христос» книга IX «Миражи исторических пустынь».