Новейшая Доктрина

Новейшая доктрина

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Новейшая доктрина » Николай Александрович Морозов » Н.А.Морозов «Христос» "История чел.." ПЯТАЯ КНИГА РУИНЫ И ПРИВИДЕНИЯ


Н.А.Морозов «Христос» "История чел.." ПЯТАЯ КНИГА РУИНЫ И ПРИВИДЕНИЯ

Сообщений 61 страница 90 из 106

61

ГЛАВА IV.
РИМСКИЕ ЖРЕЦЫ И ХРАМЫ VII ВЕКА НАШЕЙ ЭРЫ.

.
Христианское мировоззрение VII века было несколько иным, чем мы привыкли думать.
.

Вот, например, в Ватикане имеется (под № 1665) поэма Аратора (смерть которого относят к 560 году) об апостоле Петре, в которой сообщается, что она «была прочтена автором публике в базилике св. Петра в 544 году». А в этой поэме Олимп замещает христианский рай и господь-бог именуется просто Громовержцем. Да и ирландский монастерионец, Колумбан (ум. 615 г.) изображает Христа действующим вместе с данаями и с Пигмалионом, в компании с Гектором и с Ахиллесом.1
.
О смеси язычества с христианством во времена Карла Великого уже достаточно говорил и Пипер в своей «Мифологии и символике христианского искусства».2
.
1 S. Columbani: Poёmata. Epist. ad Fedolium (Max. Bibl. XII, стр. 34).
2 Piper: Mythologie und Symbolik der Christlichen Kunst. I. 139.
После Григория Великого в Риме были еще два великие понтифекса — Сабиниан и Бонифаций III, оба меньше года и тоже по назначению византийских императоров, а затем наиболее продолжительный срок был великим римским понтифексом Бонифаций IV (608—615 гг.), при котором появился Пантеон (рис. 99).
.
Что мы знаем о времени постройки Пантеона в Риме? Разберем прежде всего документы.
.
1. В 1866 году, «в местности Dia Dea, по дороге в Порто, была найдена доска, на которой какие-то арвальсвие братья (fratres arvales) нацарапали, что они собирались в Пантеоне (in Pantheo). С обычной поспешностью любителей старины признали эту доску за древнейшее упоминание о Пантеоне и отнесли ко времени Нерона. По смыслу надписи они заключили, что Пантеон уже и в то время служил для богослужения.3 Но мы инеем полное право лишь улыбнуться при ссылке на такие «древние документы 1866 года». Сама Dia Dea (т. е. божественная богиня) была скорее всего католическая мадонна, а «арвальские братья» не римская жреческая коллегия, а арвальские монахи.
.
2. Апокрифический Плиний в своей «Естественной истории» говорит, что Пантеон был сделан Агриппой богу Всевышнему.4 По нашей хронологии Агриппа был полководец Константина I, с которым отожествляется Октавиан Август, а потому и храм можно было бы отнести к IV веку нашей эры; если бы можно было положиться на эту книгу, открытую лишь в Эпоху Возрождения.
.
3. Абсолютно апокрифический Дион Кассий 5 говорит:
.
«Пантеон получил такое название, потому что его купол похож на небо». Но по своему слогу и сюжетам Дион писал еще позднее Плиния.
.
4. Самое раннее изображение Пантеона принадлежит концу XV или началу XVI века. Это рисунок Guiliano da Santa Gallo, современника Рафаэля.6
.
3 De Rossi (BulleL 1866, № 4).
4 Pantheon Jovi Ultori ab Agrippa factum (Plinius, Historia Naturalis, 36, 24).
5 Dio Cassias, LIII, 24, I.
6 Passavaut: Raphaёl von Urbino, I, 322.
http://s9.uploads.ru/pBHQS.jpg

Рис. 99. Внутренний вид церкви Santa Maria ad Martires, называемая Ротондой и считаемая классиками за Пантеон Агриппы.
.
Вот и все первоисточники о Пантеоне, заслуживающие упоминания. Все остальное лишь догадки очень поздних, даже современных нам авторов.
.
Теперь посмотрим мифы об этом здании. Нам говорят, что Пантеон еще в языческие времена был построен для Кибельской Божьей Матери,7 причем Кибелой называлась будто бы одна из фригийских гор. Но этот языческий храм, — говорят нам, — стоял заброшенным много веков до великого римского понтифекса Бонифация IV (608—615 гг.), который «на его руинах» вновь устроил храм Божьей Матери, во уже христианской. «И вот под сводами этого (теперь уже Бонифациевого Пантеона) — говорит Фердинанд Грегоровиус,8—впервые зазвучало gloria in excelsis (слава в вышних богу), и римляне могли видеть, как перепуганные бесы спасались через отверстие в куполе: их было столько же, сколько было языческих богов на руинах бывшего тут языческого Пантеона».
.
7 Κυβήλη латинское Cybele, с титулом Божьей Матери (Кибельская богородица).
8 Ф. Грегоровиус: История города Рима в средние века, т. II,. стр. 93 русского перевода 1903 года.
Итак, во всяком случае, тот Пантеон, который мы теперь имеем в Риме построен не Агриппою в I веке до начала пашей эры, а великим римским понтифексом Бонифацием IV между 608 и 615 годами нашей эры. А как же отнесли это здание к I веку до начала нашей эры?
.
«В XII веке, —продолжает Грегоровиус,— стало известно (очевидно, из апокрифического Диона Кассия), что Пантеон был построен Агриппою (63—12 гг.), полководцем Октавиана Августа», и таким образом существовал уже за 600 лет до Бонифация. А то обстоятельство, что он и в VII веке оказался посвященным той же «богородице», приводится автором в связь с аналогичными повествованиями латинистов Эпохи Возрождения и о других христианских сооружениях.
.
Так, у них говорится, например, будто и храм Косьмы и Дамиана был воздвигнут много ранее их Ромулу и Рему; будто церковь святой Сабины была построена не ей, а еще ранее ее Диане; будто храм Георгия Победоносца есть храм Марса. Но не проще ли допустить, что тут лишь разные названия тех же самых предметов? А это тем более правдоподобно, что и Октавиан Август списан с императора Константина I.
.
Латинские Жития святых (Martirologium Romanum) говорят, что освящение Пантеона было 13 мая, а о годе показания расходятся. Одни относят его к 604, другие к 606, третьи к 609 и к 610 годам 9 (при Сатурне и Юпитере в Водолее).
.
В этот день при выходе Овна из лучей утренней зари происходит и теперь празднование освящения Пантеона, официально называемого уже Santa Maria Rotonda, а праздник «всех святых» справляется 1 ноября (при Солнце над созвездием Жертвенника), что, вероятно, установлено не ранее как Григорием IV (827—844 гг.).10
.
9 Siegbert: Chronic,дает 609 год; Annales monaster. дают 609 год; Marianus Scotus дает 610год; Ado Wienn дает 604 год; Hcrm. Contractus дает 609 год (Jaffé: Reg. Pontif.изд., стр. 220).
10 Грегоровиус, т. II, стр. 94 русск. изд.
Интересно, что в XIII веке каждый новый римский сенатор давал папе клятву охранять эту церковь, вместе с замком Ангела и базиликой св. Петра. А по своей архитектуре и сравнительно небольшой величине Пантеон, действительно, может быть отнесен к VII веку нашей эры.
.
Отбросив апокрифическую литературу о «предбогородичной Кибельской богородице», которой его будто бы когда-то посвятили, — мы можем признать вполне правдоподобным, что этот храм был построен около 609 года при великом римском понтифексе Бонифации IV. Но мы имеем полное право сомневаться в том, чтобы церковная служба в то время была такая же, как с XI века нашей эры, когда началась эпоха католических пап, первым из которых, повторяю, был Григорий VII (1073—1085 гг.). Да и самая тогдашняя римская религия была, вероятно, ближе к митраизму (откуда слово митрополит), так что и возглас: «Слава в вышних богу», от которого бросились бежать черти, мы можем счесть постольку же требующим доказательств, поскольку и существование самих чертей. Все это скорее выдумки, созданные воображением теологов для того, чтобы объяснить традиционно сохранившееся за храмом Santa Maria Rotonda название Пантеон, т. е. храм всем богам, тогда как по церковным соображениям нового времени верховный жрец Бонифаций IV, причисленный в XIII веке к папам, уже не должен был, в качестве такового, признавать никаких богов и полубогов, кроме бога отца, бога сына и бога святого духа, при разжаловании остальных в святые и в ангелы различных чинов.
.
После смерти Бонифация IV в 615 году, византийский император Гераклий утвердит великим римским понтифексом Деодата (Богупреданного).
.
«Латинский народ в то время,—говорит Ф. Григоровиус,11— окреп благодаря воздействию на него церкви, и начинал враждебно относиться к владычеству греков, время-от-времени восставая против них, да и сами византийские наместники в Италии стали стремиться к самостоятельности». А с нашей точки зрения религия была тут не причем. Западная Европа начала крепнуть благодаря развитию в ней разработки железа. Пока главными орудиями производства была медь — главные рудники которой были на Кипре — восток Средиземного моря естественно властвовал. Но вот, началась выделка железа в Богемии и на Гарце (где как раз в V веке начали обильно добывать серебро, медь и железо), и центр культурной жизни, благодаря топорам, пилам: и плугам, естественно перенесся в Среднюю Европу. Римская церковь явилась только выразительницей этих культурных достижений и, базируясь на несогласиях в догматах, тоже вступила в великую борьбу с греческим государственным началом борьбу, имевшую огромные последствия для всего Запада.
.
11 Том II, стр. 95.
Деодат умер 8 ноября 618 года, по всей вероятности, от чумы, и прежде чем был посвящен его преемник, неаполитанец Бонифаций V, в Равенне вспыхнуло, вслед за первым, и второе восстание против власти византийских цезарей. На этот раз во главе его был сам итальянский экзарх Элевтерий. Византийский цезарь был занят войнами с персами и аварами, и это навело честолюбивого евнуха на мысль воспользоваться таким благоприятным моментом, чтобы стать независимым. Он провозгласил себя цезарем Италии и двинулся к Риму, чтобы узаконить здесь свое узурпаторство. Но собственные же войска убили его в Кастелль-Лучеоли и отослали его голову в Константинополь. Это было в 619 году, а в декабре того же года свершена была ординация Бонифация V, о котором мы тоже не имеем никаких сведений, кроме числа лет его правления. Повидимому, он умер в октябре 625 года. Да и вообще история Рима в первую половину VII века покрыта глубоким мраком. Единственным ее первоисточником является «Книга понтифексов». Ни о герцоге его, ни о коменданте (magister militum), ни о префекте не упоминается нигде, и мы напрасно будем искать каких-либо следов от римской гражданской жизни и городского общинного устройства того времени.
.
Обыкновенно о смерти римского великого понтифекса извещали экзарха через архипресвитера, архидиакона и примицерия нотариусов, причем посылалась униженная просьба об утверждении нового выбора не только к нему, но и к архиепископу и к судьям Равенны, служившей и теперь, как ранее, столицей Италии, чтобы и они умоляли экзарха утвердить выбор.
.
Политическое ничтожество итальянского Рима в его захолустьи, несмотря на вереницы пилигримов с континента, и всесильная власть Равеннского экзарха в Италии VII века с его главенством над церковью, так несомненно доказываются униженными формами этих прошений, что не стоит и искать других подтверждений.
.
У меня нет места рассказывать о деятельности следовавшего за тем римского великого понтифекса Гонория (625—628 г.), о его мире с христианами монофелитами (одновольцами), которых отожествляют с маронитами, существовавшими в Сирии до XIX вена, и с арианами — ломбардцами. Я отмечу только снова и снова, что христианский первосвященник Арий и библейский Арон одно и то же лицо, а потому и тогдашняя борьба римской церкви с арианами сводится на борьбу сторонников Василия Великого со сторонниками Ария-Арона, или, выражаясь евангельской терминологией, на борьбу Христа с фарисеями.
.
По нашим исследованиям, изложенным в первой и второй книгах «Христа», это была еще эпоха развития библейского мессианства и очень возможно, что тогдашние ариане, подвергались еще обряду обрезания и потому ничем существенным не отличались от израэлитов и измаэлитов, а католики, как выражается библейская книга «Царей», «признавая своего бога-Громовержца, поклонялись и богам других народов».
.
Историки церкви нам говорят о больших постройках  Гонория, произведенных благодаря тому, что в его казнохранилище скопилось слишком много приношений пилигримов и сборов с церковных имуществ и их необходимо было на что-нибудь истратить. В логичности такого вывода, конечно, нет сомнения: все роскошные постройки есть лишь естественная кристаллизация большого количества предварительных сбережений человеческого труда, собранного насильственно или под предлогом спасения души в виде груд золота или кредитных знаков, которые нелепо было хранить бесполезно в подвалах, а проесть или пропить было нельзя благодаря ничтожной емкости человеческих желудков, не превышающей двух литров вместимости у самых рослых людей. Только на большие постройки и можно было употребить большие сбережения.
.
Так должно было происходить и происходило всегда, а наличность больших денежных сбережений и больших доходов с пилигримов и территориальных владений вполне правдоподобна для римского понтификата VII века.
.
С экономической точки зрения неправдоподобны только гипнотизирующие нас до сих пор сообщения апокрифов Эпохи Возрождения, будто почти все современные римские храмы заменяют бывшие на этих местах еще лучшие языческие, появившиеся на зло Марксу и Энгельсу еще до начала нашей эры. Все это резко противоречит не только учению о трудовой и прибавочной ценности, но и современной физической энергетике с ее килограммо-метрами работы, и материальной культуре, учащей, что без специальных орудий нельзя обтесывать камни. Вот почему, если нам говорят, например, что современный храм св. Адриана построен великим понтифексом Гонорием в XII веке из развалин знаменитого римского сената, то мы скорее можем поверить, что тут в средние века просто молились императору Адриану, лишь в XII веке превращенному из обоготворенных царей в их мученика.
.
Аналогичное мы можем сказать и о церкви св. Лаврентия in Miranda (т. е. Увенчанного лаврами на удивление), заменивший будто бы храм, посвященный Антонину Пию и его легкомысленной супруге Фаустине; и о храме святой Марии в аду (Santa Maria in inferno), заменившем будто бы бывший издревле тут храм Весты 12 с помещением для монашенок-весталок; и о церкви Косьмы и Дамиана, заменившей будто бы храм Ромулу и Рему.
.
12 Т. е. Покрытой Девы, от итальянского vesta—одеяние, покров (отсюда же французское vêtu), вероятно, потому, что она изображалась в чадре или под вуалью; в русской церкви есть даже праздник: покров пресвятой богородицы. Или это от еврейского ВШТ — огонь.
Невольно приходит в голову: не были ли все эти храмы построены римскими понтифексами VII века действительно самим Антонину и Фаустине, Ромулу и Рему, Адриану и Диане, причисленным тогда к богам (т. е. святым)? Нельзя ли предположить, что только потом, после разжалования старых богов в папский период, начавшийся, как мы видели, лишь с 1073 года нашей эры при Григории VII, переименованы они в св. Косьму и Дамиапа и так далее, с перебросом многобожного культа предшествовавших римских понтифексов за начало нашей эры?
.
С точки зрения истории религиозной эволюции на берегах Средиземного моря это самое правдоподобное решение вопроса.
.
О латинском языке того времени (если он не много позднейшее искусственное произведение) может служить надпись в базилике св. Агнессы (т. е. Овечки-Рахили) вне города, за Porta Nomentana, приписывающаяся первосвященнику Гонорию (625—638 гг.):
.
Aurea concisis surgit pictura metallis
.
Et complexa simul clauditur ipsa dies.
.
Fontibus et niveis credas aurora subire,
.
Correptas nubes roribus arva rigáns.
.
Vel qualem inter sidera lucem proferet Iris
.
Purpureusque pavo ipse colore nitons.
.
Qui potuit noctis, vel lucis reddere finem,
.
Martyrum e bustis hinc reppulit illo chaos.
.
Sursum versa nutu, quod cunctis cernitur usque
.
Praesul Honorius haec vota dicata dedit.
.
Vestibus et factis signantur illius ora,
.
Excitat aspectu lucida corda gerens.13
.
(Золотое изваяние из резного металла
.
Возвышается и улавливает в себе сияние дня.
.
Ты мог бы подумать, что это Аврора поднялась из белых волн
.
И ветерок несет кудрявое облако, орошающее нивы.
.
Так возгорается среди звезд блестящая Ирида,
.
Так сверкает яркими красками пурпурный павлин...
.
Повелевший ночи окончиться и дню настать
.
Прогнал мрак от этой мученической могилы.
.
Устреми взгляд свой наверх, как все приходящие могут.
.
Этот обещанный дар принесен Гонорием.
.
Его образ ты можешь узнать по его облачению и по сделанному им,
.
Его светлая душа пробуждает радость в сердце зрителя.)
.
13 Gruter, 1172, 4.
В одном месте «Книги понтифексов» упоминается, что Гонорий устроил мельницы возле городской стены, у «водопровода Траяна», проводившего воду из Сабатинского озера.14 Так как мельницы на Яннкуле ни в каком случае не могли действовать без воды, которую доставлял именно этот водопровод, такое указание может привести к предположению, что и самый водопровод Траяна был построен ни в каком случае не ранее, как Велизарием (544 — 549 гг.).
.
14 Вот соответствующее место «Книги понтифексов»: Et ibi constituit molam in loco Trajani juxta murum civitatis, et formam, quae dicit aquam a loco Sabbatino, et sub se formam, quae conducit aquam ad Tiberim (Vita Honorii  в «Liber Pontificalis».
Гонорий I умер в 638 году и погребен в базилике св. Петра. Естественно появляется вопрос: не приписываются ли некоторые постройки этих поздних римских великих понтифексов Гонориев императору Гонорию?
.
После Гонория I некоторое время были незаметные Северин, Иоанн IV, Феодор, Мартин, Евгений, и, наконец, Виталиан, при котором посетил Рим византийский цезарь Константин (4-й).
.
Сами того не подозревая, историки этого события яркими чертами рисуют тогдашнее провинциальное положение Рима, так противоречащее экстравагантным представлениям об его классическом прошлом.
.
«Можно себе представить, — восклицает Грегоровиус,15— какое волнение овладело давно покинутым (?) городом, когда в нем появился сам император-повелитель! Прибытие в Рим византийского монарха, который все еще по праву именовал себя императором римлян, было здесь великим событием. «Книга понтифексов» приводит церемониал его встречи, в высокой степени замечательный уже по одному тому, что он совпадает с обычаями, которые соблюдались во все средние века при приеме германских императоров. Папа, духовенство и представители Рима, с крестами, хоругвями и свечами, встретили Константина за городом, у шестого верстового камня. Торжественное вступление императора в Рим происходило в среду 5-го июля 663 года. В ближайшую субботу император проследовал к церкви Santa Maria Maggiore и в ней сделал приношение. В воскресенье он отправился в торжественной процессии, сопровождаемый войсками, в базилику св. Петра, был встречен на пути духовенством и затем великим понтифексом, который и ввел его в базилику.
«Жалкое положение Виталиана и его смирение перед Константином, — продолжает наивно автор, — невольно вызывают сожаление. Нужно было пройти целому ряду столетий, чтобы это зрелище понтификального унижения сменилось сценой в Каноссе. Вид императора, который своим посещением города выражал только снисхождение к его обитателям, и вид греческих царедворцев, смотревших на римлян с полным презрением, должны были вызывать горькие воспоминания (?) и в самих римлянах, видевших повсюду вокруг себя только нищету. И мы считаем очень правдоподобным, что именно по этому поводу раздался потом трогательный голос, оплакивавший унижение Рима в X веке.
«О Рим! —писал кто-то,— ты погибаешь! Свободные граждане твои обрабатывают поля пелазгов. Тобою владеют рабы рабов, народ, собранный с самых отдаленных концов земли! Константинополь процветает и зовется новым Римом, а твои, о, древний Рим, укрепления и стены превращаются в развалины! Древний поэт предсказал тебе все это в своей песне, и если бы милость Петра и Павла не охраняли тебя, то ты давно погиб бы в несчастиях. Жестокие и отвратительные евнухи надели на тебя ярмо, а некогда ты так ярко сверкал славою благородных людей». 16
15 История города Рима, т. II, стр. 127.
16 Латинский подлинник этой элегии Muratori извлек из Moben Codex, относя его к X веку.
Желая объяснить, почему в средневековом Риме не оказалось никаких статуй древних императоров, историки утверждают, что их всех, кроме конной статуи Марка Аврелия, увез в Константинополь этот самый Константин. Но, увы! И в средневековом Константинополе их не оказалось, а что касается до будто бы оставленной этим императором на память конной статуи Марка Аврелия, то «невежественный народ и в особенности духовенство средних веков» называли ее именем самого Константина. Таким образом, оказывается, что она скорее всего и была сделана в Риме в память посещения его Константином IV после 663 года, но потом, в виду ее несоответствия с его дурной репутацией была апокрифирована сначала Константину Великому за 350 лет назад, а потом еще и за 550 лет Марку Аврелию Антонину Философу.
.
А если мне скажут, что нельзя же, наконец, считать за апокриф или выдумку всякое старинное сообщение, несогласное с моей теорией непрерывной эволюционной преемственности человеческой культуры, то я отвечу, что дело здесь идет не об одной этой теории, но и о несогласии наших древних осведомителей со здравым смыслом, как с основой всякого научного исследования.
.
Вот, нам говорят, например, что еще за 1 000 лет «до Рождества Христова» жил на берегу реки Нила Моисей. Ему привезли из озера несколько возов листьев тамошнего растения, папируса, он склеил их неизвестно каким клеем в длинные полосы, вроде современных полотен и положил их за неимением столов на землю. Потом он взял в правую руку, за неимением карандашей и перьев, заостренную палочку и, обмакивая ее в разведенную водою сажу, написал под диктовку бога Громовержца историю всего, что было до него от сотворения мира, и что было при нем. Затем он описал, наконец, даже и собственную свою смерть и похороны и рассказал как его оплакивал народ (См. Второзаконие Моисея, 34, 5—12).
.
Прошло около 2 000 лет и книги его все время чудесно переписывались тысячи раз без изменений, чудесно были переведены семьюдесятью переводчиками на греческий, потом, Иеронимом, на латинский язык. Святой дух не позволил при этом переводчикам сделать ни единой ошибки, и целую тысячу лет никто не разрешал себе их толковать, а как только окончилась эта тысяча, вдруг появился целый короб толкователей и дополнителей — талмудистов, не оставивших без обширных комментарий ни одной буквы. Четыре евангелиста на берегу Шериат Эль-Кебире, получившем у христиан не принадлежащее ему название Иордана, тоже получили несколько возов папируса из Египта, склеили их в полотнища и, лежа на песке Геннисаретского озера, написали на них (часто теми же самыми фразами и тоже палочкой, обмакнутой в разведенную водою сажу, и вырисовывая отдельно каждую букву) четыре Евангелия, Апокалипсис, книгу своих деяний и ряд писем единоверцам тоже под диктовку святого духа. И вот христианская религия, возникнув во всем своем объеме сразу, остается неизменной почти две тысячи лет. Святые отцы Никейского собора резюмируют ее в навеки неизменном «Символе веры», как веру в бога отца, бога сына и бога святого духа, троицы единосущной и нераздельной, и с тех пор от «папы» Милостивого (Климента), отца католической церкви, умершего в 102 году нашей эры и до современного нам римского папы, все остается неизменным.
.
Оставим тут в стороне мою эволюционную теорию религий и просто спросим: согласно ли все это со здравым смыслом, и с историей материальной культуры? Вы сами ответите, что нет. А если нет, то и моя попытка показать детально возможность рационального происхождения современного религиозного мировоззрения, не может быть опровергаема простой ссылкой на документ гадательного времени и гадательного происхождения.
.
Возражением мне может быть лишь несомненный документ, вроде геркуланумского или помпейского, а в некоторых случаях вроде надписи в катакомбах или на стенах египетских храмов. Но именно они-то и говорят за мою теорию, после их астрономического хронологирования. За нее же говорят и такие факты, как только что приведенный рассказ о ватиканской конной бронзовой статуе. Во всех современных книгах вы найдете ее под именем статуи Марка Аврелия из второго века нашей эры», неизвестно по чьему определению, а, покопавшись в первоисточниках, вы вдруг узнаете, что «невежественный народ и в особенности духовенство» называли ее «статуей цезаря Константина», и что «она называлась таким именем в продолжение всех средних веков».17
.
Даже название этого Константина «Великим, Благочестивым, Счастливым и Триумфатором» (D. N. Constantino Maximo, Pio, Felici ac Triumphatori) ничего не доказывает, так как это льстивое послесловие прилагалось не к одному Константину I, а и ко всем византийским царям, вроде того, как в Русской империи за обедней вспоминали каждого «благочестивейшего, самодержавнейшего, великого государя нашего, императора»...
.
Здесь я должен снова сделать серьезное предупреждение: не всякая монета, где под грубым очерком общечеловеческого профиля написано CONS. MAG. означает Константина I, а не Константина IX, современника крестовых походов, и не всякий памятник древности, относимый теперь, например, к Траяну, принадлежит первому веку нашей эры. Траян (т. е. троянский), это какое-то нарицательное имя, создавшее в средние века массу легенд в средней Европе. Оно упоминается даже в старорусском «Слове о полку Иго реве»,18 которое не может быть раньше XII века, так как сам Игорь считается плененным половцами (турками) в 1185 году, и в ней правильно описывается солнечное затмение 1 мая 1185 года, а рукопись, сгоревшая в Москве в 1812 году была, как говорят сами историки, не ранее XV века.
.
Каким же образом это легендарное лицо, жившее в эпоху крестовых походов, могло бы быть отголоском тысячу лет назад сошедшего в могилу в Риме цезаря Марка Ульпиция, неизвестно почему получившего прозвище «Троянского» (Траяна)?19
.
17 Vincenzo Tizzani: La Status equestre di Marco Aurelio. Roma, 1880.
18 Веселовский: «Легенды о Трояне. Журнал Ми-ва Народного Просвещения. 1880, № 7.
19 Слово Траян созвучно только с итальянским traino (Французским traîne) — свита и может быть переведено: свитский, La roba trainata — платье со шлейфом.

62

ГЛАВА V.
РАСПРОСТРАНЕНИЕ ДУХОВНОЙ ВЛАСТИ ВЕРХОВНЫХ РИМСКИХ ПОНТИФЕКСОВ НА ЗАПАДНО-ЕВРОПЕЙСКИЕ СТРАНЫ. ПЕРВОЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ О ТОМ, ЧТО ВЕЛИКИЕ ПОНТИФЕКСЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ИЗ ДУХОВЕНСТВА.
.
При великом римском понтифексе Агафоне был, — говорят нам, — созван Константином Паганатом шестой (?) Вселенский собор 7 ноября 680 года в Византийском дворце Трулле, продолжавшийся до 16 сентября 681 года в 12 актах, на котором будто бы было установлено двуволие Иисуса (одна воля — божеская и другая — человеческая), «после чего на народ спустилась в знак осуждения единовольцев (монофелитов) с неба масса черной паутины». Перед этим в Италии опять свирепствовала чума, от которой вымерла почти вся Павия,1 и остаток ее населения сохранился лишь благодаря тому, что в нее принесли мощи римского военного трибуна Себастиана. Георгий Победоносец и Себастиан назывались раньше Диоскурами, т. е. воспитанниками бога-Громовержца,2 и отожествлялись с Кастором и Поллуксом созвездия Близнецов; Георгий изображался также и как Персей на коне, поражающий дракона и спасающий царевну (Андромеду), которую отец должен был отдать Дракону. В Афинах он отождествлялся с богом Марсом.3
.
1 Paulus Diacon VI, с. 5.
2 Δίος-Κου̃ος — питомец бога-Громовержца.
3 Jacobus de Voragine, умерший в 1298 году (Historia Lombardica).
С конца VI века в великие римские понтифексы часто стали избираться греки и сирийцы (т. е. евреи). Но несмотря на это при одном из них Сергии Сирийце (677—701), впервые началось в Италии сознание своей национальности и борьба против Византии. Около 694 года итальянцы вооруженной силой и с успехом отстояли своего великого понтифекса Сергия от отряда, присланного Юстинианом II с целью арестовать его за непослушание.
.
Благоговение к Риму и почитание апостола Петра, как и его преемников на римском престоле, все более и более росли на Западе. Но как же это могло случиться, если сам апостол Петр был мифическая личность? — Мне кажется это можно объяснить лишь так: в Риме был построен большой каменный храм — базилика Петри по греко-латыни того времени. А потом слово петрос (камень) и было принято за личность, положившую начало римскому понтификату. Или же тут упал метеорит.
.
Легендарная гробница этого верховного апостола в сверкающей золотом базилике мало-по-малу и стала для Запада святыней. С середины VII века город уже посещали тысячи паломников из Галлии, Испании и Британии. Подходя к Риму, паломники бросались перед ним на колени, как перед открывшимся для них раем. С пением гимнов они вступали в город и разыскивали странноприимные дома. Здесь они находили и кров, и своих соотечественников, которые могли служить им проводниками в их странствованиях по церквам и катакомбам. Вернувшись к себе на родину, они рассказывали чудеса о красоте Святого Города и возбуждали в других страстное желание его видеть. Все это сильно содействовало стремлению верховных римских понтифексов украшать Рим новыми роскошными зданиями и распространять волшебные сказки об их древности, хотя по прежнему они не могли дать ему никакого светского могущества благодаря  неподходящему стратегическому положению в глубине полуострова, без гавани, при неудобстве тогдашних сухопутных сообщении.
.
Такии образом, благодаря паломникам, между городом, с одной стороны, и западом и севером, — с другой, устанавливалась живая интеллектуальная связь, и эта связь европейских народов с «матерью человечества» была более глубокою, чем та, которая могла быть достигнута какими-нибудь военными успехами.
.
В 689 году Рим был изумлен появлением в нем Кадваллы, короля западных саксов. Одетый в белую одежду, с длинными распущенными волосами, с зажженной свечкою в руке, он принял .здесь в Великую Субботу крещение в легендарной порфировой купели Константина и получил имя Петра. Произвела ли эта церемония на саксонского героя слишком сильное впечатление или климат Италии оказался губительным для него, но уже 20 апреля того же года он умер. Римляне похоронили его в атриуме храма Петра и сделали над его гробницей пышную надпись, которая сохранилась до наших дней. В ней говорится, что Кадвалла пришел в город Ромула из дальних краев Британии, шел через моря и земли разных народов и явился в почитаемый храм Петра, чтобы принести апостолу таинственный дар. Он покинул свои богатства в трон, свои города, замки, свое могущественное королевство, своих детей, свою воинскую добычу, своих предков и своих богов, чтобы узреть престол Петра, и отдал царство» земное, чтобы получить царство небесное.
.
Такие кающиеся короли приходили в Рим, конечно, не с пустыми руками и, кроме своей покаянной души, проносили в дар «св. Камню» не мало и золота. Дары Запада становились с каждым годом все обильнее и служили для римских понтифексов источником средств, необходимых для того, чтобы придать римским монументам все большее великолепие. Сергий прилагал для этого много забот и стараний. В большей части храмов он завел драгоценную утварь. Искусство мозаистов и литейщиков продолжало развиваться и соревнование их с константинопольскими не прекращалось. Даже дароносицам и скиниям над алтарями, где ставилась чаша, придавалась форма храма, сделанного из порфира и увенчанного куполом, который покрывался золотом. и украшался драгоценными камнями.
.
Сергий умер 7 сентября 701 года, а 30 октября того же года на престол «св. Камня» уже вступил грек Иоанн VI. Императором в то время был Тиберий Апсимар, четыре года тому назад свергнувший с трона Леонтия. Он приказал своему экзарху Феофилакту идти из Сицилии на Рим. Экзарх занял его, но национальное сознание латинян было уже достаточно пробуждено, и итальянская милиция расположилась перед стенами города. Лишь сам великий римский понтифекс спас экзарха. Приказав затворить ворота, он уговорил милицию отступить. Великие римские первосвященники того времени не переставали еще признавать себя подданными императора. Они являлись посредниками при каждом восстании и твердо стояли за авторитет империи. В это же время и ломбардские государи и епископы. сделались ревностными поборниками римского культа. Они строили у себя храмовые поселки, где ломбардские монастерианцы отдавались изучению наук.
.
Восстание в Равенне против власти Византии произошло в 710 или в 711 году. Возмутившийся город провозгласил своим вождем (Capitano del popolo) Георга, сына казенного византийским императором Иоанникия. Новый вождь разделил город на 12 частей по числу отрядов городской милиции. Их знамена. назывались: Равенна, Bandus I, Bandus II, Новое знамя, Непобедимое, Константинопольское, Непоколебимое, Бодрое, Миланское, Веронское, знамя Классиса и знамя отряда епископа с клиром и храмовой прислугой. Такая организация милиции продолжала существовать в Равенне еще и в IX веке, и нет сомнения, что с нею было сходно устройство милиции и в Риме, где она должна была соответствовать округам города. В то же время Георг организовал конфедерацию городов, первую, о которой мы знаем, в истории. В союз вступила почти вся область экзархата, т. е. города: Сарксена (Сарсина), Цервиа, Цезена, Форум Помпилия (Форлимпополи), Форум Ливия (Форли), Фавенция (Фаэнца), Форум Корнелия (Имола) и Бонония (Болонья). Этот замечательный союз латинских городов, возникший задолго до того как Милан и Флоренция приобрели известность и стали могущественными, был началом средневековой эпохи Италии. Он был первым шагом к коммунальной самостоятельности республик. К сожалению, литературные источники того времени не дают нам в этом отношении никаких указаний. А в «Книге понтифексов» в первый раз в этом случае проскальзывает выражение: «Герцогство римское». Наряду с герцогством в первый раз упоминается также и управлявший им герцог, т. е. по-русски: вождь (dux).
.
Это был Христофор, назначенный герцогом еще при прежнем правительстве. Император Вардан отставил его от должности и он был замещен прибывшим из Равенны в Рим Петром. Но большинство народа объявило, что не желает иметь вождя, назначенного императором, и город разделился на две партии. Партия большинства, называвшаяся «христианской», держала сторону Христофора; другая партия под предводительством Агафона, стояла за Петра, и «Книга понтифексов» дает этой борьбе классическое название гражданской войны (bellum civile). Боровшиеся партии сошлись на Via Sacra перед дворцом цезарей, но были розняты священниками, а несколько дней спустя из Сицилии пришла весть о том, что кезарь Вардан в Византии свергнут с престола и ослеплен.
.
Этими событиями заканчивается в «Книге нонтифексов» («Liber Pontificalis») описание жизни великого понтифекса Константина. Он умер 8 апреля 715 года.
.
Вслед за ним на римский престол вступил снова римлянин — Григорий II. Нет сомнения, что римский народ избрал своим верховным понтифексом человека своей национальности, исходя из враждебных чувств к Византии, и это избрание (после семи предшествовавших семитов и греков) было крупным событием, повлекшим за собою не мало осложнений. Англо-саксы, некогда присоединенные к церкви Григорием I, стали к этому времени миссионерами в Германии; Григорий II возвел знаменитого Винфрида в сан германского наблюдателя (епископа) и отправил его, в качестве апостолического делегата, в германские земли, тогда еще лишенные всякой культуры и покрытые дремучими лесами. Там этот преданнейший слуга Рима и положил начало заграничной власти римского понтификата.
.
Объединив общим религиозным уставом народы Англии, Галлии, Испании и Италии между собою, римский понтификат создал на западе Европы международную религию. Но только что народившемуся понтификальному государству объединенных германцев и латинян уже грозила великая опасность. Возникшее в VII веке единобожие (исламитство) восстало на борьбу с икононоклонниками. Константинополь был осажден, на Средиземном море господствовали безыконники. Они грозили Италии и Риму, и спустились из Испании в провинцию Южной Галлии, чтобы уничтожать королевство франков, составлявшее оплот римского понтификата на Западе. Но в это бурное время последовало событие, благодаря которому существование и города Рима, и всей Италии облеклось в новые формы.
.
После двух военных византийских революций, которыми были свергнуты с престола императоры Анастасий и Феодосий, 25 марта 717 года на византийский трон вступил малоазиец, Лев III, считавший, что почитание изображений в церквах является единственным препятствием для общения иудеев и магометан с христианами. Он возвысился до смелого замысла очистить христианский культ от всякого идолопоклонства. Но это была геркулесовская работа, хотя тогда еще не было легенд о мучениях христиан язычниками. Среди известных до сих пор ранних средневековых произведений мы не найдем ни одного воспроизводящего мучения того или другого святого. Такого рода изображения появились лишь гораздо позднее, когда чувство религиозности могло быть возбуждено только такими выдумками. Живопись катакомб и скульптура древне христианских саркофагов нигде не воспроизводят, например, страстей Христа. И та, и другая изображают его или поучающим своих учеников, или творящим чудо. Хотя в Риме в начале VIII века, в процессиях еще и не носили фигур святых, сделанных из дерева, но тем не менее в церквах было достаточно золотых, серебряных и бронзовых статуй Христа, Девы Марии и святых полубогов.
.
Знаменитый эдикт императора Льва III, которым предписывалось удалить все иконы из храмов империи, был издан в 726 году, и это распоряжение вызвало бурю негодования в понтификальном западном духовенстве и на Востоке. Многочисленные духовные пастыри понимали, что власть их над толпой опирается, главным образом, на внешних средствах их богослужебной деятельности. Когда Лев III послал в Рим свой эдикт, Григорий ответил на него буллой, в которой объявлял, что императору не приличествует издавать предписания, относящиеся к делам веры, и отменять постановления понтификата. Лев повторил свой приказ, угрожая Григорию низложением, если он окажет неповиновение. А Григорий обратился к епископам и городам Италии с воззванием, призывавшим к восстанию против иконоборческого императора, и, как гласит «Книга понтифексов», вооружился сам против него, как против врага. Его послания имели успех повсюду. Весь Пентаполис и Венеция объявили, что они готовы защищать великого римского понтифекса. Все города средней Италии изгнали византийских чиновников, выбрали своих собственных герцогов и грозили возвести на греческий трон нового императора.
.
Эта революция породила новый порядок вещей и в Риме и повела прежде всего к образованию в нем городской милиции, во главе которой стояли judices de militia. В это время Рим впервые является городом, независимым от византийской власти и имеющим республиканско-аристократическое устройство. По всей вероятности, он управлялся магистратом в лице консулов и герцогов, причем власть великого римского понтифекса молчаливо признавалась всеми, как высший авторитет. Таким образом, только во время иконоборства было положено в скрытой форме начало той светской власти пап в Риме и в римском герцогстве, которая позднее получила историческое значение. Мы имеем (конечно, лишь в поздних сомнительных копиях) два письма, написанные Григорием императору Льву в разгар происходившего в Риме возмущения. Язык их варварский. Но в этих письмах римского епископа к главе империи высказались впервые иерархические основания верховной власти римского pontifex maximus'а, как главы христианских народов.
.
«Мы можем писать тебе, — говорит Григорий в своем первом письме, — только простым, грубым языком, так как ты неучен и невежествен». Он указывает императору, борющемуся против поклонения статуям, на рисунки, на скрижали Моисея, на херувимов ковчега завета и на «подлинное изображение Христа, посланное им самим вместе с собственноручным письмом королю Эдессы Абгару». «Подобных изображений, — пишет далее Григорий, — существует много и к ним стекаются толпами благочестивые пилигримы». «Очисти же свою душу от соблазнов мира, которые одолевают тебя. Даже малые дети смеются над тобою! Пойди в школу, где учат азбуке, и скажи: я разрушаю изображения и преследую за поклонение им, — и в ту же минуту школьники швырнут тебе в голову свои грифельные доски. Мы, получившие нашу власть и силу от святого Петра, хотели подвергнуть тебя наказанию, но ты уже сам осудил себя на проклятие, и этого довольно для тебя и для твоих советников»... «Ты, — пишет еще Григорий,— думаешь испугать нас, говоря: я прикажу разбить в Риме статую Петра; я самого папу (анахронизм!) велю заковать в цепи и доставить ко мне, как некогда Константин увел из Рима папу (опять анахронизм!) Мартина. Ты должен знать, что мы не найдем надобности снисходить до борьбы с тобою, когда ты будешь следовать на пути дерзкого высокомерия и угроз, ибо стоит нам удалиться в римскую Кампанью, хотя бы только на 24 стадии, и тебе придется искать ветра в поле».
Но читатель видит сам, что слово «папа», употребленное здесь, — обнаруживает, что это письмо могло бы принадлежать только Григорию VII в XI веке. А Лев Исаврянин, — говорят нам, — ответил ему в спокойном сознании святости своей власти кратко:
.
«Я император и я же пастырь».
Григорий II умер в 731 году, и место его заместил семит Григорий III, созвавший 7 ноября 731 года вселенский собор. в Риме из представителей духовенства и знати (называемых консулами в «Liber Pontificalis»). Он приговорил иконоборцев к отлучению от церкви. Таким образом было спасено искусство на Западе, погибшее у семитов. «Италия, — говорит Грегоровиус,4— боровшаяся за почитание статуй и икон, утверждала многобожие, но она нашла себе впоследствии оправдание в гении Джотто, Леонардо да Винчи и Рафаэля. В эпоху иконоборства многие восточные мастера переселились в Италию и в Рам, будучи уверены, что там они будут встречены вполне гостеприимно.
.
Нам интересно здесь отметить, что в это время Рим и в официальных актах назывался республикой. Так около 742 года при следующем великом римском понтифексе Захарии, уже последнем греческого происхождения, ломбардский король Лиутпранд обещает возвратить «римской республике» часть захваченных им у нее земель. 5
.
4 Т. II, стр. 206 русского перевода.
5 Грегоровиус, т. II, стр. 223.
В это же время произошло сближение Рима с французскими королями. 28 июля 754 года великий понтифекс римской республики Стефан помазывает на царство в Париже Пилина, его супругу Бертраду и сыновей Карла и Карломана. Он заповедал франкскому народу, под угрозою отлучение от церкви, всегда избирать себе королей только из рода каролингов, за которым церковь теперь признала исключительные законные права на престол. А Пипин принес, за себя и за своих приемников, клятву в том, что будет защищать римский понтификат и наделять его землями. Таков был их оборонительный, и наступательный союз. О византийской императорской власти умалчивалось. Она в принципе признавалась попрежнему, но только короля франков понтифекс Стефан объявил защитником веры и ее светского имущества. Возведя короля и его сыновей в сан патрициев, принадлежавший до сих пор экзарху, римский великий понтифекс присвоил себе права императора. А Пипин, как патриций, стал гражданином города и главою римской знати, хотя сам никогда не пользовался этом титулом, и только Карл Великий с 774 года стал именоваться в актах patricius romanorum defensor ecclesiae.
.
В «Описаниях золотого города Рима» (Graphia aureae urbis Romae), предполагаемой рукописи второй половины X века, излагается и церемониал возведения в сан патриция. Тот, кто провозглашался патрицием, должен был сначала поцеловать у императора ноги, колени и уста, а затем перецеловать всех римлян, которые говорили при этом:
.
— «Приветствуем тебя!»
.
А император произносил такую речь:
.
— «Мы нашли тяжким нести в одиночестве возложенные на нас богом обязанности. Поэтому мы делаем тебя нашим помощником и оказываем тебе эту честь, дабы и ты воздавал все должное божиим церквам и бедным людям, в чем ты и должен будешь дать ответ высшему судье».
.
После этого император надевал плащ на избиравшегося в патриции, а на его правый указательный палец — кольцо, и из собственных рук передавал пергамент, на котором было написано; «Будь милосердным и справедливым патрицием». На голову избранного возлагался золотой обруч и он отпускался домой.
.
Покровитель римского понтификата перешел через Альпы, разбил при Сузе ломбардского короля, как противника римской власти, и осадил его столицу Павию. Перепуганный Айстульф стал сам просить мира, который и был немедленно заключен, с тем условием, что он возвратит римскому поптифексу захваченные ломбардцами города. Соответственное официальное выражение говорило о «римской республике», и под этим именем нельзя понимать чего-либо другого как римское герцогство, главою которого был великий понтифекс, или саму римскую церковь, которая, как еще лишь нарождавшаяся светская власть, с дипломатическим тактом скрывалась за общим обозначением respublica.
.
Но едва Пипин успел удалиться от Павии, как король Айстульф решил нарушить договор. Он не возвратил понтифексу ни одного города и в конце 755 года двинулся на римское герцогство, желая «наказать лисицу, которая осмелилась утащить добычу из пасти льва».
.
Понтифекс Стефан увидел, что он совершенно беззащитен. Боясь быть обманутым франками, он написал им слезные послания, Латынь этих писем варварская; столь напыщенный, как во всех других письмах каролинского собрания рукописей. Приторные эпитеты, вроде «ваша медоточивая милость, ваш сладостный, как мед, взгляд», — свидетельствуют, в какой степени непривлекателен был придворный язык того времени, представлявший смесь высокопарных выражений византийской придворной канцелярии и библейских изречений. К меду своих посланий Стефан примешивал и горечь упреков, обращенных к Пипину за его легковерие. Он напоминал королю, что помазал его на царство, что «святой Камень» избрал его преимущественно перед всеми земными государями в заступники церкви и что он дал клятву охранять права апостола. Письма эти были отосланы во франкское государство, а Айстульф появился перед стенами Рима.
.
1 января 756 года римляне увидели врага, который шел на них тремя отрядами. Стоя у стен ломбардцы со смехом кричали осажденным:
.
« — Ну, зовите Франков! Пусть они освобождают вас от наших мечей!
.
Ломбардцы в это время еще были арианами, т. е. приверженцами монотеизма с его девизом: «нет бога кроме бога-Громовержца». Они ломали иконы и жгли их на кострах, но в то же время (и это противоречие более всего характеризует начало средних веков) те же самые «лангобарды», частью по набожности, частью из корысти, разрывали кладбища, чтобы унести останки лиц, считавшихся святыми.
.
Осада продолжалась уже 55 дней и наступило 23 Февраля, когда Стефан, чтобы получить скорее помощь от франков, отправил к Пипину аббата Вернера и других послов. Первое письмо ко всему народу франков написано было от имени великого понтифекса, духовенства, всех герцогов (duces), хартулариев, графов (comites), трибунов, всего народа и войска римлян. Второе письмо Стефан написал от собственного имени. Свои увещания он подкрепил еще третьим письмом, написанным уже от имени «апостола Петра». Эта замечательная выдумка является одним из самых бесспорных доказательств дикости не только народов того временя, но и самой церкви, которая в своих материальных интересах пользовалась, не колеблясь, всякими шарлатанскими средствами.
.
«Наша владычица, — писал апостол Петр Пипину, — богородица, приснодева Мария, присоединяет свои мольбы к нашим апостольским. Она возмущается, увещевает и приказывает, а вместе с нею делают то же и престолы, и силы, и весь сонм небесного воинства. Также и мученики, и исповедники Христа, и угодники божии, все увещевают, заклинают и молят Вас вместе с нами, чтобы Вы, поскольку дорог Вам город Рим, который: доверен нам самим богом, поскольку дорого это стадо, населяющее город, и святая церковь, возложенная на меня (Петра) богом, поспешили освободить и вырвать их из рук преследующих их ломбардцев, чтобы они не могли осквернить (да не случится этого!) мое тело, пострадавшее из-за господа Иисуса Христа и мою могилу, где оно покоится по велению бога; чтобы мой народ не был растерзан и уничтожен этими ломбардцами, постыдно нарушившими клятву и преступившими заветы бога».
Апостол Петр, в заключение, воспламеняется даже гневом:
.
«Если же Вы, — чего мы не думаем, — промедлите, станете  уклоняться и не последуете нашим указаниям освободить мой город Рим и обитающий в нем народ, и преданную мне богом апостольскую церковь и ее верховного пастыря, — тогда знайте, что именем святой троицы, благодатью апостольского сана, дарованную мне господом Христом, Вы будете за неповиновение нашим требованиям лишены царства божия и вечной жизни».
Расчет на действие апостольского письма оказался правильным. Пипин приготовился к походу, и весть об его выступлении принудила Айстульфа прекратить осаду Рима и поспешить к северу, чтобы преградить франкам доступ к границам Италии. Он должен был согласиться платать дань королю франков, выполнить по совести заключенный раньше договор, и, кроме того, уступить папе еще Комаккио (Comiaccum).
.
Биограф Стефана (относимый к IX веку нашей эры) говорит при этом, что Пипин выдал дарственную грамоту от 754 года, которою предоставлялось церкви и ее понтифексам владеть городами, и что этот акт еще в его время хранился в архиве римской церкви. И вот духовная община верующих, существуя в недрах императорского организма, превратилась в самостоятельное государство, во главе которого стоял римский великий понтифекс, достигший в духовной сфере авторитета цезарей. В эпоху иконоборства была достигнута независимость понтификата от Востока. Покинув греческого императора, разбивавшего, вместе с исламитами и израэлитами статуи и изображения, римская религия вступила в союз с великой монархией франков, новую династию которой она сама помазала на царство.
.
По своему характеру тогдашнее понтификальное управление не было монархическим. Уже при первом возникновении светской власти великих римских понтифексов, город пользовался своими муниципальными правами. Он признавал их своими господами (domini), но сохранял права сената и народа, и эти права более всего обеспечивались тем, что великий римский понтифекс тогда избирался всем народом.
.
Ломбардскому королю Айстульфу довелось прожить не долго после своего унижения. Уже в начале 757 года Стефан мог известить короля франков, что злостного врага его нет больше на свете.
.
В марте 757 года ломбардское войско провозгласило своим королем герцога Тусции, Дезидерия, который вступил на трон благодаря поддержке со стороны Рима, и Стефан поспешил принять под свою власть обещанные города: Фаэнцу с замком Tiberianum, Jabellum и все герцогство Феррары, «расширив таком образом пределы республики». Затем, 24 апреля 757 года, в зените своей славы он умер.
.
Стефан еще лежал на смертном одре в Латеране, когда нетерпеливые римляне приступили к выбору его преемника. Одна партия склонялась в пользу архидиакона Феофилакта, другая — в пользу диакона Павла, брата Стефана. Первая партия, повидимому, желала восстановления прежних отношений к византийской императорской власти, вторая — продолжения франкской политики Стефана II. Ко второй партии принадлежало большинство римской знати, из которой происходили оба брата. Течения нового времени быстро одержали победу над представителями древне-консервативного начала. После недолгого сопротивления противной партии, Павел был избран и вступил на престол 29 мая 757 года.
.
Он занял понтификальный престол в качестве наследника, но написал о своем избрании «благодетелю и заступнику церкви Пипину, новому Моисею и Давиду», в тех же самых почтительных и верноподданнических выражениях, в каких его предшественники имели обыкновение это делать но отношению к византийскому экзарху. Таким образом было признано, что в делах Рима король франков теперь то же, чем был прежде экзарх.
.
В своем письме к Пипину, Павел предусмотрительно пишет, что, хотя он и избран всем народом, но тем не менее счел за лучшее удержать в городе франкского посла Иммо, пока не состоится посвящение, чтобы посол имел возможность удостовериться в безупречном поведении и приверженности к франкам как его самого, так и всех других, и в том, что он, Павел, и его народ, телом и душою, до самой смерти останутся верными королю.
.
Пипин отправил свой ответ по адресу римской знати и римского народа, где убеждал их оставаться верными апостолу Петру, церкви и великому римскому первосвященнику. Таким образом римской народ впервые оказался состоящим в подданстве у своего понтифекса. А понтифекс Павел, от имени всего народа, ответил Пипину так:
.
«Государь и король! Поистине дух Господень создал себе обитель в Вашем источающем мед сердце, когда Вы прилагаете старания своими благими советами направить к добру наши мысли и чувства. Пресветлейший из королей! Мы все, конечно, пребываем верными рабами святой церкви и Вашего трижды благословенного духовного отца, нашего господина Павла, первосвященника и вселенского папы (анахронизм!), так как он есть наш отец и наш наилучший пастырь, который, подобно его брату, блаженной памяти, непрестанно предстательствует о нашем благе, печется о нас и во спасение нам управляет нами, как своим духовным стадом, доверенным ему богом».
А надпись на письме гласит:
.
«Светлейшему и великому государю, посланному богом, великому победителю, Папину, королю франков и патрицию римлян, весь сенат и весь народ хранимого богом римского города».
Я дал здесь очерк политической деятельности Павла, главным образом, по Грегоровиусу, а теперь перейду и к постройкам, которые были возведены в Риме им я его братом.
.
Стефан, — говорят нам, — выстроил при атриуме базилика колокольню и покрыл ее золотом и серебром, и это была первая колокольня в Риме. Такое башни при церквах стали строиться, повидимому, только в VIII веке. Они имели четырехугольную форму, и в них были полукруглые окна с маленькими колонками по сторонам. Подобного рода сооружения позднейшего времени сохранились до сих пор в Риме во множестве. Только от постройки колоколен храмы утратили свой классический характер, и архитектура перешла к стилю феодальной эпохи, которой по преимуществу свойственно возведение подобных башен. Святилище дочери святого Петра — Петрониллы — было устроено во внимание «к ее брату Пипину», как приемному сыну этого апостола, и еще в позднейшие времена короли Франции считались патронами этой капеллы. Предполагаемые мощи Петрониллы были погребены в капелле, когда Павел приказал перенести в город все, что еще оставалось мумифицированного в катакомбах, и распределить эти реликвии между церквами и монастырями, так как они считались в то время неоценимым сокровищем. Как в начале XIX века каждый сколько-нибудь значительный музей в Европе старался приобрести египетские мумии, так в те времена каждый христианский город и каждая церковь горели желанием получить мощи из катакомб. Англичане, франки и германцы отправляли послов вымаливать их, и таким образом высохшие останки римлян всякого сословия, возраста и состояния переносились в отдаленные дикие места, Германии и там среди лесов с благоговеньем сохранялись под алтарями монастерионов, укрепляя римскую веру. В 761 году Павел I учредил существующее до сих пор духовное убежище «San Silvestro in Capite» в IV округе Рима, но оно стало называться «на главе» только с XIII века, когда в него была перенесена и окончательно оставлена в нем воображаемая голова Иоанна Крестителя, долго странствовавшая по разным странам земли и повсюду утрачивавшая то те, то другие свои части.
.
О том как назначались великие римские понтифексы даже и в VIII веке мы имеем следующий пример.
.
Когда разнеслась весть о смертельной болезни Павла, герцог Тото в сопровождении вооруженной толпы и своих братьев Константина и Пасхалиса выступил из Непи, и еще раньше чем умер Павел вступил в Рим через ворота Святого Панкратия и поместился в своем доме. 28 июни 767 года Павел скончался, и на следующий же день Тото приказал избрать своего брата Константина, хотя тот никогда не принадлежал к духовенству. Чтоб обойти формальность, он заставил епископа Георгия немедленно посвятить Константина сначала в иподиаконы и затем в диаконы. Новоизбранный верховный понтифекс принудил римлян, под страхом употребления оружия, принести себе присягу в верности, и в воскресенье 5 июля проследовал в базилику святого Петра, где тот же епископ Георгий совершил над ним посвящение.
.
Так на престол святого Петра вступил простой землевладелец, в один день прошедший все духовные чины, если такие тогда были.
.
Следуя примеру своего предшественника, Константин сообщил Пипину, как патрицию римлян, о своем избрании, просил его попрежнему быть покровителем Рима и удостоверял, что сохранит ему верность и преданность, как заступнику церкви. Но Пипин ничего не ответил.
.
Пользуясь неопределенностью положения, некто Вальдиперт организовал среди римлян ломбардскую партию. Отправившись в монастырь святого Вита на Эсквилине, Вальдиперт разыскал там пресвитера Филиппа, и римляне, к своему изумлению, увидели, что в Латеран ведут нового великого римского понтифекса в сопровождении ломбардцев (т. е. ариан) восклицавших:
.
— Филипп — папа (анахронизм!). Св. Петр избрал его.
.
Нашелся и епископ, который совершил посвящение над Филиппом. Заняв престол великого понтифекса, новый избранник дал народу благословение и, согласно обычаю, приступил к праздничной трапезе, за которой присутствовали сановники церкви, знать и милиция. Но, на их несчастье, в это самое время в это самое время в Рим прибыл примицерий Христофор, вместе с которым церковная партия взялась за оружие, и ее предводитель, хартуларий Грациоз, принудил Филиппа вернуться обратно домой.
.
Христофор выставил кандидатуру своего друга, пресвитера Стефана. На следующий день, 1 августа, тот был приведен в Латеран и провозглашен великим понтифексом под именем Стефана III.
.
А Константина, не смогшего защититься, водили для посмешища по улицам города и затем заключила в Cella nova на Авентине.
.
12 апреля 769 года новый понтифекс Стефан открыл Латеранский собор, которому надлежало осудить Константина и установить, наконец, порядок избрания великих понтифексов. Ослепленный Константин был введен в первое заседание. На вопрос, как смел он, будучи мирянином, вступить на престол святого Петра, он ответил, что римские народ возвел его в этот сан силою, желая отомстить за притеснения, которые пришлось перенести народу от Павла I. Затем он пал ниц и стал умолять о пощаде. На следующий день расследование продолжалось. Обвиняемый сослался в свою защиту на пример некоторых епископов, как то Сергия Раввенского и Стефана Неаполитанского, которые точно также получили епископский сан, будучи мирянами. Но это указание на то, что было ранее, привело судей в ярость, они бросились на Константина, сшибли его с ног и выбросили за церковные двери.
.
Затем собор постановил, что впредь никто не может быть провозглашен великим понтифексом, не пройдя низших степеней церковной иерархии до сана диакона или пресвитера-кардинала. Участие мирян в избрании решено было упразднить и ограничить только правом аккламации. Заседания закончились декретом о необходимости почитания статуй и икон.
.
Таков был переход к избранию римских великих понтифексов исключительно духовенством. Мы видим, что клерикализация римской церкви произошла только в 769 году на Латеранском соборе в Риме.
.
Подумаем же, читатель, над этим историческим фактом.
.
«Только на латеранском соборе в Риме 12 апреля 769 года, было декретировано, что великим римским понтифексом не может быть провозглашен человек прямо из светского состояния». Значит до этого собора такого церковного постановления не было. Мы видим затем, что город Рим и его область официально назывались, как у классиков, республикой; ее главное духовное лицо называлось, как у классиков, pontifex maximus, великий жрец или верховные первосвященник бога Громовержца, как в Библии. Там были, как у классиков, и трибуны, и патриции (потомственные дворяне), и плебеи-простонародье, и что всего удивительнее с обычной точки зрения, относящей классический период в такие времена, когда в Риме не было еще греческого влияния, самое слово патриций не древне-латинского, а греческого происхождения: от πατρικός (патрикос) — потомственный. Значит появление в Италии этого слова не могло быть раньше периода византийского господства.
.
А к довершению беды в этот же период мы видам и классическую формулу декретирования SENATUS POPULUS QUE ROMANUS (сенат с римским народом), которая присутствует также и на арке Тита (греческое название Гонория, и, вероятно, не императора, а средневекового понтифекса), так прекрасно сохранившейся вместе с надписью, что дать ей двухтысячелетнее существование совершенно невозможно с точки зрения выветривания каменных материалов от сезонных метереологических влияний.
.
Вся та терминология государственного устройства, которую мы находим в легендарной классической древности оказывается существовавшей в средние века! И не имею ли я право сказать, что искать для всякой надписи, где есть такие «классические» выражения, прежде всего древнего происхождения, не то ли же самое, как, встретив на каком-нибудь документе Александр император и Самодержец Всероссийский, стараться приписать его не одному из трех Александров XIX века, а Александру Невскому?
.
Оставаясь на почве фактического исследования, мы видим здесь только одно:
.
До средины V века Рим, как мы видели, был жалким поселком, неспособным защищаться даже и от соседних итальянских народностей, и мелкие гарнизоны для его защиты высылались из Равенны. Он вырастал постепенно в VI и VII веках, как центр религиозного пилигримства к гробнице верховного апостола «Камня», Он сделался в это время республикой, с патрициями и плебеями, с выбираемым всенародно pontifex maximus'ом при гробнице апостола «Камня», сенатом и куриями. После своей эмансипации в VIII веке от византийской власти он быстро развивался под покровительством средневековой Франции при каролингах незадолго до образования республик в Венеции, Флоренции и других больших итальянских городах.
.
И все это показывает, что при исследовании событий не только древнего мира, но также и первых столетий средневековья, особенно в их религиозной и идеологической области, современный научный мыслитель должен прежде всего вырваться из упряжи, которую надели на него прежние писатели, и перестать, подобно паровозу, тащить пыхтя исторический поезд по проржавевшим рельсам, которые когда-то проложили прадеды. И пусть до четвертого века нашей эры у нас останется от истории народов почти одна tabula rasa, но здесь лучше сказать подобно одному великому мыслителю прежнего времени: «я знаю, что ничего не знаю», чем засорять свое воображение и мешать научному мышлению человечества бесконечными нагромождениями небылиц.
http://s9.uploads.ru/Zy2zW.jpg
Рис. 100. Надгробным памятник на Via Appia.

63

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ.
КЛЕРИКАЛЬНО-ПОНТИФИКАЛЬНЫЙ РИМ
СРЕДНИХ ВЕКОВ.

http://s9.uploads.ru/wPy85.jpg

Рис. 101. Вид с реки Тибра на мост св. Ангела в Риме и на «башню Адриана», считаемую за построенную легендарным римским императором Адрианом (пеевдо-138 г.), но скорее всего воздвигнутую великим понтифексом Андрианом II (857—872 гг.) или Адрианом I (472—495) для защиты от наступавших ломбардцев.
.
ГЛАВА I.
РАЗВИТИЕ КЛЕРИКАЛИЗМА В РИМЕ.

http://s9.uploads.ru/CMLa7.gif
Рис. 102. Средневековые писцы.
.

Мы видам из предшествовавшего, что начало клерикализму в Риме положила борьба нескольких партий, имевших фактическую возможность выставить своих кандидатов на выборную должность великого римского понтифекса в половине VIII века.
.
Духовенство одержало в ней победу над разделившимся светским населением, и обеспечило за собою такое право навсегда своим соборным решением. Это событие имеет настолько важное значение, что с него мы должны начать новую эру: церковь здесь впервые формально отделилась от мыслителей и ученых, не принадлежащих к духовенству, и от светского влияния на развитие своей идеологии. Только с этого момента наука и католическая религия пошли каждая своим путем, хотя изолироваться окончательно они еще долго не могли и даже не имели причины Резкие противоречия между ними возникли только со времени Коперника, хотя и он был посвящен еще в духовное звание.
.
После смерти Стефана, сделавшего переворот, римским понтифексом был выбран духовенством 9 февраля 772 года Адриан из знатного рода, дворец которого стоял на Via Lata у Santo Marco. Дядя Адриана, Теодат, имел сан консула и герцога (dux) и был, кроме того, примицерием потариев. Еще мальчиком Адриан потерял отца, и мать отдала сироту на воспитание причту церкви св. Марка, к приходу которой принадлежал ее дом. Отличавшийся своим происхождением, красотою и умом, Адриан быстро прошел первые ступени церковной иерархии. При Стефане он был посвящен в диаконы и после его смерти единогласно провозглашен великим римским понтифексом.
.
При нем и Карл Великий приехал на Пасху в Рим. Пасхальное паломничество сюда к могилам святых казалось верующим того времени лучшим средством попасть в рай, и уже в течение двух столетий пилигримы стекались в Рим на это время. Поездка короля франков Карла Великого при Адриане была началом паломничества в Рим и позднейших германских королей. Встреча, оказанная могущественному заступнику Рима, впервые вступавшему в город, была блестящая. По распоряжению понтифекса, Карла приветствовали в 24 милях от города судьи и отряды милиции, и проводили его до города. У подошвы Монте-Карло его приветствовали дети, держа в руках пальмовые и оливковые ветви, и множество народа толпилось но сторонам дороги с торжественными криками:
.
— Да здравствует король франков, заступник церкви!
.
Увидев такую встречу, Карл сошел с коня и, окруженный своею свитой, смиренно проследовал пешком в базилику Петра в страстную субботу. Понтифекс ожидал гостя, стоя среди духовенства на ступенях портика, а вся площадь перед базиликой была усеяна народом. На самой нижней ступени Карл опустился на колени и затем, оставаясь на коленях и благоговейно целуя каждую ступень, поднялся к верховному первосвященнику. Такова была форма, которой потом следовали самые могущественные государи, приближаясь к римскому святилищу. Карл и Адриан заключили друг друга в объятия и направились в базилику, причем король шел с правой стороны, держа Адриана за правую руку. «Его поместили в одном из епископских домов, так как, — наивно, но правильно прибавляет Грегоровиус,— о дворцах древних цезарей тогда не было в речи».
.
В 774 году Карл взял Павию и стал называться королем франков и ломбардцев, патрицием Рима. Так кончилось ломбардское арианство. При Адриане были устроены и водопроводы, приписываемые древним римским императорам. Только «постройку» эту называют «возобновлением», как и в других случаях средневековых сооружений, оказавшихся упомянутыми у апокрифических древних авторов. Реальная же история говорит нам следующее.
.
«В течение двух столетий постоянно возраставший Рим страдал от недостатка воды и Адриан, как новый Моисей, утолил жажду своего народа. Чтобы наполнить водою источник у святого Петра и бассейн, служивший для омовения паломников, являвшихся сюда на Пасху, приходилось с большим трудом доставлять воду в сосудах».
«И вот,— продолжает историк средневекового Рима Грегоровиус,—водопровод Trajanа был снова восстановлен Адрианом, так как предполагают, что он был разрушен воинственным народом Айстульфа».1
1 Т. II. стр. 327.
Я обращаю здесь внимание читателя на курьезное совпадение имен: понтифекс Адриан возобновил водопровод Траяна, а по классикам — император Адриан был наследником императора Траяна. Страсть к строительству, владевшая этим понтифексом и его ближайшими преемниками, наложила печать величия на первый период светского владычества римских верховных первосвященников.
.
В атриуме храма Петра Адриан возобновил главную лестницу и портик по обеим ее сторонам. Колокольню Стефана II он украсил большими бронзовыми дверями. Пол перед исповедальней, на всем пространстве от бронзовых перил до гроба апостола, был выстлан листами чистого серебра, которые весили 150 Фунтов. Самая исповедальня была отделана внутри листами золота, на которых были изображены события из священной истории, и алтарь над исповедальней был покрыт золотом чеканной работы. В надписи его говорится о Христе следующее:
.
«Он происходил из рода и священников, и царей, и поэтому предоставляет управлять миром и тем и другим одновременно. Овец он дал пасти Петру, верному пастырю, и затем доверил их Адриану. В своем городе Христос вручает римское знамя, слугам, которых избирает по своему усмотрению. Карл, великий король, получил это знамя со славою из благословляющей его руки св. Петра. На благо его и для торжества его власти, папа (анахронизм) принес этот дар, сделав посвящение по принятому обычаю».
У гроба апостола стояли серебряные изображения святых. Адриан заменил их другими из литого золота. Они представляли Спасителя, Деву Марию, и апостолов Петра, Павла и Андрея. Все убранство базилики было сделано заново и отличалось ослепительной роскошью. По праздникам между колоннами у стен развешивались ковры, окрашенные пурпуром и отделанные золотом. В Рождество, на Пасхе, в праздник Петра и Павла и в годовщину посвящения великого понтифекса зажигался колоссальных размеров светильник. Он имел форму креста, прикрепленного к обитой серебром поперечной балке триумфальной арки, и спускался над исповедальней. Когда зажигались все 1 370 огней этого светильника, он действительно мог быть назван великим Фаросом.
.
Сотни мастеров, занятые исполнением заказов, работала тогда на золоте и серебре, готовили изделия из эмали и лазури, делали мозаичные изображения. Они грубо, но все-таки не без некоторого вдохновения, расписывали стены и высекали скульптурные вещи из мрамора. От времен Адриана сохранилось наставление, в котором излагается, как следует окрашивать мозаику, как золотить железо, как писать золотом, как изготовлять эмаль, медную лазурь и кадмий, и как можно пользоваться в изделиях некоторыми минералами. Это замечательное руководство написано варварской латынью и говорит до некоторой степени за самобытность искусств в Италии того времени, хотя бы само руководство даже и было только переводом с греческого.
.
Такова была естественная и неизбежная прелюдия к последующему классическому искусству Фидия и Праксителя, противоестественно отодвигаемых в глубокую древность.
.
Только употреблявшиеся тогда во множестве роскошные ковры с вытканными на них изображениями разных событий были восточного происхождения. Многочисленные названия, которыми обозначались тогда ковры (vela), все греческие, и часто давались по имени родины этих изделий: Александрии, Тира, Византии и Родоса. То же самое следует сказать и о белых, пурпурово-красных и голубых облачениях, украшенных драгоценными камнями и затканных изображениями тех или других событий, или о фигурах святых и животных, вроде орлов, львов, грифов, павлинов и единорогов. Названия священных сосудов точно также доказывают восточное происхождение этих вещей. «Великие римские понтифексы и наблюдатели (епископы) , обнаруживают перед нами в своем облачении все фантастическое одеяние иудейских «первосвященников», а в церквах мы находим блеск всех священных приношений, которыми был переполнен сказочный храм Соломона». 2
.
2  Грегоровиус. Там же. Т. II. стр. 338.
Музыка процветала в Риме, но муза поэзии еще молчала. Обычай христианских надгробных надписей — эпитафий привел вскоре к созданию особого рода поэзии, самой печальной из всех, и это была единственная поэзия, которая тогда существовала в Риме. Авторами таких стихотворений были римские священники, хотя и не всегда.
.
Карл Великий, изучавший науки под руководством Алкуина, а грамматику, к которой относились также метрика и поэзия, у Петра Пизанского, — любил писать стихами к своим друзьям. Такие письма он посылал, между прочим, и Адриану, который не забывал воздавать им хвалу.
.
«Я получил, — пишет он Карлу, — превосходные, блещущие красою, сладостные стихи вашего королевского, пресветлого и богом благословенного гения. Перечел каждый стих в отдельности и, объятый восторгом, проникся их мощью и выразительностью».
Адриан также отвечал иногда стихами, из которых немногие дошли до нас. Они написаны акростихом и по своей выразительности и метрике не ниже своего времени.
.
Какова была тогдашняя латынь? Письма понтифексов к каролингам, на которые ссылаются, как на первоисточники, служат достаточной ее характеристикой. В них не видно ни грамматики, ни логики; письма Стефана III в особенности отличаются набором слов. Неспособность изложить ясно мысль так же велика в этих письмах, как и варварство оборотов речи.
.
Нам говорят, что это была средневековая порча первоначального классического языка итальянцев, который стал возрождаться вновь в эпоху гуманизма в Западной Европе. А по эволюционным соображениям это был, наоборот, зародыш классического языка лредпечатного времени и первых веков книгопечатной эры. Всякий документ, который по совершенству своего языка не соответствует эволюционной теории, должен считаться апокрифом, а никак не возражением против нее, тем более, что реальные документы действительно раннего времени, например, надписи, находимые при раскопках Помпеи, вполне подтверждают нашу точку зрения. Этим разъясняется и обычнее недоразумение историков.
.
«Латинский язык — говорит, например, Грегоровиус,3— должен был бы сохраниться в Риме дольше, чем где-нибудь, так как Рим был родиной этого языка, и при том не подвергался враждебным вторжениям, которые сопровождались бы массовыми поселениями в нем германцев. Не существует также никаких указаний на то, чтобы в то время для римлян переводились с латинского на общепринятый язык проповеди священников и акты нотариусов, как это практиковалось в Галлии. А между тем «римлянин времен Тацита» также мало понял бы язык своего народа в описываемую эпоху, как мало понял бы Карл Великий немецкий язык нашего времени. Но логические законы языка древних римлян —оканчивает он печально— были «отвергнуты» их средневековыми потомками и, с падением языческой религии и древнего государственного устройства, древняя латынь, язык героев и государственных мужей, мало-по-малу перестала струиться живительным потоком».
3 Т. II, стр. 345 русского перевода.
Так говорят и все другие сторонники старой хронологии: «потомки отвергли язык своих героев-дедов». Но только может-ли быть что-нибудь подобное с точки зрения современной науки об условных рефлексах? Ведь устойчивость языка только тем и объясняется, что весь он построен не на вольном договоре-говорунов, а на условных рефлексах, возникающих еще в неразумном младенчестве и потому держащихся чрезвычайно прочно. Приходится сказать, что никакого отвержения классической латыни не было и не могло быть, и что умственная жизнь в Италии в средние века шла не вспять, а все вперед и вперед, сак и следовало ожидать по общим законам эволюции человеческих обществ, по которой катастрофически лопаются, как кожица у гусениц перед их метаморфозой в бабочек, только слишком отжившие общественные оболочки, чтобы дать место новым, лучшим.
.
Постараемся же выяснить, в каких гражданских условиях находился город Рим в VIII веке.
.
Мы уже отметили деление римского народа на три классам духовных, военных и граждан низшего сословия, или по обновленной терминологии: клир, знать и податной народ. Духовенство и знать иногда сливаются в понятии о судьях (Judices)4 и оптиматах. Вооруженные граждане образуют войско-милицию, главою которой являются отмеченные знатным происхождением римляне. Изложить взаимные соотношения этих трех больших классов, которыми сначала избирался великий понтифекс является, трудной задачей, и эта трудность возрастает до крайности еще оттого, что духовное и светское начала постоянно переходили тогда друг в друга.
.
4 Я обращаю внимание на созвучие латинского judex — (первоначально judicus) — судья и judaicus — иудейский.
Во времена готов римская церковь, как и всякое другое епископство, ведала только свои собственные дела, строго разграниченные от городских дел. Город же, сохраняя свое муниципальное устройство и самоуправление, по прежнему управлялся сенатом, старинными должностными лицами и префектом. Затем в городах Италии, завоеванных ломбардцами, древнее муниципальное устройство видоизменялось под влиянием германских; начал, и только в Равеннском экзархате и в римском герцогстве, где ломбардцы не были властелинами, «законы Юстиниана» продолжали действовать.
.
Во время византийского владычества, во главе всех гражданских дел стояли назначавшиеся экзархом герцоги (duces) и судьи (judices), но и по отношению к этому периоду приходится сетовать на отсутствие сведений о городском устройстве. Новые наступательные движения сторонников Аронова закона (ариан), ломбардцев вызвали к жизни воинскую оборонительную организацию, в которой знать и граждане были соединены друг с другом. Присматриваясь к римским титулам должностных лиц той эпохи, мы большею частью видим, что это были duces, magistri militum, трибуны и иногда comites и chartularii. Благодаря своей отдаленности византийское правительство предоставило церкви платить войску жалованье, а непрекращавшаяся борьба понтификата с иконоборством византийских императоров все укрепляла национальный дух этого войска, В первые моменты иконоборчества, которое с нашей точки зрения тожественно с иудаизмом, т. е. богоборством библейской книги «Цари», этот национальный дух и положил начало светской власти великих римских понтифексов. Римская милиция обнимала собою только имущественные классы, рабочие и плебеи не входили в ее состав. Начальниками ее были, как я уже говорил, знатные римляне, они носили титулы герцогов и трибунов, и эти титулы вскоре затем стали передаваться по наследству.
.
Распределенная по округам и разделенная на полки (numeri), милиция, кроме собственно воинской организации, обладала и чисто гражданскою, которая мало-по-малу легла в основу гражданского устройства самого города. Эта организация исходила из цехов (scholae) —такого же института, как и у клссиков. Каждый цех имел свой храм, свое кладбище и своих патронов из числа святых, так как, по словам классиков, у каждой коллегии «древних римлян» были свои особые божества. Припомним, что установление их приписывается еще Нуме Помпилию, а при республике насчитывают восемь цехов: collegia fabri aerarii, figuli, tibicines, aurifices, fabri tignarii, tinctores, sutores и fullones.
.
Среди этих цехов, образованных из граждан, стояли обособленно цеха чужестранцев (scholae peregrinorum), имевшие важное значение в жизни города, так как благодаря именно этим цехам город получал свой космополитический характер и средства.
.
Самою древней из всех существовавших в Риме колонии чужестранцев была община иудеев, положение которой в течение многих веков остается невыясненным. Со времени Теодориха, упрочившего ее, об ней долгое время не упоминается ни одним словом, что и понятно, так как эта религия называлась тогда арианством, и только в XII веке получает название еврейской,5 т. е. иберийской, маврской религии. А греческий цех, напротив, упоминается много раз.
.
5 Mabillon: Ordo roman. XII.
Четыре чужестранных колонии: саксы, франки, ломбардцы и фризы имели свои пристанища в Ватикане. Самой древней была колония англосаксов, учрежденная королем Иной, пришедшим в Рим в 727 году. Задачей этого учреждения было обучение английских принцев и английского духовенства. Наплыв в Рим германских паломников с каждым годом становился все больше; люди севера шли туда через моря, реки и горы, по диким вражеским землям, подвергаясь самым тяжким испытаниям. Чтобы обеспечить существование своей школы, Ина установил уплату в ее пользу одного динария с каждого дома своего государства Уестсекса. Оффа Мерсийский, явившийся в Рим в 794 году, расширил эту колонию, и на поддержание ее так же установил в своей стране сбор динария Св. Петра. Такие добровольные приношения верующих королей с течением времени превратились в тягостный налог на их подданных, которым в продолжение веков облагался каждый их христианский дом, особенно в северных страпах. На эти-то деньги и могли строиться те огромные сооружения, которые мы приписываем классической древности.
.
С какого времени появился в Риме сенат? — «Мы отметили его, — говорит Григоровпус,6— в первый раз в послании римского народа к Пипину, написанном вслед за избранием Павла I в великие понтифексы в 757 году. В нем сами римляне подписываются именем сената по классической формуле senatus populus que romanus. Могущественные знатные роды, занимавшие первые должности в церкви, в войске, и в городском управлении, и облеченные титулами герцога (dux), графа (comes), трибуна и консула, являлись теперь вполне определившеюся аристократиею Рима и носили имя сенаторов.
.
6 Т. II, стр. 365 русского перевода.
Упоминание о консулах часто встречается в римских первоисточниках VII века и еще более в документах последующих столетий. Знатные люди украшали себя этим титулом, обычно прибавляя к нему еще eminentissimus. Дети наследовали его, вероятно, также, как сан герцога (вождя), а в одном документе этот титул оказывается распространенным даже на всю римскую знать. Сан консула нередко встречается, как в Риме, так и в Неаполе, в сочетании с титулом герцога, а потом он стал настолько распространен, что в IX веке оказался присвоенным каждому должностному лицу, — особенно судебного ведомства. И мы встречаем таких консулов, как, например, consul et tabellio, consul et magister censi, consul ex memorialis, а в IX веке даже consul et negotiator.
.
В византийскую эпоху высшие судебные и административные посты замещались распоряжением экзарха. Он назначал герцога, который являлся начальником войска и правителем Рима я герцогства, и затем судей (judices, т. е. иудеи), на которых возлагалось «управление городом», хотя под этим именем следует понимать и собственно судей.
.
Лишь с того времени, — говорят нам, — как должность римского герцога, существовавшая еще в 743 году оказалась упраздненной, великие римские понтифексы стали считать самих себя правителями города. Поэтому мы и находим в Риме не одного герцога, а многих, и эти должностные лица (несколько раз упоминаемые в VIII веке) являются часто, хотя и не всегда, и в роли администраторов города. Вообще говора, со времени Пипина гражданское управление Рима выполнялось судьями и должностными лицами, которые стояли по отношению к великому понтифексу в таком же подчинении, в каком они находились раньше по отношению к экзарху, заступавшему место византийского императора. Но мы еще раз заметим, что Рим и тогда продолжал существовать, как самоуправляющаяся республика.
.
Муниципальный строй Рима был военно-олигархическим.
.
В силу преобладания военной организации правители городов и укрепленных замков носили по преимуществу те титулы, которые первоначально служили для обозначения воинских чипов, т. е. duces, tribuni и иногда comites. Эти наименования не были, однако, устойчивыми; для понтификальных правительственных чинов мы находим еще общее название actores и им обозначаются даже франкские графы. Во время господства греков и ломбардцев правителями больших городов были герцоги, и мы встречаем их еще в VIII веке в Венеции, Неаполе, Фермо, Озимо, Анконе и Ферраре, не говоря уже о Сполетто и Беневенте. Сан герцога (dux, т. е. вождь) встречается не менее часто, чем сан консула, в особенности после VIII века.
.
Титул «трибун» с добавлением: Великолепный (Magnificus) упоминается несколько раз в документах провинциальных городов. Так мы встречаем трибунов в Алатри и в Ананьи. В Риме трибуны всегда сохраняли свое значение военачальников, но в VII веке они посылались иногда в Равенну и в качестве представителей войска. Мы видели, что уже со середины VIII века Римскому герцогству давалось название Respublica Romana, или Respublica Romanorum, и таким образом оно как бы признается основою Западной империи.
.
Римская область и теперь делится Тибром на две большие половины: на Тусцию по правой его стороне и на Кампанью по левой. Обе половины простирались до моря, начиная от устья реки Марты и, через устье реки Астуры, до мыса Цирцеи. На северо-востоке лежала третья часть Римской области, включая в себе отчасти Умбрию и Табину. Таким образом общими границами Римской республики были море, остальная Тусция и герцогства Беневенте и Сполетто.
.
Пробыв 23 года верховным понтифексом, Адриан I умер на Рождестве, 795 года. Освободившись от византийского империализма, церковь и при нем не могла существовать самостоятельно в Риме благодаря его отдалению от центров материальной культуры, и должна была вступить в союз с государством, которое создавалось на западе Европы и главою которого был король франков.
.
Преемник Адриана, принявший имя Льва (третий по счету), был римлянином по происхождению, воспитывался с детства в Латеране и достиг в церковной иерархии высших ступеней. Выборы его производились клерикалами свободно, но королю были посланы избирательные акты, и в этой форме признавалось его право как патриция выразить свое согласие или несогласие. К своей просьбе об утверждении новый великий понтифекс приложил, как почетный дар, ключи от гроба Петра и затем, как совершенно особый символ, знамя города Рима. В то же время Лев предложил Карлу прислать в Рим кого-нибудь из франкских вельмож, который привел бы римский народ к присяге на верность королю. Таким образом здесь мы имеем неопровержимое доказательство тому, что Лев признавал короля франков верховным главою Рима. В своем ответе Льву Карл (совершенно как Иуда Маккавей)7 пишет римлянам:
.
7 Отмечу, что Иуда Маккавеи по-еврейски значит Богосдавец Молот, а родоначальник династии Каролингов (751—843) был Карл Марчелл, т. е. Король Молот. По-еврейски эту династию тоже пришлось бы назвать Маккавеями.
«Мы уполномочили Ангильберта на все, что казалось для нас желательным и для вас нужным, дабы вы, с обоюдного согласия, выяснили, что вами считается необходимым для возвеличения святой Господней церкви, для возвышения вашего собственного сана и для укрепления нашего патрициата. Заключив священный договор с вашим предшественником, я желаю также и с вами вступить в ненарушимый союз верности и любви. Да сподоблюсь я апостольского благословения вашего святейшества и да послужит с помощью божией наше благочестие на защиту престола римской церкви. Во имя божественной любви мы должны защищать святую церковь Христа от ее внешних врагов, язычников и неверных, оружием, а от внутренних врагов — соблюдением католической веры. Вам, святейший отец, надлежит, как Моисею, воздеть руки к небу и поддержать наших рыцарей, дабы христианство, через ваше заступничество и под руководством бога, повсюду и всегда одерживало победу над врагами его святого имени, и это имя прославлялось бы во всем мире».
Летописцы сообщают нам, кроме того, что в 800 году Карлу были поднесены подобные же символы и из палестинского Иерусалима. Первосвященник этого города будто бы отправил к Карлу двух монахов с Масличной горы и из монастыря св. Саввы. Явившись к королю, они поднесли ему, в знак ниспосланного ему благословения, ключи от гроба Господня и знамя. Но мы видим, что это одна и та же легенда, а потому и Иерусалим в VIII веке еще отожествляется с Римом.
.
От лица Карла Ангильберт привел римлян к присяге, и Лев признал, что и Рим, и он сам, должны повиноваться Карлу, как светскому верховному главе.
.
Мы видим, что властное положение, занятое Карлом в Риме и на Западе, и идеи того времени, привели к тому, что императорская власть там прочно установилась. Долгим эволюционным процессом были созданы в Западной Европе две власти, которым отныне предстояло править европейским миром: в Риме — духовная власть, которою была объединена церковная организация всех провинций Запада, а по другую сторону Альп, в германских странах была создана франкская монархия, власть которой простиралась до самого Рима, и ее могущественный глава был уже близок к объединению большей части Запада в одно государство. Представителей той и другой власти связывали одни и те же интересы, вызывавшие необходимость взаимной поддержки в стремление дать вновь возникшему общественному порядку прочные формы.
.
В базилике святое: Сусанны, — говорят нам, — сам Лев приказал изобразить себя и Карла. По концам ряда лиц, состоявшего из девяти фигур, и как бы на горных вершинах, были изображены: фигура Льва III без бороды, с обстриженными по монастерионски волосами, державшая в руке изображение храма, и Карл, как патриций, одетый в римскую тунику и поверх ее в длинный плащ, богато отделанный по краям, а из под плаща виднелись ножны меча. Голову Карла украшали берет и сверх него корона; ноги, по классическому и тогдашнему римскому обычаю, были обуты в башмаки с завязками (tibialia), доходившими до колен.
.
Таким образом изображению короля было дано место в римской церкви наряду со святыми и апостолами, подобно тому как в VI веке равеннцы поместили изображение Юстиниана и его жены в абсиде церкви святого Виталия.
.
Между 796 и 799 годами Лев III прибавил к триклиниям Латеранского дворца еще одну великолепную трапезную, которую он назвал triclinium majus. Эта трапезная была облицована мрамором и украшена рельефами; колонны из порфира и белого мрамора поддерживали ее потолок. В настоящее время сохраняется только позднейший снимок с мозаик главной из трех ее трибун. В центре помещен Христос, стоящий на вершине горы, с которой бегут четыре потока, в левой руке его раскрытая книга с начертанными на ней словами: «Мир вам!». Подняв правую руку, он проповедует ученикам, которые стоят до обе стороны, держа свои одежды, перекинутыми через руки в знак того, что они готовы идти проповедывать его учение, О том же говорит и надпись:
.
«И так идите, научите все народы, крестя их во имя Отца в Сына и святого Духа; и вот, я с вами во все дни до окончания века».
Другая надпись на арке гласит:
.
«Слава в Вышних Богу, на земле мир, в человецех благоволение».
Мы видим здесь впервые слова Евангелия, если эти надписи не внесены позднее.
.
Справа и слева от этой картины изображены две сцены, воспроизводящие союз духовной и светской властей и их божественное происхождение: с одной стороны изображены великий римский понтифекс Сильвестр и Константин Великий, а с другой — Лев III и Карл Великий.
.
В более ранние века римский верховный понтифекс именовался на мозаиках только «епископом и слугою Христа», но уже с конца VIII века ему, подобно императорам, был присвоен титул dominus (господин), которого еще, однако, не чеканили на монетах. Но, несмотря на эту пышность, географические условия попрежнему не давали Риму возможности стать столицей большой империи. Ее центр должен был всегда опираться на другой, более удобный в стратегическом и материально-культурном отношении пункт. Ранее на Константинополь, теперь на Ахен.
.
Одно случайное событие должно было послужить еще новым поводом к созданию священной Римской империи. Вот как живописно повествует о нем Грегоровиус.8
.
8 Грегоровиус, т. II, стр. 404.
«В течение VIII века в Роме создалось клерикально-аристократическое правление, так как наибольшим влиянием пользовались там proceres и judices de clero. Семь придворных министров ведали все дела, и в течение почти целого столетия самым влиятельным человеком в Риме наряду с понтифексом был примицерий нотариусов. Род великого понтифекса Адриана, один из самых выдающихся среди знати, стал благодаря ему еще более могущественным. Ближайшие родственники Адриана принимали участие во всех наиболее важных государственных делах и занимали высшие должности. Дядя Адриана, Теодат, именовался консулом и герцогом и был примицерием церкви; племянники Феодор и Пасхалий имели огромное влияние в Риме. Пасхалий был возведен Адрианом в сан примицерия, и сохранил за собою эту должность и по смерти Адриана. Племянник верховного первосвященника, управлявшего Римом со славою 23 года и наделявшего свою родню всеми высокими почестями, не мог не относиться враждебно к тому обстоятельству, что власть находится теперь в руках Льва III, постороннего ему лица. Эти неприязненные чувства Пасхалия имели отголосок во всей его родне и в клиентах, креатурах Адриана, и во многих оптиматах (латинское название аристократов), как духовного, так и военного звания.
.
К личной вражде непотов, лишенных новым понтифексом влияния, которым они до него пользовались, присоединялось еще нежелание римлян признать его верховную власть. Этот протест среди римлян начался с самого момента возникновения светской власти римских понтифексов в был причиною целого ряда революционных движений, продолжавшихся до нашего времени. Во всей истории человечества мы действительно не встречаем ни одной такой упорной борьбы во имя одного и того же неизменного начала, как эта борьба римлян и итальянцев, направленная против светской власти римских верховных жрецов, царство которых должно было быть не от мира сего.
.
Пасхалий вместе с сакелларием Кампулом (невидимому, это был его родной брат) составили заговор с целью лишить Льва III власти и захватить ее в свои руки. На 25 апреля, в праздник св. Марка была назначена большая процессия, происходившая каждый год в этот день. Она направлялась от Латерана к Santo Lorenzo in Lucina, и здесь встречал ее народ и произносилась общая молитва. Лев III по обыкновению следовал верхом на лошади в сопровождении своего двора, и когда он выступил из Латерана, Пасхалий занял в процессии свое место. Он ехал впереди, а Кампул позади его. Остальные заговорщики ожидали процессию у монастыря св. Сильвестра in Capite и здесь, обнажав мечи, напали на нее.
.
Процессия была разогнана, разъяренные оптиматы сбросили Льва с лошади на землю, сорвали с него облачение и приказали греческим монахам поместить его в келью и держать под стражей. Ночью он был заточен в монастырь святого Эразма на Целие и священники рассказывают, что там господь по молитвам апостола Петра вернул ему отрезанный у него нападавшими язык и выколотые глаза, а затем до Пасхалия неожиданно дошла ужасная для него весть, что Лев бежал. Камерарий Альбин и другие лица, остававшиеся верными Льву III, освободили его из заключения. Они спустили его с монастерионской стены по веревке и затем отвели в базилику св. Петра. Винихис, герцог Сполетский, узнав о событиях в Риме, поспешил туда с отрядом солдат и увел Льва III невредимым в Сполетто.
.
Лев поспешил к своему защитнику Карлу и застал его в Падерборне, близ Липпегама на Рейне.
.
Встреча этих двух людей была событием, которое имело всемирно-историческое значение. Поэт IX века, повидимому, Ангильберт, изобразив, в своей поэме о Карле Великом Ахен, как «второй Рим» и воздав хвалу двору короля, подымается в описании его до высоты классического стиля. Королю, погруженному в сон, является чей-то образ, вид которого внушает ему глубокое сострадание и ужас. Это великий римский понтифекс Лев с вырванными у него языком и глазами. Король посылает в Рим трех послов узнать о его судьбе, и затем описываются происходившие там события, бегство папы и приезд его в Падерборн. Лев появляется в сопровождении короля Пипина, вышедшего ему навстречу с десятью тысячами воинов, а Карл ожидает его среди своего войска. Вступив в лагерь, великий римский понтифекс дает всем благословение, войско три раза совершает коленопреклонение, и глубоко растроганный монарх заключает пострадавшего беглеца в свои объятия. Обоих их приветствуют толпы воинов потрясающими воздух кликами, и толпы паладинов, победителей сарацинов Испании, аваров Истра и саксов Германии. Бряцание оружия смешивается с гимнами священников. Карл ведет понтифекса в собор, и после торжественной обедни начинается пир, на котором, по словам поэта, в кубках Бахуса пенилось сладостное фалернское вино.
.
Пусть читатель не удивляется смешению христианских и «языческих» понятий в этой поэме. Таково было христианство того времени. Алкуин, например, пишет (Ep. IX): mitis et aetherio clementer Christus Olimpo; Ангильберт и Теодульф, как во времена Аратора, часто называют бога Громовержцем (tonans). Поэты Карла давали себе имена Homerus, Corydon, Flaccus, Candidas, как будто они были членами Аркадской академии. Самого Карла звали Давидом.
.
Карл решил применить свою верховную власть со всем строгим беспристрастием. Он приехал в Рим, оправдал Льва III и осудил его врагов на изгнание во Францию; таким изгнанием было заменено применявшееся прежде изгнание в Византию.
.
Триста двадцать четыре года прошли с того времени, когда послы римского сената явились к императору Зенону (474—491) и вручили ему регалии, чувствуя невозможность политического существования самостоятельно, и благодаря этому наступил период, когда византийские императоры правили Италией, как провинцией. Германцы и другие народы разрушили эту империю, но они же и восстановила ее. Греческие императоры на Востоке могли держать Запад под своею властью лишь до тех. нор, пока германские земли были страною варваров, еще не знавших рудного дела. Но эта власть уже не могла быть удержана, когда материальная культура средней Европы поднялась и возникло могущественное франкское государство. Теперь Запад уже предъявлял свои притязания на права империи. При таких условиях Лев III в своем неблагоприятном стратегическом положении неизбежно должен был содействовать своей моральной силой переходу власти к западной династии.
.
Решение римской знати и народа, без сомнения, предшествовало коронованию, и Карл был возведен в сан римского императора теми же тремя избирательными корпорациями, которые принимали участие а в избрании великих римских понтифексов.
.
Франкские летописцы говорят, что Карл стал императором по избранию римского народа, или ссылаются на общее собрание обеих соединенных наций, причем перечисляют участников., в таком порядке: великий римский понтифекс, все собрание духовных лиц, епископов и аббатов, сенат франков, все собрание знатных римских людей и весь прочий христианский народ.
.
Лев, как бы движимый самим богом, возложил на голову короля золотую корону, и народ уже подготовленный и понимавший то, что происходит перед ним, приветствовал нового римского императора кликами, которыми приветствовали византийских кесарей:
.
— «Благочестивейшему Августу Карлу, венчанному богом, великому, миролюбивому императору римлян, жизнь и победа!»
Это приветствие было повторено дважды. Лев одел Карла в императорскую мантию и, опустившись на колена, преклонился пред главою Римской империи. За торжеством коронования следовала обедня и, по окончании ее, Карл и Пипин сделали церквам приготовленные раньше приношения: базилике Петра—серебряный стол с драгоценною золотою утварью, базилике Павла — тоже, латеранской базилике — золотой крест, украшенный драгоценными камнями, и церкви Santa Maria Maggiore не менее дорогие приношения.
.
Так сложил с себя Карл сан патриция и стал с той поры называться императором и августом. Наряду с великим римским понтифексом и римлянами, в избрании принимали участие также франки и другие германцы, представителями которых являлись существовавшие в Риме корпорации (scholae) чужестранцев. Избирательное право, первоначально принадлежавшее исключительно сенату и народу утратило теперь свое значение, так как основу имперской власти составляла уже германская нация. Карл предполагал, как гласила молва, вступить в брак с византийской императрицей Ириной, чтобы и Восток и Запад перешли под власть новой династии и получилась возможность сохранить всемирное единство, как империи, так и церкви. Но эти надежды были только несбыточной мечтой.
.
Новая императорская власть не распространилась на Восток «Оскорбленные греки — говорит Грегоровиус9— отнеслись к ней, как к узурпации, и лишь печалились о том, что великий франкский меч разрубил связь, существовавшую между Римом и Византией, и прекрасная дочь отторгнута навсегда от своей убеленной сединами древности матери. Отныне глубокая пропасть легла между Востоком и Западом. Церковные и государственные установления, наука, искусство, нравы, уклад жизни и даже воспоминания, — все это оказалось совершенно иным на Востоке и на Западе, Греческая Романская империя превратилась в Восточную и просуществовала со славою еще шесть мучительных для нее столетий, а священная Римская империя Карла Великого своим существованием внесла в жизнь западных народов непредвиденно богатое содержание.
«В возникшем вновь государстве живыми носителями политических начал уже были германцы и, кроме того, само государство смелым решением было выдвинуто за пределы исключительно государственных основоначал: оно было мотивировано божественным соизволением и вскоре получило внешность ленного владения, дарованного богом. Новая власть имела теократический характер. Уже не светские законы, а установления церкви являлись связью, соединявшей западные народы, главами которых были единый император в стратегическом центре и единый верховный первосвященник в Риме, как религиозном центре. Образованность, культ, нравственные законы, священство, латинский язык, праздники, календарь, — словом, все то, что составляло в средине века общее достояние народов, исходило теперь из церкви. Идея всемирной республики, которою могло быть объединено все человечество, получила в церкви свое видимое выражение. Император являлся верховным главою и ее охранителем. Ему, светскому наместнику Христа, надлежало приумножить церковь и блюсти в ней порядок. К народам и государствам, которые были объединены империей и признавали — добровольно или в силу принуждения — гражданскую власть императора, последний стоял отныне в тех же самых отношениях, в каких стоял римский понтифекс к местным церквам и митрополитам, пока централизация церкви еще не была окончательно достигнута. В ближайшее время после Карла Великого императорская власть была основана скорее на, общей всем народам религиозной догме и имела значение интернационального авторитета».
9 Том и, стр. 422.
Так говорят нам латинские сказания, относя смерть Карла Великого к 814 году. А если мы обратимся к испано-мавританским, то увидим, что и по ним в это же самое время жила совершенно такая же знаменитость, которую они по своему называют Гарун аль-Рашидом, т. е. Ароном Справедливым, и относят его смерть к 809 году, всего на 5 лет ранее, а место жительства относят даже слишком далеко: в Багдад, на реку Тигр. И Карл Великой, и Арон Великий — говорят нам — одновременно покровительствовали наукам и литературе, пышно развивавшимся при них в двух отдаленных странах, ничем не связанных друг с другом, и одновременно же оба «омрачили конец своей жизни подозрительностью и казнями». О Карле сложились целые циклы франкских легенд, а о Гаруне одновременно же целые циклы испано-мавританских (потому что так называемый «арабский языки Корана и вообще «арабское литературы» совсем не известен коренному населению Аравии, Сирии и Месопотамии, и процветал, как научно-литературный в средние века главным образом у испанских мавров). И, в довершение всего, Карл Великий был также императором самих испано-мавританских халифатов!
.
Все это не может не навести на мысль, что оба были одно и то же лицо в двух разноязычных апперцепциях.10
.
10 Отмечу, что и самое слово Парис (т. е. Перс) есть лишь иное произношение слова Париж (Paris по-французски), а потому и франки, получив имя парижане (parisiens) от своей столицы, могли быть смешаны не искусными в географии последующими толкователями (не имевшими еще географических карт) с персиянами (persiens).
Подобно тому как до сих пор я показывал апокрифичность всей латинской классической литературы, так в следующих томах буду показывать апокрифичность (и европейское происхождение) и всей, так называемой, средневековой «арабской» литературы, даже и самого Корана.
Но возвратимся к нашему предмету.
.
«Мистическому пониманию реального мира в средние века, на которое мы теперь смотрим, как на софистическую игру символами, весь мир, — так же, как и человек, — представлялся сочетанием души и тела»... «Верховный римский первосвященник представлялся наместником Христа во всех вопросах божественного и вечного значения, император был таким же заместителем в делах преходящих и земных»...
Я нарочно взял эти две характеристики средневековья из Грегоровиуса,11 так как совершенно согласен с ними, и описанный здесь процесс возникновения Священной Римской империи стоит в самой тесной связи с моими хронологическими определениями. В первой книге «Христа» я уже показывал, что в ту эпоху лишь возникало евангельское христианство, да и то не на Западе, а лишь в Византии.
.
11 Т. II, кн. 4, гл. VII.
Общее развитие религиозной мысли с новой точки зрения, рисуется так. Начиная с конца IV века, когда в 395 году прогремел своими грозными предсказаниями Апокалипсис, возникла на библейском наречии арабского языка пророческая литература. Она дала типический мессианский отпечаток религиозному настроению, возбужденному тогдашним оживлением сейсмической деятельности, на всех прибрежьях Средиземного моря. Ее приписывали гневу бога громовержца и потрясателя земли за дурное поведение людей в этих странах, и теология южной Европы выработала представление о грядущем мессии, одновременно как о вознаградителе добродетели и как о карателе зла.
.
Ни арианство, ни иудаизм, ни ислам, ни христианство еще не оформились и не обособились в то время, и иудеи езде отожествлялись с судьями (judices).
.
Ужасная чума, охватившая все прибрежья Средиземного моря в самом конце VI века (около 590 года) и прекратившаяся в сентябре, когда Солнце вступило в созвездие Девы, привела сначала к культу Девы, родившей бога Спасителя (в символе вышедшего из нее Солнца), а потом и к культу ее сына, того же апокалиптического Иисуса, но уже не как простого судьи живых и мертвых, а как целителя-полубога. Отдельные легенды о его медицинских чудесах, развивавшиеся в следующем столетии были собраны сначала евангелистом Марком, родившимся в половине VII века и умершим по церковной традиции в 725 году, и идеологически освещены Иоанном Дамасским, жившим по той же традиции в следующем поколении VII века (676—777гг.).
.
Около этого же времени жил и Иероним Блаженный, переведший — говорят нам —Библию на латинский язык, если время его жизни (330—419 гг.) мы будем считать не по современному счету «от Р. X.», которого тогда еще не было, а по эре Диоклетиана, причем для жизни Иеронима получится промежуток между 614 и 703 годами нашей эры. А Карл Великий был императором Священной Римской империи от 800 по 814 год. Таким образом, основание Священной Римской империи Льва III и Карла Великого в 800 году нашей эры является с нашей точки зрения первым признанием христианства государственной религией в Западной Европе. До этого же времени была лишь смесь апокалиптического мессианства библейских пророков с языческим 12 многобожием, отразившаяся в находимых и теперь памятниках митраизма.
.
12 Напомним, что язы́ками, назывались в древности чужие народы (έ́θνικοί по-гречески).

64

ГЛАВА II.
РАЗДЕЛЕНИЕ ЦЕРКВИ И ГОСУДАРСТВА В ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЕ СО ВРЕМЕНИ КАРЛА ВЕЛИКОГО.

.

Освобождение Рима из под власти ломбардцев и греков было важным историческим событием. Пипин Короткий и Карл Великий создали вокруг него впервые собственную область и сделали понтифекса властителем ее. Король Франков, как верховный владыка, дал обет защищать это церковное государство от его внутренних и внешних врагов. Отныне Рим, как общее достояние всего человечества, не должен был принадлежать исключительно какому-нибудь одному государю, или какому-нибудь отдельному народу.
.
Карл благоразумно отказался от мысли сделать захолустный географически Рим столицей своей монархии, и это решение имело в высшей степени важное историческое значение. Им была обеспечена возможность, с одной стороны, политического и военного развития западно-европейских народов, а с другой, — самостоятельного развития католической церкви, для руководящего центра которой только и был годен город Рим, уже окружавшийся мифами.
.
Несходством германских и римских интересов власть императора была навсегда отделена от власти великих понтифексов, и расколом между этими двумя силами, которые ограничивали одна другую, была спасена гражданская свобода Европы. Новый император возник на почве завоевательных стремлений германского народа, а его верховный первосвященник был создан Римом и итальянцами. Каждая из этих двух национальностей должна была развивать в себе соответственную ей мировую силу: север создал политические учреждения, а юг — религиозные. Германии предстояло завершить развитие империи, а Риму — развитие церкви. В западном мире было два центра притяжения: церковный город Рим и императорский город Ахен, и вместе с тем император благодаря своему военному могуществу должен был оставаться единственным верховным главой, как «всемирной империи», так и церкви.
.
Принудив римлян признать великого понтифекса своим местным властителем, Карл вместе с тем заставил их, как императорских вассалов (homines imperiales), принести и себе самому присягу в верности и повиновении.
.
Хотя великий римский понтифекс и назначал своих судей, но высшей правовой инстанцией был все же император. Представителем его был посол, или легат, который получал содержание из сумм понтификальной камеры, жил при церкви св. Петра, и творил суд в ней или в латеранском «Зале волчицы», или в том здании, которое называлось ранее Военным трибуналом (Curia Ostilia), но теперь считается классиками за помещение (слишком роскошное даже по нашему времени!) для диких зверей, назначенных для травли в цирке императора Веспасиана (рис. 103). Посол охранял понтифекса от посягательств знатных людей на его власть, но вместе с тем был и блюстителем прав императора в Риме.
http://s9.uploads.ru/m49E0.jpg
Рис. 103. Остатки средневекового здания, называемого «Военный трибунал»

(Curia Ostilia), которое может быть и было военным трибуналом при преемниках Карла Великого (800—814 гг.) иди Отгона Великого (962—973), основателя «Священной Римской Империи» под гегемонией Германии, но считается классиками за помещение для диких зверей легендарного «амфитеатра Флавия Веспасиана».
.
В особо важных случаях император посылал в Рим и чрезвычайного посла. Такой посол, обыкновенно герцог Сполетский, судил знатных римских людей и епископов, виновных в государственной измене. Признанные виновными в ней приговаривались иногда к изгнанию за Альпы, подобно тому как раньше, в эпоху византийского правления, такие люди ссылались куда-нибудь в Грецию.
.
Император признал за великим римским понтифексом право чеканить собственную монету, вместе с правом иммунитета. Поэтому Лев III, в утверждение своей власти над страною, чеканил на одной стороне римского динария свое собственное имя, а на другой — имя своего верховного властителя, императора.
.
25 апреля 801 года Карл покинул Рим, чтобы вернуться в Германию, причем в Сполетто его привело в ужас землетрясение, происшедшее ночью 30 апреля. Оно было заметно даже в прирейнских странах, а в Италии сильно пострадали некоторые города. Историки удивляются тому, что летописцы того времени не уделяют ни малейшего внимания памятникам древности, которые несомненно должны была бы пострадать от этого, хотя почти все, как немецкие, так и итальянские летописцы, отмечают как важное событие, что крыша базилики св. Павла в Риме была разрушена. А с нашей точки зрения это лишь подтверждает наши выводы, что никаких серьезных памятников древности в то время еще не было построено в Италии.
.
Император направился в Равенну, затем в Павию, столицу итальянского королевства, и здесь дополнил кодекс ломбардских законов несколькими капитуляриями. В этих эдиктах он титулует себя: «Карл, божией волею властитель империи римлян, пресветлевший Август» и даже помечает эдикты временем своего консульства, как и у «классических» писателей.
.
А в Константинополе в это время, окруженная заговорщиками, Ирина искала дружбы Карла, так как в случае ее брака с ним Восточная и Западная Римские империи были бы соединены под властью одной династии. Карл и сам не прочь был от этого, он принял послов Ирины и в свою очередь отправил к ней послов. Но когда они явились к византийскому двору, они могли только удостовериться собственными глазами, что Никифор, бывший раньше дворцовым казначеем, овладел без кровопролития ее престолом 31 октября 802 года и сослал Ирину на остров Лесбос.
.
Видя себя одиноким, Карл решил после этого провозгласить своим соправителем наследника своей монархии Людовика Аквитанского, и, с согласия знатных людей империи, возвел его в императорский сан в Ахене 11сентября 813 года.
.
Теократическая империя Карла была первой попыткой создать всеобщий союз народов, как христианскую феодальную федерацию.
.
Ничуть не подозревая, что позднее власть великих римских первосвященников станет безграничной, Карл в действительности сам положил основу их власти и создал церковное государство. Но хотя и был он вполне благочестивым сыном церкви, на которую смотрел, как на крепчайшее связующее начало своей империи и как на божественный источник человеческого просвещения, он никогда не думал быть слепым слугою церкви. Он охранял иммунитет римского епископа, но никогда не забывал, что властитель всей монархии—император. Подвластные ему народы точно также видела в нем верховного правителя и церковных дел. Он учреждал епископства, установил начала церковного права, завел школы и утвердил своею высшею властью церковный устав, заключив его, как закон, в свой кодекс. И деятельность епископов, и занятия соборов, были подчинены решающему влиянию императора.

65

ГЛАВА III.
ПРИБАВОЧНЫЕ ЦЕННОСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ТРУДА, СНОСИМЫЕ ПИЛИГРИМАМИ В РИМ, ПРОДОЛЖАЮТ В НЕМ КРИСТАЛЛИЗОВАТЬСЯ.
.
Едва римляне узнали, что Карл умер, как они снова дали волю ненависти к гражданской власти понтифекса.
.
Приверженцы Кампула и Пасхалия (которые томились в изгнании уже 14 лет) составили заговор против своего верховного первосвященника. Заговор этот, однако, был открыт. Не долго думая, Лев приказал казнить виновных в «государственной измене», но весть об их казни вызвала негодование даже и в благочестивом наследнике Карла.
.
В Рим был послан для расследования король Италии, и Лев поспешил представить верховному главе Рима свои объяснения. Однако раздражение в Риме было очень велико, и в том же 815 году враги Льва снова восстали против него. Понтификальные фермы, как прежние, так и вновь выстроенные Львом, были сожжены. Римская знать вооружила колонистов и рабов, привлекла к восстанию провинциальные города и грозила вторгнуться в Рим, чтобы принудить великого понтифекса вернуть имущество, конфискованное им у казненных и объявленное собственностью понтификальной казны. Чтобы подавить возмущение римской знати, Бернгард послал в Рим герцога Винигаса из Сполетго. Тот привел свое войско в Рим, но уже 11-го нюня 816 года римский понтифекс умер.
.
Своими постройками Лев III сделал для города еще более, чем Адриан. В этот второй период замечательных сооружений при каролингах церковный Рим совершенно преобразился.
.
Мы имеем полное право не верить догадкам любителей классической древности будто для этих построек пользовались уже готовыми колоннами и орнаментами «древних римских зданий», и что будто бы «новое созидалось тогда только из древнего» и что «эпоха каролингов, в которую очень много церквей было великолепно реставрировано, не оставила после себя ни одного самостоятельного, великого сооружения в Риме».1 Ведь этим лишь хотят объяснить небытие не бывшего!
.
«За исключением нескольких изображений на стекле и миниатюр в рукописях—говорит историк Рима в средние века2— мозаика была, повидимому, главным образом, в ходу, и можно с уверенностью (??) сказать, что под часто встречающимся выражением живопись (pictura) следует понимать именно это искусство. Литье из бронзы, серебра и золота усердно практиковалось, и этим способом изготовлялось бесчисленное множество статуй. Умели также серебрить и накладывать чернь. До нас не дошла ни одна из статуй того времени, но едва ли возможно сомневаться, что в церквах уже употреблялись фигуры святых».
1 Грегоровиус, т. III, ст. 23.
2 Там же, т. III, стр. 23.
А читатель уже видит, что с точки зрения новой хронологии, переводящей все классические древности в средневековые произведения, эта пустота является совершенно искусственной. Из предшествовавших томов этого самого исследования, читатель мог видеть, что евангельское христианство только нарождалось в момент основания так называемой Западной Римской империи Карлом Великим около 800 года нашей эры, так как первый из евангелистов, Марк Афинский, умер лишь за 75 лет до того времени, второй — Иоанн Дамаскин умер лишь за 25 лет, а Евангелий Луки и Матвея еще не появлялось.3 Название великого римского понтифекса Льва III, о котором мы здесь говорим, папой совершенно неуместно, так как и он, и все его предшественники назывались лишь pontifici maximi, как у классиков, и были более похожи на библейских первосвященников вроде, упоминаемого в Евангелии, Захария с его женой Елизаветой, чем на позднейших монашествующих пап.
.
3 «Христос», т. I, часть IV.
По истечении всего 10 дней после смерти Льва, великим римским понтифексом был избран, помимо императора, знатный римлянин, диакон Стефан, сын Марина. Вновь избранный, поспешил, однако, засвидетельствовать свою преданность верховному властителю: он привел римлян к присяге императору и отправил к нему послов с извинением, что посвящение произошло так поспешно.
.
Я не буду говорить здесь о будто бы «исчезнувших» документах в архивах Ватикана, на которые ссылаются историки того времени. К их числу относится и грамота Людовика Благочестивого в 817 году, как такой акт, который утверждал за римским понтификальным престолом обширнейшие владения и наделял его и другими важными правами.
.
Этой грамотой Людовик Благочестивый признавал будто бы, что понтификальной власти подчинены не только Рим и дюкат, и все то, что было даровано и подтверждено Пипином и Карлом, но еще и патримонии Калабрии и Неаполя, а также острова Корсика, Сардиния и Сицилия, и, наконец, что римлянам принадлежит право полной свободы в выборе верховного понтифекса и посвящения его без предварительного согласия на то императора. Таким измышлениям противоречит реальная история, которою фактически доказывается суверенитет императора над Римом. Она же свидетельствует, что в ту эпоху Калабрия, Неаполь, Сицилия и Сардиния была во власти греков, и что византийские правители были в мире с западным императором, так как провинции были разграничены между обеими сторонами по договору.
.
Точно также и право свободного избрания и посвящения в великие римские понтифексы без согласия императора опровергается знаменитым актом, относимым ко времени Евгения II.
.
В Риме сохранились еще и теперь некоторые выдающиеся памятники одного из следующих великих римских понтифексов, Пасхалия, имя которого наводит на мысль о декретировании пасхалий католической церковью. Мозаичные изображения его находятся в трех построенных (псевдо-возобновленных) им церквах: Цецилии в Транстеверине, Праксиды па Эсквилине и Марии in Dominica на Целие. Позднейшая легенда приписала Цецилии изобретение орга́на, а одна из самых лучших картин гениального Рафаэля воспроизводит ее в облике, напоминающем музу.
http://s9.uploads.ru/JOD1g.jpg
Рис. 104. Картина Дольчи (1616—1686 г.).

Святая Цецилия из Сицилии, апокрифическая изобразительница католической церковной музыки будто бы еще во II веке нашей эры.
.
Постройка храма Цецилии была не малым делом того времени. Эта большая базилика, по образцу базилики св. Агнесы, вмела внутри хоры с двойным рядом колонн. Перед церковью был расположен просторный атриум. Крыша поддерживается четырьмя ионическими колоннами и двумя столбами с коринфскими капителями с каждой стороны. А фриз украшен грубой мозаикой в виде медальонов, расположенных над каждой колонной и над каждым столбом, изображающих трех святых, останки которых погребены были Пасхалием в исповедальне. На стенах притвора, построенного еще в XIII веке, представлены: погребение этой девы Урбаном и явление ее Пасхалию. Великий понтифекс изображен погруженным в дремоту, и перед ним стоит фигура девушки.
.
Значит ионические и коринфские колонны строились в Риме и при Пасхалии...
.
Второй повой постройкой Пасхалия была базилика св. Пракседы на Эсквилине. Стройные колонны из гранита с коринфскими капителями делят церковь на три корабля, но без хор. Приподнятый пресвитерий оканчивается абсидой, на которой, также как и на триумфальной арке, сохранилась украшающая их древняя мозаика. Верхнюю стену арки занимает картина, на которой изображено множество лиц, в том числе: святые в их венцах, Христос, возносящийся среди ангелов над Иерусалимом и держащий земной шар, и люди, стремящиеся в этот охраняемый ангелами город.
.
Последняя из его крупных построек древняя диакония S. Maria in Dominica (по-гречески Кириака) стоит на Целие. Теперь она называется della Navicella, так как на ней поставлена тогдашняя модель «древнего корабля», принесенного в дар Мадонне по обету. Этой церкви Пасхалий также дал ее теперешнюю форму базилики с тремя кораблями. Главный корабль отделен с каждой стороны девятью колоннами из гранита совершенно античной конструкции, как и предшествовавшие, что привело классиков, презрительно относившихся к архитектуре средних веков к выводу, что все эти колонны сделаны еще задолго до того, в «классические времена» и утащены из развалин «древних храмов». К сожалению, мозаика абсиды пострадала во время реставрации церкви. Изображена здесь дева с младенцем, сидящая на престоле, по бокам ее ангелы и коленопреклоненный Пасхалий, который обеими руками прикасается к правой ноге «богоматери». С земли подымаются яркие цветы.
.
Каково было законодательство того времени? Лотарь требовал, чтобы знатные люди, так же, как простой народ, объявляли на основаниях какого права каждый из них лично желает быть судим, потому что разделение личных прав было отличительной чертой средних веков, когда общественный строй покоился на различии частных вольностей, за которыми, как за окопами, спасались от произвола отдельные лица и цехи. Даже германцы, решались заявлять перед римскими трибунами об особом праве. Благодаря смешению национальностей являлись и перебежчики права. Так жены переходили к закону, признаваемому их мужьями, вдовы возвращались к праву своих родителей. В качестве клиентов, отдельные лица из числа франков и ломбардцев заявляли о своем желании следовать Юстинианову закону, и тогда они были торжественно провозглашаемы римскими гражданами.
.
Конституция Лотаря тогда являлась основой светского положения великого римского понтифекса и его отношений к императору, получившему, согласно этой конституции, значение верховной судебной инстанции в церковном государстве. И когда римляне, так же, как и понтифекс, принесли присягу конституции, Лотарь покинул город и вернулся к отцу, довольному  успешной миссией своего сына.
.
В это же время юная монархия Карла Великого, вследствие раздоров между членами его быстро погибающей династии, становилась непрочной. На юге исламиты из Испании, Африки и Крита все более и более надвигались на Средиземное море. В 813 году они захватили Чивитту Веккию, Лампадузу и Искию, высадились на Корсике и Сардинии и стали совершать свои наезды в воды Сицилии.
.
С покорением ими Сицилии пал: оплот, который ограждал Италию от исламитов. С той поры ее южные провинции стали ареной кровавой борьбы. Весть о том, что прекрасный остров и недалекий от Рима Палермо сделан столицей исламитского государства, должна была возбудить в великом римском понтифексе опасения и за самый Рим. Со стороны моря город был доступен врагу.
.
И вот папа Григорий IV строит крепость Остию... А как же примирить эту постройку с рассказами классиков, что Остия была крепостью Рима еще в дохристианские времена? Очень просто. Великий римский понтифекс Григорий около 840 года построил — говорят нам — свой новый город из материалов старого, и потому «все древние памятники его были уничтожены, до основания, крепкие стены окружили новый город и на их башнях были поставлены метательные машины»... «Сначала назвали этот город Григориополисом, но, это громоздкое имя не  удержалось и превратилось обратно в Остию».
.
Но это все одни тенденциозные догадки...
.
А факт остается тот, что Остия, защищающая с моря слабый всегда в военном отношении Рим, построена только в IX веке нашей эры... Остия — это переименованный впоследствии Грегориополис, и всякое упоминание о ней у классиков есть анахронизм.

66

ГЛАВА IV.
РАСПРОСТРАНЕНИЕ ТРУПОПОКЛОНСТВА В ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЕ В НАЧАЛЕ IX ВЕКА.

.
Преемником Пасхалия был Евгений.
.

Преемником Евгения — Валентин I, а преемником Валентина — Григорий IV, при котором появилась во всем христианском мире страсть к .мощам, поддерживаемая корыстью священников, и она достигла, наконец, степени полного неистовства. Бесчисленные пилигримы, покидая священный город, всегда уносили с собой какой-нибудь «священный предмет». Кладбищенским или катакомбным сторожам приходилось проводить целые ночи в тревоге, как будто в ожидании нападения гиен на тамошние засохшие трупы. Отовсюду прокрадывались к ним воры, прибегавшие ко всяким хитростям, чтобы достигнуть своей цели. Но и сами воры часто оказывались обманутыми. Священники, смеясь в душе, подделывали святых, и снабжали их какими-угодно надписями.1
.
1 Truncasti vivos crudeli; vulnere sanctos: vendere nunc horum mortua membra soles (Эпиграмма на Рим в Codex Vdalrici, XX.)
Так в 827 году были похищены франками и увезены в Суассон поддельные тела Марцеллина и Петра; в 840 году священник из Реймса, похитив тело неизвестной женщины, стал выдавать его за остатки матери Константина. Чтобы избежать подозрения в подлоге, прилагались все старания, чтобы похищенные сушеные трупы совершали чудеса на всем своем пути на новое место.
.
Таковы наши первые действительно исторические сведения о развитии трупопоклонства в христианской Европе. Было ли это в связи с египетским мумиепоклонством? Повидимому — да, так как с точки зрения новой хронологии мумифицирование трупов в Египте началось еще в IV веке нашей эры, и приоритет в этом, хитроумном деле во всяком случае остается за страной пирамид. Но ученики, как и всегда бывает в реальной жизни, далеко превзошли своих учителей.
.
Сами великие римские понтифексы давали согласие на перенесение римских сушеных трупов в другие страны, чтобы поддерживать там свое влияние. Когда такие мумии, положенные на разукрашенную колесницу, вывозились из города, их торжественно сопровождала на некоторое расстояние толпа римских служителей культа с факелами в руках и с пением молитв. И повсюду, где показывалась колесница, навстречу ей стремился народ, моливший об исцелениях своих больных. Прибытие такого трупа на место, в какой-нибудь город Германии, Франции или Англии, праздновалось несколько дней.
.
Но сушеные трупы мужчин, женщин и даже детей вывозились тогда не из одного Рима, а также и с Востока и тоже нередко под видом похищения.
.
Так в 828 году венецианским купцам, после целого ряда приключений, удалось утащить из Александрии поддельное тело апостола Марка и привезти его в своё город, патроном которого с той поры и стал этот труп. В 840 году были перевезены в Европу мощи и другого апостола; то было тело Варфоломея, доставленное в Беневент с острова Липари, на который оно приплыло будто бы в мраморном саркофаге из Индии. Но в этом же году исламиты захватили Липари и выбросили из могилы мумию святого. Какой-то отшельник собрал потом ее куски и принес их снова в Беневент.
.
Эта погоня за мумиями едва ли где-нибудь была в такой степени фанатической, как при дворе последних ломбардских властителей Италии. Подобно тому вак в XV и XVI веках папы и светские правители со страстью собирали приписываемые древности рукописи и произведения изящных искусств, так в IX веке Сикард рассылал своих агентов по всем островам и берегам разыскивать и собирать для него не только целые засохшие тела, но и их кости, черепа, и другие остатки. Все эти находки складывались в церкви Беневента, так что она превратилась в музей священных ископаемых.
.
В тесной связи с культом мертвых тел стояло большое движение в Рим пилигримов, уже странствовавших в то время по всему Западу, как и в последующие века.
.
Люди того и другого пола, всех возрастов и состояний принимали участие в этих паломничествах. Императоры, князья, епископы совершали путь, как нищие; дети, юноши, знатные дамы и ветхие старцы шли босые с посохами в руках. Такие путешествия имели, однако, и хорошую сторону. Они внесли в западно-европейское человечество романтический дух и породили и нем стремление к неизведанному как к реальному, так и к сверхъестественному. На Западе движения пилигримов были вызваны прежде всего Римом, привлекавшим их в свои стены воображаемыми чудесами. Эти странствования в Рим не прекратились даже и тогда, когда все провинции империи были уже вполне обеспечены собственными мумиями, и ближайшая потребность в них могла быть удовлетворена на месте. Суеверное убеждение в том, что совершивший паломничество в Рим таинственно получал ключ к открытию дверей рая, создавалось почти два века. Побуждая в паломничеству, епископы поддерживали это суеверие.
.
«Несметные толпы пилигримов, —говорит Грегоровиус,2— переходили через Альпы или плыли на кораблях, направляясь отовсюду к Риму. Но в этих странствованиях набожный пилигрим был обречен на слишком частое и близкое соприкосновение с наглым пороком и обманом, и потому, идя по пути к спасению, нередко находил не спасение, а гибель. Развращающее сообщество людей, совершенно оторванных от семейных связей, всякого рода приключения и искушения на пути, соблазны роскошных городов юга — все это вело в тому, что множество девушек, вдов и монахинь, покинув родную страну ради того, чтобы помолиться о своем спасении у гроба св. Петра, оставались в Италии и отдавались здесь распутной жизни.
«Каждый день в ворота Рима входили новые пилигримы. Одни из них производили на зрителя впечатление истинно-благочестивых людей, другие поражали своим диким видом. Уголовный кодекс средних веков представляет поразительное смешение самого грубого варварства и евангельской кротости. В один день по решению священного собрания государственному преступнику полагалось подвергнуться ослеплению или проехать по городу на осле, пораженном паршею, а на другой день убийце отца или матери вручался священником паспорт пилигрима, чтобы искупить в Риме молитвою свое злодеяние.
«В Рим, как в великое место убежища грешников, стекались виновники всевозможных преступлений. Одни, как кающиеся индусы, имели на себе цепи; у других, полуобнаженных, на шее или на плече был надет закованный железный обруч. То были убийцы своих родителей, братьев или детей, совершавшие путешествие в Рим в таком виде по приказанию того или другого епископа. С воплем бросались они на землю у подножия священных гробниц, бичевали свое тело, выкрикивали молитвы и приходили в религиозный экстаз. Некоторым удавалось при этом разбивать свои оковы о мрамор гробницы мученика, и они считали себя избавленными от них.
«Благодаря тому, что свидетельство, выдававшееся преступнику, обеспечивало ему материальное существование на всем его пути и в самом Риме, нередко под маской самого ужасного злодея скрывался простой мошенник, искавший веселых приключений и наживы. С фальшивым свидетельством он переходил из страны в страну, возбуждая к себе сострадание доверчивых людей, и кормился в аббатствах и пристанищах для пилигримов. Другие изображали из себя бесноватых, бегали по городам, проделывая всякие чудовищные телодвижения, и повергались на землю перед образами святых в монастырях. А когда якобы от взгляда на эти образы или от прикосновения к ним, такие мнимые больные выздоравливали, обрадованные монастерианцы щедро одаряли их. Получив подарки, мнимый больной уходил и повторял свою игру где-нибудь в другом месте».3
2 Ф. Грегоровиус: История города Рима в средние века, кн. 5, гл.  II.
3 Ф. Грегоровиус, кн. 5, гл. II.
Григорию IV приписывали установление для всего Запада праздника Всех Святых. Празднование это было связано, повидимому, с окончанием постройки Пантеона и назначено на 1 ноября, а потом уже создалась легенда, что это здание было еще за несколько веков до того построено «Священным» (Августом по-латыни), как называли себя и все великие римские понтифексы», включая и Григория IV. Все они были «Августы», как и все цари, хотя еще и не в превосходной степени, как в императорской России.
.
Другая великая заслуга Григория IV перед Римом заключается в том, что он создал Траяну (Trajana), или саббатинский водопровод, который будто бы уже был однажды восстановлен, из воображаемых древних руин Адрианом I, но затем опять разрушился.
.
Григорий IV умер, по словам церковного историка, 15 января 844 года.
.
«Первые из квиритов» (т. е. духовенство и знать), как начинает выражаться, согласно римским приличиям, «Понтификальная книга», избрали в великие понтифексы Сергия, кардинала церкви Мартина и Сильвестра, народ же стал на сторону честолюбивого диакона Иоанна и, с оружием в руках, привел его в Латеран. Восстание плебеев было подавлено патрициями, и Сергий II был посвящен.
.
После Сергия, при котором Кампанья была захвачена исламитами, был избран Лев, кардинал церкви Quattro Coronati, римлянин ломбардского происхождения. Христианский город еще не освободился от боязни исламитов и потому настойчиво требовал скорейшего посвящения избранного им великого понтифекса, и Лев IV был посвящен до получения согласия императора.
.
Волнения в Риме возросли еще больше, когда произошло землетрясение, и пожар обратил саксонский квартал в груду пепла. Укрепляя стены и окружая шанцами поврежденный квартал св. Петра, римляне вдобавок узнали, что из Сардинии готовится к выступлению большой исламитский флот. Это было в 849 году.
.
Амальфи, Гаэта, Неаполь, бывшие уже в ту пору цветущими торговыми городами, почти независимыми от Византин, соединили по настоятельному приглашению великого римского понтифекса свои галеры, заключили союз и расположили свои суда перед портом. Причастив воинов в базилике Sancta Aurea, Лев вернулся в город, а на следующий день перед Остией уже показался исламитский флот. Неаполитанцы поплыли ему навстречу, но внезапно поднявшаяся буря прекратила возгоревшуюся было битву. Множество мавров потерпело кораблекрушение у Тиренских островов и было здесь убито, а другие были взяты в плен римскими военачальниками.
.
Блеск нескольких основанных Львом IV городов затмил возведенные им в Риме постройки, а между тем и в этом отношении он проявил большую энергию. Главный алтарь церкви Петра был выложен при нем золотыми досками с укрепленными в них драгоценными камнями и эмалевыми изображениями самого Льва и Лотаря. Одна из золотых досок на алтаре весила 216 фунтов. Серебряное вызолоченное распятие, украшенное гиацинтами и бриллиантами, весило 70 фунтов; в кресте из литого золота, осыпанном жемчугом, смарагдами и опалами, было около 1000 фунтов веса.
.
Интересно, что sella stercoraria (седалище испражнений), как называлось кресло, на котором сидел великий римский понтифекс принимая свой сан, ведется тоже с периода римского епископата, т. е. задолго до того времени, как римские поптифексы стали называться папами и вести безбрачный образ жизни. Цензиус 4 так объясняет это странное название:  quae sedes dicitur stercoraria... ut vere dicatur: suscitat de pulvere egenum, et de stercore erigit pauperem, ut sedeat cum principibus et solium gloriae teneat (седалище, именовавшееся стулом испражнений... Если передают правильно, оно означает: бог поднимает нуждающегося из пыли, извлекает бедняка из помета для того, чтобы был со знатнейшими, и владел тропом славы). Но это лишь объяснение, факт же тот, что, принимая свой сан, избранный великим римским понтифексом садился в капелле св. Сильвестра в Латеране по очереди на два порфировых кресла с большими круглыми отверстиями.
.
На одном он принимал ключи базилики, на другом отдавал их приору (Mabil. Iter. Ital. I, 57), и этот странный обычай сохранялся до конца XV века. Такое седалище из красного мрамора стоит до сих пор в ватиканском музее. «Я прочел о нем, — говорит Грегоровпус,5— в христианских надписях Ватикана: stercoriae filiae (испражнения девушки).»
.
4  Mabil. Museo Italiano, II, 211 (Грегоровиус, кн. 5, гл. III, примеч. 47).
5 Стр. 101 русск. перев., гл. III.
Так откристаллизовывались, прибавочные ценности человеческого труда, непрерывным потоком стекавшиеся в этот город религиозно прославившийся в IX веке.
.
Теперь он получил полную возможность сделать свои большие постройки, приписываемые классической древности, а до этого потока пилигримских приношений он не мог быть и не был в своих Понтийских болотах ничем кроме глухого провинциального городка без всяких перспектив дальнейшего развития.

67

ГЛАВА V.
ПОНТИФИЦИНА ДЖОВАННА. ЖЕНЩИНА В ДОЛЖНОСТИ ВЕЛИКОГО РИМСКОГО ПОНТИФЕКСА.

.

В 850 году в базилике св. Петра ее великий первосвященник возложил императорскую корону на Людовика II, который раньше, согласно обычаю, был возведен Лотарем в сан императора в имперском сейме.
.
Но 17 июля 855 года Лев IV скончался, основав между прочим Леонину, и после него понтификальный престол св. Петра был занят женщиной Джованной, Прекрасная девушка, дочь англосакса, но родившаяся в Ингельгейме, она изучала сначала науки в школах Майнца и постигла все, что только было доступно тогдашнему знанию. Она совершила, — говорят нам, — вместе с одним бенедиктинцем путешествие в Англию и в Афины, где посещала высшую школу философов, которые, как говорят летописцы, жили и тогда в этом городе. В Афинах умер друг девушки, и Джовапна направилась в Рим. Здесь благодаря своим познаниям она получила профессуру в S. Maria Scholae Graecorum. Римские философы и кардиналы были совершенно очарованы ею и вскоре она стала считаться чудом Рима. Когда Лев IV умер, выбор пал на Джованну, так как, по общему мнению, никто не мог быть более достойным представителем христианства. Женщина-понтифекс поселилась в Латеране и вступила там в супружеские отношения с одним из своих приближенных. И вот, во время процессии в Латеран, на месте между Колизеем и церковью св. Климента, она почувствовала родовые боли, родила мальчика и вслед за этим умерла. В память такого исключительного случая воздвигли в Риме статую, изображавшую красивую женщину с понтификальной короной на голове и с ребенком на руках, и статуя эта была удалена только Сикстом V в конде XVI века, когда женщины стали считаться негодными для священнодействия.
.
Подробные сообщения о папессе Джованне (хотя в IX веке римские великие первосвященники еще не назывались в Италии папами) имеются в рукописях .XIII века, у Мартина Полона и Мариана Скотта. Об этом говорят все хроники, и рассказ об Джованне пользовался таким общим довернем, что изображение ее попало в число папских портретов, которыми были украшены в 1400 году стены Сиенского собора. В течение двухсот лет оно висело там, имея надпись: «Иоанн IV, женщина из Англии». И только в начале .XVII века Климент VIII велел переделать это в портрет папы Захария (!!).
.
Имеем ли мы право отвергать этот факт после такого количества разнообразных указаний на него, и согласиться с хроникерами, писавшими через пятьсот лет, когда уже было провозглашено обязательное безбрачие католического духовенства, что Джованна попала в великие римские понтифексы не так же, как английская Елизавета или русская Екатерина на царский трон, а переодевшись в молодого человека и обнаружила свой пол только неожиданными для публики родами?
.
Конечно, ни в каком случае, раз ей была воздвигнута даже статуя в первосвященнической короне и с ребенком на руках и раз портрет ее был в Сиенском соборе среди других великих римских понтифексов. Это было бы так же наивно, как переделка ее портрета папой Климентом в XVII веке в портрет «папы Захария». Серьезный историк здесь может только сделать вывод, что в VIII веке не было еще салического закона, запрещавшего женщинам понтификальный римский трон и даже брачную жизнь, тем более, что сам основатель этого понтификата «апостол Петр» был все время семейным человеком, да и апостол Павел обязательно требует от епископов только единобрачия. Но понятно, что после того как создалась монашеская легенда о древнем римском понтификате, присутствие явной женщины среди верховных римских понтифексов, превращенных a posteriori в пап, стало отвергаться ортодоксальными католиками, и на долю Джованны-понтифицины досталось больше биографических исследований, чем на долю самых знаменитых королей в мире. Среди низе Фридрих Шпангейм отстаивал фактическую верность всего рассказа в своем исследовании, которое Lanfant положил в основу своей «Histoire de la papesse loanne» (1720 г.), хотя до него Leo Allatius уже написал свое благочестивое (если не лицемерное) «Confutatio fabulae de loanna Papissa» (1653 г.) и David Blondel во французской работе о ней в «De loanna Papissa» (1657 г.) пытался разбить сообщения прежних историков о понтифицине. Лейбниц, Экгарт, Лаббе, Бароний, Пажи, Бейль, Лонуа, Новаес также написали обширные опровержения этого неопровержимого события, и даже в наше время Bianchi Giovini издал «Esame Critico degli atti e docurnenti relativi alla favola della Papessa Giovanna» («Критический разбор документов, относящихся к фабуле папессы Джованны») (1845 г.).
.
И само собой понятно, что если мы допустим a priori невероятный факт, будто римская церковь была основана в том самом виде и при том же самом мировоззрении, какою она является со времени Эпохи Возрождения, и не подвергалась с древнейших времен никакой ни идеологической, ни ритуальной эволюции, то весь рассказ об Джованне переходит в категорию волшебных сказок.
.
Совсем другое, если мы станем и в этом предмете на эволюционную точку зрения, допустив, что представление о средневековом римском понтификате, как о монашеском учреждении с присоединением к нему салического закона против женщины есть позднейшая подделка католической церкви, с целью утвердить свой новейший строй его не существовавшей на деле древностью.
.
Тогда и весь рассказ об Джованне, освобожденный от ее переодевания в мужчину (как первого шага к ее полному отрицанию), будет так же мало неправдоподобен, как и жизнеописания западноевропейских в восточных королев в императриц.
http://s9.uploads.ru/yxnFN.jpg
Рис. 105. Весталка, снимок со старинной мраморной статуи в галерее Уффицы во Флоренции.

68

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ.
КОРОНОВАННЫЙ РИМ
НАКАНУНЕ ЭПОХИ ГУМАНИЗМА И РАСПРОСТРАНЕНИЯ ЕВАНГЕЛИЙ.

http://s9.uploads.ru/yFo21.jpg

Риг. 106. Вид старинного моста Ponte Molle, «восстановленного» царствующим понтифексом Пием VII (regnante pontifice) в промежуток от 1800 по 1823 год. Для «восстановления» этого моста он сделал ворота посреди башни в форме триумфальной арки.
.
ГЛАВА I.

ВЕЛИКИЙ ПОНТИФЕКС НИКОЛАЙ НАДЕВАЕТ ПЕРВЫЙ НА ГОЛОВУ ТИАРУ. — ХАРАКТЕРИСТИКА ЕГО ВРЕМЕНИ. «LIBER PONTIFICALIS».
http://s8.uploads.ru/CgOvm.jpg
Когда после ранней смерти Джованны было приступлено к избранию нового великого понтифекса, в Риме возникли крупные волнения. Большинство римлян наметило Бенедикта, кардинала церкви св. Каликста, и он, в торжественной процессии, был отведен в Латеран. Духовенство и знать подписали избирательный декрет, чтобы затем, «согласно древнему обычаю», представить его на утверждение императору. Но в то время как правоверный Бенедикт оставался в Латеране, его соперник иконоборец Анастасий проник в базилику св. Петра, сжег ее образа и изрубил топором статуи Христа и девы Марии. Он поспешил со своими друзьями в Латеран, приказал разломать двери во дворец и сел на понтификальный престол, между тем как Бенедикт, окруженный преданным ему духовенством, сидел на другом троне в понтификальной базилике. По приказанию Анастасия, епископ Роман Баньорейский и толпа вооруженных людей проникли в церковь, стащили Бенедикта с престола, сорвали с него понтификальное одеяние и подвергли поруганию, после чего он был отдан под надзор нескольких иконоборческих кардиналов. Все это происходило 21 сентября 855 года. Но на другой день сторонники Бенедикта, ободренные сочувствием народа, собрались в базилике Aemiliana и здесь, несмотря на угрозы имперских графов, с оружием в руках ворвавшихся в пресвитерий церкви, заявили, что они не согласны признать иконоборца великим римским понтифексом. Во вторник состоялось новое собрание в Латеране, и народ единогласно высказался за Бенедикта. Послы императора уступили и Анастасий был с позором изгнан из Латерана, а Бенедикт, освобожденный из-под стражи, посажен на лошадь Льва IV и в торжественной процессии отведен в церковь Santa Maria Maggiore. Он «восстановил» будто бы разрушенную исламитами гробницу св. Павла, а на самом деле, конечно, сам устроил ее для привлечения новых пилигримов.
.
После него вступил на понтификальный престол диакон Николай, принадлежавший к знатному роду, и 24 апреля принял посвящение в базилике св. Петра в присутствии императора. В первый же год по избрании он присоединил к сабе Равенну. Архиепископ этого города восточник Иоанн обходился с мирянами, и духовными как местный государь и конфисковал имения многих. Николай же привлек к себе жителей Равенны, вернув им их имения. Как было не обратиться после этого лицом от восточных служителей культа к западным?
.
Более трудною оказалась борьба за Константинополь, которая началась в это же время, и окончилась полным отделением Рима от греческой империи.
.
Будучи крайне озабочен успехами исламитства в Сицилии и южной Италии, Николай в то же время был вовлечен в распрю и с императорским домом. Поводом к раздорам послужили похождения некоторых знатных женщин. Так, Юдифь, дочь Карла Лысого и вдова Этельвольфа, вышла замуж за своего пасынка — Этельбальда. Этот брак еще не был сочтен в Риме безнравственным, а когда она, по смерти пасынка, возвратившись во Францию, увлекла графа Балдуина к тому, чтобы он ее похитил, король Карл приказал отлучить графа от церкви. Влюбленные обратились к посредничеству великого римского потифекса, и он примирил с ними отца. В это же время Ингильтруда, дочь графа Мактифрида и жена графа Бозо, покинула своего мужа и, переходя из объятий одного возлюбленного в объятия других, мало печалилась об отлучении, которому предал ее великий римский жрец. Затем брат императора, Лотарь Лотарингский, ради своей возлюбленной Вальдрады прогнал от себя свою жену Теутбергу, и понтификальные легаты в Меце признали, что Вальдрада стала законной женой Лотаря. Николай кассировал их постановления, и это привело Людовика в ярость.
.
Собрав войско, он двинулся на Рим в сопровождении своей жены Унгельберги. Солдаты Людовика набросились на духовенство, стали наносить ему побои, сорвали хоругви и поломали крест св. Елены, в котором, по верованию того времени, был вделан кусок подлинного креста. Великий понтифекс тайно переплыл на челноке через Тибр, бежал в базилику Петра и здесь провел два дня и две ночи без пищи и питья. Но ему помог случай: император вдруг заболел лихорадкой, покинул город в отправился в Равенну к архиепископу Иоанну, а Николай вслед затем умер.
.
Понтифексом Николаем были «восстановлены» (т. е. на деле построены) два водопровода: так называемые Точия и Трайана, или Сабатпна, из которых последний снабжал водою Леонину и назывался там не Траяновым водопроводом, а водопроводом св. Петра. А если он был «восстановлен» уже Григорием IV, то, надо предполагать, что с тех пор этот водопровод был испорчен, или Николай улучшил в нем направление и распределение воды. Он был другом свободных искусств и дал сыну возможность ознакомиться с ними. В это же время император Лотарь в 825 году приказал учредить 9 центральных школ: одну в Павии, где впоследствии его школа стала знаменитым университетом (учреждение которого, неосновательно, приписывается Карлу Великому), и другие школы: в Иврее, Турине, Кремоне, Флоренции, Фермо (для герцогства Сполетского), Вероне, Виченце и Форуме Юлия. Такое вполне определенное указание на прежнее отсутствие школ доказывает, что обучение в Италии до того времени находилось в плачевном состоянии. О высших учебных учреждениях не было и помину, а то, что обозначалось именем «доктрины», обнимало собою только начатки кое-каких светских познаний.
.
В Риме до этого времени еще не было ни одного ученого, ни одной школы, которые пользовались бы какой-нибудь известностью. Правда, с того времени, как бенедиктинцы поселились в городе, там существовали клерикальные школы и, между прочим, древняя латеранская, которая была учреждена теми же бенедиктинцами и дала образование многим понтифексам. Но этих школ нельзя было даже и сравнивать с существовавшими тогда в Германии и Франции, как, например, со школой в Фульде, в С. Галлене, Туре, Корвее, или в Ломбардии, в Павии. Рим не блистал именами таких выдающихся людей, как Иоанн Скот, Рабан Мавр, Агобард Лионский, шотландец Дунгал в Павии и Луи Ферьерский. Значит не только в стратегическом, но даже и в умственном отношении географическое положение Рима еще не было тогда благоприятным.
.
Из всех светских наук могло быть уделяемо в Раме некоторое внимание разве только юриспруденции.
.
Некоторые его церкви и монастыри —говорят нам— были снабжены библиотеками. Латеранская библиотека существовала по-прежнему и почтенный титул «библиотекаря» удержался и потом. В понтификальном архиве, — говорят нам, — будто бы сохранялось тогда множество церковных актов и писем великих римских первосвященников, но «они исчезли бесследно в XII и XIII веках». Нам говорят затем, что аббатство Центула или с. Рикьера в Галлий, где некогда был аббатом Ангильберт, славилось в 831 году тем, что обладало 256 рукописями, среди которых будто бы были Acthieus de mundi descriptione, история Гомера, включая Диктиса и Дареса Фригийских, весь Иосиф, Плиний младший, Филон, басни Авиена, Виргилий, а из грамматиков, на которых будто бы в ту эпоху было больше всего спроса —говорят нам,— имелись Цицерон, Донат, Присциан Лонгин и Проспер. Но древность этого самого сведения не заслуживает доверия, и, кроме того, прямо отвергается другими последователями, например, Андре, который говорит:  il n'y avait pas dans toute la France un Térence, un Cicéron, un Quintillien.
.
Да и в римских отчетах ничего не говорится о светских рукописях. В жизнеописаниях понтифексов встречаются упоминания только об Евангелиях, антифонарпях и мессалах, потому что существовало обыкновение обзаводиться ими и в церквах. Для того чтобы написать пергаментный список и разрисовать его, требовалось много утомительного труда и искусства, гораздо больше, чем для того чтобы отлить подсвечник или вазу и вызолотить их, и рукописи считались драгоценностью. Великие римские понтифексы приносили их в дар церквам и они перечисляются наравне со светильниками и дароносицами. Эпитафия архидиакона Пацифика Веронского (1546) так прославляет его bis ceutenos terque senos codices fererat. Надпись у св. Климента в Риме гласит, что пресвитер этой церкви, Георг, принес ей в дар как вдовью лепту, рукописи (А 743):Veteris novique testamentorum denique libros, Octateuchum, Begum, Psalterium ac Prophetarium, Salomonem, Esdram, Storiarum Ilico Plenos. Эти рукописи тогда скорее рисовались, чем писались, то кисточкой, то пером, частью римским полууставом, маюскулом, или минускулом, частью мудреными ломбардскими буквами и затем, местами, еще украшались миниатюрами. Первая миниатюра обыкновенно изображала самого писца или аббата-заказчика, а то и обоих вместе, державших в руке список и приносивших его в дар какому-нибудь святому. Сложное очертание букв уже само по себе затрудняло писание и заставляло прибегать к вырисовыванию. Кроме того, чрезвычайно искусные заглавные буквы списка разукрашивались еще золотом и красками. О той любви, тщательности и искусстве, с какими все это проделывалось, свидетельствует знаменитый каролингский список Библии, который относится теперь, хотя и без веских доказательств, к XI веку и хранится в монастыре св. Павла.
.
«Как у древних дорийцев, египтян и этруссков, — говорит Грегоровиус, сам не замечая хронологических последствий этого сопоставления,1— дух IX и последующих веков преисполнен таинственности, загадочности и символизма, и об этом ясно свидетельствует характер картин и письма, употребление монограмм на документах и монетах, и любовь к арабескам. В особенности на монетах отразился облик общественной жизни той эпохи: надписи и изображения на понтификальных монетах этого времени имеют ужасный вид. Так, монеты Льва III имеют па лицевой стороне надпись: S. PETRVS, по середине LEO PA (papa), на обороте CARLVS, по середине IPA (imperator). Дипарип Пасхалия имеют на одной стороне надпись: LVDOVVIKVS IMP, в середине ROMA, на другой стороне SES PETRVS, по середине монограмма PSCAL. Такой же характер носят монеты и последующих понтифексов. Они всегда не одни, а с именем императора (монета, которую приписывают Стефану IV, сомнительна).
«Если бы Аноним Салернский, —продолжает Грегоровиус,2— посетил Рим при Николае I, то ему, конечно, никогда не удалось бы найти здесь многочисленную группу 32 философов, которых он насчитал в 870 году в цветущем Беневенте. Эрхемперт, продолжатель истории ломбардцев, пришел бы в ужас от невежества римских монахов и кардиналов, если бы ему случилось быть тогда в Риме. А отлученный от церкви Николаем I греческий патриарх Фотий, по свои знаниям, показался бы тогда в Риме совершенным чудом. Исламиты, которые будто бы разграбили сокровища св. Петра и св. Павла, могли с гордостью указать на свои университеты, на своих философов, теологов, грамматиков, астрономов и математиков, прославивших город Севилью, Александрию и «Багдад». В Константинополе, великом мировом городе теологов и софистов, грамматиков и ученых, нашелся свой могущественный меценат, тот самый кесарь Варда, который низверг патриарха Игнатия. Константинопольские государи Лев Философ и его сын, Константин Порфирородный, были великими ревнителями наук, а Фотий имел в своей знаменитой «библиотеке» извлечения из 280 авторов, составлявшие лишь малую часть всего им прочитанного. Византийцы относились с презрением к римлянам.
1 Грегоровиус, т. III, стр. 124 русский перевод.
2 Грегоровиус, кн. 5, гл. V.
«Император Михаил, в одном из своих писем к понтифексу Николаю I, издевается над латынью римлян и называет ее языком «варваров» и «скифов». Однако великий римский первосвященник отвечал ему вполне «классической латынью», хотя основания, на которых он состроил защиту своего языка, были заимствованы исключительно из христианской литературы и выводились из того, что на кресте литеры I.N.R.I. были будто бы латинскими. Но как бы то ни было, уже тогда всеми сознавалось, что латинский язык есть всемирный христианский язык. И более всего в создании латинского языка и наук совершенствовались те самые народы Германии и Галлии, которых римлне не не переставали называть варварами. У римлян не оказывалось таланта даже на то, чтобы сложить, хотя бы варварскими стихами, какую-нибудь надпись для мозаик в церквах, на городских воротах и на надгробных памятниках. А в это же время франкские летописцы, вроде Эрмольда Нигеллуса, писали свои истории латинскими стихами.
Но именно в ту эпоху, —говорят нам,— римский понтификат ревностно принялся за составление своей хроники. Необходимость в ней чувствовалась, очевидно, уже тогда, так как создалось множество подобного рода сборников и в основу всех их были положены перечни римских епископов, их письма или регесты и другие акты. Кроме того, была составлена Агнеллем — правда, варварская, но тем не менее ценная, — история архиепископов Равенны, а диаконом Иоанном — жизнеописание епископов Неаполя. Сложилось мнение, что в эту же самую эпох у была собрана и проредактирована знаменитая «Liber Pontificalis»3 Анастасием Библиотекарем, с именем которого неосновательно связывается вообще вся эта книга (хотя лишь со временем Панвия, как показал аббат Duchesne в Etude sur le Liber Pontificalis. p. 2).
.
3 «Liber Pontificalis» издана аббатом Duchesne в 1884 году с прекрасными комментариями. Она есть у нас в академической библиотеке.
Этот Анастасий жил при Николае I и Иоанне VIII. Но достоверно неизвестно, принадлежат ли ему биографии даже тех великих римских понтифексов, которые были его современниками. Жизнеописания их, в форме календарных отметок и перечисления годов правления и деяний, велись, говорят нам, будто бы уже со II и III веков «от Рождества Христова», которое, как мы уже видели само было в IV веке от «церковного Рождества Христова». Самыми древними перечнями римских епископов считаются греческие перечни Егезиппа и Иринея, напрасно приписываемые II веку «от Рождества Христова». За ним следует перечень Евсевия в его «Хронике» и в «Истории церкви»; затем идут латинские перечни у Августина и Оптата, и «Catologus Liberianus», относимый к 354 году от того же «Рождества Христова».
.
Из такого же материала, еще более разросшегося, возникли и официальные жизнеописания римских понтифексов. Самые полные из них относят к эпохе каролингов, но они представляют собою лишь нескладную смесь заметок о постройках, о пожертвованиях и о действительно исторических событиях. Дурной стиль этих жизнеописаний не имеет ничего общего с языком римской канцелярии, который в регестах Николая I и Иоанна VIII пленяет своим изяществом, ясностью и силой. А если бы не существовало этих нескладных жизнеописаний или мы признали бы их ненадежность, то мы должны были бы сказать, что нам неизвестны многие века существования средневекового римского понтификата и самого города Рима.
.
С биографией Николая I «Книга римских понтифексов» прерывается. Приложение к ней в виде добавления жития Адриана II и Стефана VI приписываются библиотекарю Гуиллельму.
.
Представление о римской духовной и светской монархии нашло в Николае свое олицетворение. Утверждают, что он первый из римских понтифексов короновался тиарой, но она была увенчана тройною коровой уже при его преемниках. Это утверждают Novaes, Pagi и другие, ссылаясь на coronatur denique Понтификальной книги. И действительно Сергий III (904) изображен на монетах еще в митре. Увенчанная обручем тиара вполне восточного характера называлась Regnum или Phrygium. Поэтому Иннокентий III и сказал:
.
«In signum spiritualium contulit Mitram, io signurn temporalium dedit mihi Coronam, Mitram quoque pro sacerdotio, Coronam pro regno (в знак духовной власти бог преподнес мне митру, в знак светской власти он дал мне корону; митру для священнодействия, корону для царствования).
«Римские понтифексы редко носили — писал этот папа — тиару и почти всегда митру», но на сколько можно верить его словам? Да и точно ли эти слова не апокриф? Ведь древних «папских корон» нигде не оказалось хотя бы одной; сама» древняя принадлежала лишь Юлию II (1503 года).
.
Мнимый дар Константина I сослужил хорошую службу светским притязаниям римских. понтифексов, но более важное значение имела для них лже-исидоровские декреталии. Эта замечательная выдумка заключалась в том, что было сочинено множество писем и декретов, будто бы писанных древними римскими понтифексами. Все эти письма и декреты были помещены в собрании «соборных» актов, и автором их был объявлен знаменитый Исидор Севильский. Собрание это появилось в средине IX века, и Николай I был первым понтифексом, который воспользовался вымышленными письмами и декретами, как кодексом своих прав. Благодаря своему вымыслу римская церковь наделилась такими привилегиями, которые делали ее вполне независимой, от государства. Ставя королевскую власть гораздо ниже понтификальной и по достоинству ниже даже епископской, эти вымышленные акты в то же время возносили великого римского понтифекса на такую высоту и над епископами, что на него уже не могли распространяться постановления местных, соборов. Верховным судьей над всеми митрополитами и епископами признавался верховный римский понтифекс, и его велениям должны были всецело подчиняться духовные чины, а из под власти короля они совершенно освобождались. За великим римским понтифексом признавалась диктатура в церковном мире. Николай I нашел в них самое подходящее оружие для борьбы с королями и местными соборами и одержал победу и над теми, и над другими. А император, который хорошо видел опасность, угрожавшую его политическому началу, не мог сделать ничего другого, как только оставаться пассивным зрителем победы своего верховного жреца.
.
Таково было реальное начало города Рима. Мы видим, что оно не имеет ничего сходного с волшебной сказкой о нем Почтенного Ливийца (Тита Ливия по-гречески). А насколько могла послужить для создания такой сказки о «древнем могучем Риме» дальнейшая история этого города и как могла создаться его классическая литература в Эпоху Возрождения, я поговорю в следующих главах.

69

ГЛАВА II.
КОРОНОВАННЫЕ ФЕОДАЛЫ-ЖРЕЦЫ И КОРОЛИ-ИМПЕРАТОРЫ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ КОНЦА IX ВЕКА.

.

После смерти Николая в 867 году выбор римлян остановился на Андриане, кардинале церкви св. Марка. Он был из рода Стефана IV и Сергея II. Находившиеся в городе императорские послы уже не были приглашены на избирательное собрание.
.
В то время император Людовик находился в Южной Италии. Еще раньше он обратился ко всем итальянским вассалам с воззванием, в котором призывал их напасть на исламитов в Бари, и намеревался теперь начать свой поход на них из Лукании. В 871 году ему наконец удалось занять Бари и взять в плен местного султана. Участие греков в этом важном предприятии было ничтожно, и победа Людовика разожгла в них зависть. Император Василий прислал Людовику презрительное письмо, в котором, между прочим, отказывал ему в титуле базилевса и насмешливо называл его «riga». Я привожу часть ответа этого риги, не ручаясь за его подлинность, чтобы выявить представления той эпохи о Римской империи и показать, что святость императорского сана, по собственному признанию Западного императора, если оно не подлог, уже ставилась тогда в прямую зависимость от помазания рукою великого римского понтифекса. Вот что, — говорят нам, — написал Западный император Восточному.
.
«Мы получили власть от нашего деда, но не узурпацией, как ты полагаешь, а волею бога, решением церкви и понтифекса, через возложение его рук на нас и через помазание. Ты говоришь, будто бы мы должны называться императорами франков, а не римлян, но ты должен звать, что если бы мы не были римскими императорами, то мы не могли бы быть и императорами франков. И это имя и этот сан мы получили от римлян, среди которых впервые засияло это величие, а с ними к нам перешли и божественное управление римским народом и городом, защита и возвеличение матери всех церквей, давшей роду наших предков сначала королевскую власть, а затем и императорскую. «Государи франков назывались сначала королями, а императорами только те из них, над которыми уже после было совершено миропомазание. Так наш прадед Карл Великий первый из нашего племени и рода был помазан папою (анахронизм), и в силу дарованной ему тем благодати был провозглашен императором и помазанником божиим, между тем как другие нередко достигали императорского сана помимо божественного воздействия и посредничества папы (анахронизм), будучи избраны только сенатом и народом». «Были и такие, которые даже не избирались, а возводились на императорский престол солдатами или овладевали императорским скипетром Рима другими способами. Но если ты осуждаешь действия римского папы, то порицай уж и Самуила, который, отвергнув Саула, помазанного раньше им самим, нашел нужным помазать на царство Давида».
Мне не удалось иметь в руках латинского подлинника этого письма, но если в нем, действительно, употреблено слово папа, вместо pontifex, то оно представляет апокриф. В то время римские первосвященники назывались еще pontifici maximi, как у классиков, и довольствовались митрой, как восточные митрополиты вплоть до понтифекса Николая, впервые надевшего тиару, но еще не тройную. Во всяком случае письмо это, повидимому, удачно выражает государственную идеологию и того времени.
.
Еще новое обстоятельство способствовало престижу понтификальной власти. Победитель исламитов направился в Беневент, а разрозненное войско его занялось покорением возмутившихся городов. Вассал Людовика Адальгис, опасаясь его гнева за то, что он уже не раз оскорблял императора своим неповиновением, решил овладеть им. Нападение было сделано в августе, во дворце самого Адальгиса. Три дня продолжалась борьба, кончившаяся тем, что император, его жена и все франки были взяты в плен. Адальгис продержал их в заточении больше месяца, а затем взял с Людовика клятвенное обещание, что он никогда не вступит с войском в Беневентское герцогство и никогда не станет мстить за совершенное над ним насилие. Императорская власть была, таким образом, унижена и оскорблена собственным вассалом империи. Весть об этом разнеслась повсюду, и стихотворцы — говорят нам — распевали по улицам латинскую песню о плене императора, и это, по мнению историков, показывает, что итальянский lingua volgare в 871 году еще не был языком поэтов:
.
Audite omues fines terrae horrore cum tristitia
.
Quale scelus fuit factum Benevento Civitas,
.
Ludhuicum comprenderunt sancto, pio Augusto.
.
Beneventani se ad unarunt ad uaum consilium,
.
Adalferio loquebatur, et picebant Principi:
.
Si nos eum vivum demittemus, certe nos perihimus
.
Scelus magnum praeparavit in istam provinciam:
.
Regnum nostrum nobis tollit: nos habet pro nihilum
.
Plures mala nobis fecit. Rectum est, ut inoriad,
.
etc.
.
(Слушайте все концы земли с ужасом и печалью
.
Какое преступление совершилось в Беневетском графстве:
.
Захватили вдруг Людовика в святом месяце Августе.
.
Собралися беневенцы на одно собрание,
.
Говорил им Адальферий, соглашались знатные:
.
Если мы его отпустим, то погибнем сами мы.
.
Он большое злодеяние приготовил в области,
.
Он лишит нас царской власти, за ничто считает нас,
.
Много зла вам сделает, пусть умрет скорее он,
.
и т. д.)
.
Здесь, конечно, мы видим, не итальянский, а латинский язык, но это доказывает только, что песню сочинил не народный певец, а тогдашний интеллигент, вроде того, который написал и знаменитую студенческую песню:
.
Gaudeamus igitur
.
Juvenes dum sumus.
.
Post jucundam juventutem,
.
Post malestern senectutem,
.
Nos habebit humus ...
.
(Будем веселы, друзья!
.
Разве юность дремлет?
.
После юности веселой,
.
После старости тяжелой
.
Нас земля приемлет!)
.
Горя желанием отомстить за нанесенную ему обиду, Людовик пробыл и Рим в 872 году на Духов день. Встреченный со всеми почестями в Латеране, император заявил великому понтифексу о своем желании быть освобожденным от клятвы, вынужденной у него в Беневенте, и это желание было исполнено собранием духовенства и знатных лиц.
.
Римский сенат, заседавший в базилике Латерана, объявил Адальгиса врагом республики и приговорил его к изгнанию. Летописец (915 г.) сообщает, что Адальгис бежал в Корсику, и что император поручил вести войну с ним своей жене. А все клерикалы втайне торжествовали, видя ослабление императорской власти.
.
Когда Андриан II умер и в великие римские понтифексы был посвящен 14 декабря 872 года еще более выдающийся римлянин, Иоанн VIII, скончался император Людовик II, последний из Каролингов, которому был присущ деятельный ум. С этого момента империя утратила значение в религиозно возвышавшемся Риме, а Италия впала в то промежуточное положение, которое вследствие ее географического положения, делало ее яблоком раздора между Австрией и Францией.
.
Кроме дочери Эрменгарды, Людовик не имел наследников. Его дядя Карл Лысый, французский король, в противоположность своим предшественникам, не наследовал отцу на престоле и не был избран имперским сеймом. Поэтому он должен был унизиться до заискивания у знатных римских лиц и просить их признать его кандидатом на императорскую корону, а понтифекс Иоанн III имел смелость назвать его публично римским императором своего собственного производства.
.
Так конституция Карла Великого и Лотаря потеряли свое значение для Италии.
.
Избрание Карла Лысого явилось поворотным пунктом в ее истории. В этом избрании сказалось, с одной стороны, могущество римского понтификата, его епископов и итальянских вельмож, а с другой стороны — итальянское национальное чувство, уже сложившееся в северной Италии. Король возложил управление итальянскими делами на герцога Бозона, на сестре которого, Рахильде, он женился, а сам направился во Францию, где он также должен был провозгласить себя императором. Имперский сейм происходил в июле. Карл явился туда в роскошном византийском одеянии и, как вассал, получил от легатов римского понтифекса золотой скипетр.
.
А в Риме между тем наступила анархия. Той императорской власти, которая оберегала его, уже не существовало больше, и победа понтификата над империей стала вместе с тем и тяжким поражением для города Рима, по прежнему органически бессильного в военном отношении, благодаря своему стратегически неудобному положению, и теперь, и в древности.
.
Знатные лица Рима составляли великолепную семью. В числе их были генералы милиции, министры двора, номенклатор Григорий, его зять Георгий, его дочь Константина, секундицерий Стефан и военный магистр Сергий. Чтобы жениться на Константине, Георгий убил свою жену, племянницу Бенедикта III, и благодаря влиянию своего тестя и подкупу судей остался свободен от всякого наказания. Сергий, племянник великого понтифекса Николая I, следуя примеру короля Лотаря, также прогнал от себя жену и вступил в открытую связь с своей франконской возлюбленной Вальвизандулой. Но после избрания императора и возвращения в Рим великого понтифекса все эти люди сначала ограбили Латеран и другие церкви, а затем отворили ночью ворота св. Панкратия и побежали искать убежища в Сполетском герцогстве. Ни на что большее не был способен Рим.
.
19 апреля 876 года был созван собор в Пантеоне, и Иоанн VIII, по прочтении обвинений, объявил, что он отлучает от церкви бежавших римлян и в том числе епископа Формоза, если, они не вернутся к назначенному времени. Но никто из бежавших не приехал назад, и, взамен их, только исламиты (в 876 г.) проникли в Римскую область и несколько раз появлялись у ворот Рима, снова доказывая его органическое бессилье.
.
«Города, крепости и села уничтожены вместе с их жителями, — взмолился великий римский понтифекс императору. — Епископы разогнаны, в стенах Рима ищут приюта остатки совершенно беззащитного народа. За стенами города все разорено и обращено в пустыню, и — да спасет нас от этого Бог! — нам остается только погибнуть. Вся Кампанья лишена своего населения, мы, и монасторионы, и другие благочестивые учреждения, и сам римский сенат, оставлены без средств к существованию. Окрестности города опустошены до такой степени, что в них нельзя уже найти ни одной живой души, ни взрослого человека, ни ребенка».
Но несмотря, на эту мольбу Карл не пришел, да и беда, повидимому, была не так уж велика. «Религия не была преградой для сношений и даже союза между исламитами в южно-итальянскими государями, — пишет по этому поводу Грегороввус.1—Уже при Людовике II эти государи, ради своих интересов, пользовались услугами неверующих, и император громко жаловался, что Неаполь стал вторым Палермо и второю Африкой. Вступать в соглашение с исламитами побуждали итальянских государей одинаково и торговые интересы, и желание найти союзника в борьбе между собою и с императорами востока и запада. Кроме того, этим государям были известны .замыслы римской церкви, которая мечтала о приобретении патримоний в Неаполе и Калабрии, заявляла притязания на Беневенто и Капую и, пользуясь смутой, господствовавшей в Италии, приобретала в ней земли».
1 Т. III. стр. 154. Рус. перевод.
И вот исламиты уговорили Неаполь, Гаэту, Амальфи и Салерно присоединиться к ним против церковного государства. Единственный энергичным противником их был теперь понтифекс Иоанн. Он вооружил римские суда, и свет впервые увидел, правда, небольшой, но все-таки римский понтификальный флот.
.
Эти военные корабли, как и при Велизарие, назывались драмонами; они имели обыкновенно в длину 170 футов, были снабжены каждый двумя башнями, родной возле носа, другой у кормы, и военными машинами для метания, зажигания и абордажа. Как в классических описаниях, они приводились в движение ста веслами, которыми гребли галерные рабы, тогда как морские солдаты помещались в середине корабля и в башнях.
.
Иоанн вышел со своим флотом в море. У мыса Цирцен он настиг исламитов, отбил у них 18 кораблей, освободили 600 своих единоверцев, обращенных в рабство, и уничтожил большое число неприятелей. Это был первый случай, когда великий понтифекс выступал в борьбу, как адмирал. Это был первый реальный случай морской победы римлян, но он же стал и последним.
.
Уже весною 878 года наступили события, которые принудили Иоанна даже бежать во Францию и расстроили его планы относительно нижней Италии.
.
Призванные епископом Афанасием, как союзники против Рима и греков, исламиты подошли к Неаполю и разместились у Везувия. В 881 году они уже окончательно укрепились здесь и заняли Агрополис близ Пестума. Призванные гаэтанским герцогом Доцибилом, искавшим у них помощи против понтификата, они расположились сначала лагерем около Итри, а затем основались на правом берегу Гарильяпо.
.
Иоанн VIII был последним выдающимся римским понтифексом, так как с его смертью надолго погас тот блеск, которого в первый раз достиг понтификат как светское государство со времени, основания его при каролингах.
.
После Иоанна VIII избран был Мартин I, заклятый враг греческого патриарха Фотия. Затем в начале 884 года, когда он умер, на понтификальный римский престол вступил Андриан III, сторонник национальной независимости Италии, но и он умер летом 855 года, и тогда опять находим мы у летописцев сообщения, мало-вяжущиеся с теми представлениями, которые нам внушили новейшие клерикальные историки о «Средневековом папстве» (тогда как в то время не было еще в употреблении и слова папа).
.
После Андриана III в верховные римские первосвященники, — говорят нам, — единогласно был избран Стефан и отведен в Латеран, где нашел все дворцовые казнохранилища опустошенными, «так как уже с давнего времени существовал обычай, чтобы по смерти каждого римского понтифекса, его слуги и народ врывались в его покои и производили грабеж не только в них, во и в самом дворце, похищал все, что там было: золото, серебро, дорогие ткани и драгоценные камни, и этот грабеж был воспрещен только на римском соборе 904 года». А до этого времени аналогичный грабеж происходил и повсюду, когда умирали епископы. Вот как описывает их обыденную жизнь Ратериус Прелоквиус: «Епископы жили в роскошных покоях, блестяще украшенных золотом, пурпуром и бархатом, ели подобно государям с золотой посуды и угощались вином из богатых кубков и выделанных для этой цели рогов. Как на пиру раджей они тешили себя зрелищем красивых танцовщиц и услаждали свой слух музыкальными симфониями. Покоясь вместе со своими наложницами (т. е. скорее всего с настоящими женами, потому что безбрачие католического духовенства было введено много позднее) на шелковых подушках, в кроватях, искусно отделанных золотом, они предоставляли заботиться о своем дворе вассалам, колонам и рабам, и затем играли в кости, охотились и стреляли из лука. Служили они обедню со шпорами на ногах и с кинжалом у пояса, но охотно покидали и алтарь и свою кафедру, чтобы сесть на коня с богато убранной золотом сбруей, с саксонским седлом, и ехать на соколиную охоту. Свои путешествия епископы совершали в сопровождении целой толпы прихвостней, сидя в повозках, запряженных лошадьми, и повозки эти были так роскошны, что сесть в них не постыдился бы сам король».2
.
Но если такова была жизнь католических епископов в провинции, то какова же была обстановка самих их верховных понтифексов в столице? Да и точно ли грабеж их имущества после смерти был общим правилом, а не исключением?
.
«Согласно обычаю, — говорит Грегоровиус,3— каждый римский понтифекс должен был немедленно после своего посвящения наградить духовенство, монастерии и корпорации денежными подарками, а бедным раздавать хлеб и мясо. Поэтому вместе со смертью его в Риме наступало двойное ликование: и грабился дворец умершего понтифекса, и получались подарки от нового».
2 Ratherius Praeloquius, V, VI. p. 143. Edit. Ballerint. (Грегоровиус кн. 5, гл. VI, прим. 30.)
3 Грегорояиус, кн. 5, гл. VI.
Но ведь это опять простое соображение, основанное на предположении, что все великие понтифексы средних веков избирались исключительно из богатых магнатов...

70

ГЛАВА III.
ГОСПОДСТВО ЖЕНЩИН В ПОНТИФИКАЛЬНОМ РИМЕ В КОНЦЕ IX И В НАЧАЛЕ X ВЕКА.

.

Стефан V умер в сентябре 891 года, и после него кардинал и епископ Формоз из Порто занял престол Петра в сентябре 891 года.
.
«В это время —говорит опять Грегоровиус1— Рим окутался глубоким мраком, и среди него едва пробивается слабый свет летописей, освещающих ту эпоху. Перед нами бурным вихрем проносятся ужасающие сцены, действующими лицами которых являются бароны, совершающие насилия и называющие себя консулами и сенаторами; появляются и исчезают то грубые, то несчастные великие понтифексы, принадлежащие к той же среде баронов; красивые, необузданные женщины и призрачные императоры, вступающие друг с другом в борьбу и затем бесследно исчезающие».
1 Том III, стр. 190.
Бонифаций VI был возведен после Формоза римлянами на престол Петра насильственно и через 15 дней умер. Сполетская национальная партия объявила великим римским понтифексом Стефана VI, сына римского пресвитера Иоанна, и этот новый духовный глава Рима, разжигаемый врагами Формоза, в которым и сам принадлежал, подверг уже умершего Формоза, как своего заклятого врага, торжественному суду. Покойник должен был явиться на суд собора лично.
.
Его труп, вынутый из могилы, в которой он пролежал уже несколько месяцев, был облачен в понтификальное одеяние и посажен на трон в зале собрания. Поднялся адвокат Стефана и, обратившись к мертвецу, прочел ему обвинение. Живой понтифекс, сидя на другом троне, стал допрашивать мертвого:
.
— Как ты смел поддаться честолюбию и завладеть апостольским престолом, когда раньше ты был только епископом Порто?
.
Мертвец, конечно, ничего ему не ответил. А назначенный ему защитник сказал слабую речь, насколько позволял ему говорить смертельный страх. Покойник был осужден. Собор подписал декрет о его низложении и объявил его отлученным от церкви. Присутствовавшие сорвали с него понтификальное одеяние, отрубили ему три пальца правой руки, которыми он совершал благословление, вытащили труп из зала, поволокли по улицам и, при гогочущем вое сбежавшейся толпы, бросили в Тибр.
.
Злой рок настиг, однако, и самого Стефана уже осенью того же 897 года.
.
Он был схвачен, заключен в тюрьму и там удавлен.
.
И около этого времени поднялись со своих становищ в Паннонии многочисленные орды мадьяров. В августе 899 года они проникли в верхнюю Италию и 24-го сентября под Брентой разбили войско Беренгара.
.
Рим был охвачен смутой партийных раздоров. Императорская рука уже более не сдерживала их. Великие римские понтифексы вступали на престол Петра среди бури волнений и очень быстро низвергались с престола.
.
В течение восьми лет их было избрано и низвергнуто восемь, и это ярко свидетельствует до каких ужасных размеров достигла в Риме партийная борьба. Мало-по-малу из этого хаоса стал выдвигаться то тот, то другой знатный римский род и, наконец, одному из них удалось захватить власть в свои руки.
.
Реальная история римского сената и городской знати (патрициев) начинается только с этого, а не с до-христианского  времени.
.
Главою достигшей господства римской аристократической фамилии был тогда Теофплакт, всесильная жена которого, Теодора, была покровительницей Сергия III, получившего благодаря ей сан римского понтифекса в январе 904 года.
.
Церковные историографы, и во главе их Бароний, говорят о Сергие III как о чудовище. Его участие в процессе, возбужденном против Формоза, насильственное занятие им понтификального трона и его любовные отношения к римлянке Мароспи, дочери Теодоры, о которых сообщает Лиутпранд, дали основание для такого приговора церковников, хотя во спасение своей души он и заказал монахиням петь ежедневно по сто раз: «господи помилуй!»
.
Но даже и самые ортодоксальные историки утверждают, что Сергий «восстановил» (т. е. попросту построил) много храмов, считаемых древне-римскими. Существуют документы, которые удостоверяют, что Латеранская базилика была отстроена Сергием. «За все семь лет этого ужасного времени, —фантазируют старинные историки, не желающие признать всю базилику произведением того времени,— она лежала грудой развалин, и римляне не переставали рыться в них, разыскивая имевшиеся в ней ценные пожертвования». «В это-то время, — догадываются они,— и исчезли те произведения древне-христианского искусства, которые были принесены в дар этой базилике Константином I и составляли, главным образом, славу Латерана. Точно также был украден (и до сих пор не найден!) и золотой крест Велизария».
.
А реальный факт, помимо этих догадок и фантазий, сводится лишь на то, что спокойствие, которым пользовался город под тираническим управлением партии Сергия III, и обильные дары пилигримов дали ему материальную возможность построить Латеранскую базилику, в он не даром в последующие века приобрел славу строителя этого здания, которое затем мало-по-малу наполнилось подложными историческими памятниками и простояло почти 400 лет, пока не было уничтожено пожаром. В 911 году он умер и за ним последовали в могилы: Анастасий II, управлявший не более двух лет, и преемник Анастасия Ландо, деятельность которого тоже окутана непроницаемым мраком. Ландо, сын ломбардского графа, имевшего богатые поместья в Сабине, умер через 6 месяцев, весной 914 года, и на престол Петра вступил замечательный человек, Иоанн X, который сумел с редким искусством продержаться на этом престоле целых четырнадцать лет.
.
По словам Лиутпранда, архиепископ равеннский часто посылал его как пресвитера в Рим по делам церкви, и здесь Иоанн стал любовником уже известной нам знатной римлянки Теодоры, супруги герцога и консула Теофилакта, из высшей римской знати. Сделавшись вскоре затем епископом Болоньи, он будто бы по смерти архиепископа Равенны занял его место, а отсюда был призван Теодорой в Рим и благодаря ей возведен в сан великого римского понтифекса.
.
Имя Теофилакта также, как и Теодоры, часто встречается в тогдашней Италии, где греки господствовали раньше. Но имея в виду лишь одно это имя, мы еще не можем заключить, что предки Теофилакта были действительно греческого происхождения. Византийские имена стали обычными в Риме уже столетие тому назад. В X веке мы находим их во многих дипломах, где имена Доротея, Стефаиия, Анастасия, Теодора, встречаются также часто, как и имена Теодор, Анастасий, Димитрий, Сергий, Стсфан и Константин. В X веке это было модой, господствовавшей среди аристократии Рима. Да и там, где встречаются латинские имена, мы находим еще не классических Сципионов, Цезарей или Мариев, а просто Бенедикта, Льва или Григория, что уже одно показывает на позднейшее происхождение классической литературы.
.
И вот, в начале X века Теофилаят приобретает большую власть. В 901 году о нем упоминается вместе с другими знатными людьми, и он, еще не имея классического имени, имеет уже классический титул «консула и сенатора римлян». Могущественным влиянием на город пользовалась на ряду с Теофилактом и его жена Теодора.
.
«Мы не можем, конечно, привести фактических доказательств тому, что римляне в ту эпоху ежегодно избирали консулов и ставили их во главе своего муниципалитета, — говорит сам Грегоровиус,2— но все же нельзя сомневаться в том, что со времени падения империи каролингов в городе произошел внутренний переворот. Городское управление перешло в руки светских людей, а прелаты были отодвинуты на второй план. Освободившись из-под ига императорской власти и принимая участие, как соправительница во всех политических делах, аристократия принудила своих великих понтифексов признать за нею более значительные вольности. «Консул римлян» избирался из среды знати как самый старший, утверждался понтифексом и, в качестве патриция, ставился во главе судебных установлений и городского управления. Будучи Consul Romanorum, этот глава аристократов уже тогда назывался, кроме того, еще и Senator Romanorum.
В таких именно условиях мы и находим в то время Теофилакта, и уже одно это его высокое положение объясняет могущество Теодоры, называвшей себя «Senatrix». Она была душою той большой группы, которую составляла родственная между собою знать, а дочери ее, Маросия (т. е. Маруся)3 и Теодора, унаследовали от нее ее обольстительную прелесть и ее могущественное влияние. Еще о Сергие III шла молва, что «Маруся» дарила его своей любовью и родила ему ребенка, который впоследствии был римским понтифексом Иоанном XI, и эта же самая римлянка ввела в семью Теофилакта человека случайного происхождения и родила от него ребенка, ставшего первым светским государем Рима.
.
2 Грегоровиус, кн. 6, гл. I.
3 Marosia — ласкательная вариация слова Maria, вероятно, под славянский влиянием.
Альберик был новым человеком в городе, и раньше его с таким германским именем никто еще в Риме не выдвигался вперед. Он вступил в любовную связь с «Марусей», женился на ней и с этого момента наступала для Рама новая эпоха, в которую значение имели не столько мужья, сколько их жены. Тот факт, что женщины в течение некоторого времени распоряжались поптификальной короной и имели большую власть над Римом, не может быть отрицаем, а объяснить его трудно чем-либо другим, как развившимся тогда культом Мадонны.
.
Подумайте сами. За все время VII, VIII и IX веков мы не встречаем ни одной римской женщины, личность которой могла бы внушить к себе хотя бы некоторый интерес, и это не должно казаться странным. В период торжества грубой силы женщина не могла играть существенное и явной роли в обществе, и потому, если в начале X века на сцену неожиданно выступили некоторые знатные женщины, отличавшиеся своей красотой, влиянием и необычной судьбою, то это уже свидетельствовало, что прежние семейные и общественные условия подверглись некоторым изменениям.
.
Ослепительный блеск всестороннего образования, которое мы видим потом у Лукреции Борджиа, дочери одного из позднейших римских понтифексов был еще чужд, конечно, Теодоре и Марусе X века; по мы едва ли найдем здесь больше вольности нравов, чем в эпоху Екатерины в России и маркизы Помпадур во Франции, отличавшихся утонченным образованием.
.
Получив сан римского понтифекса по милости Теодоры и консула Теофилакта, Иоанн X тем не менее не оказался просто услужливым царедворцем, а стал первым государственным человеком своего времени.
.
Именно в это время гарильянские исламиты 4 стали слова наводить на Рим трепет. Позади Тиволи, на одной из горных скал, до сих пор возвышается замок Сарацинеско, обитатели которого отличались еще в XIX веке древним одеянием и своими особыми нравами. Свое название он получил от исламитов IX века, сделавших из этого замка укрепленное место.5
.
4 Garigliano — в Кампании к северу от Неаполя.
5 Nibbi (Annal. III, 6) указывает, что еще до сих пор здесь встречаются еврейско-арабские имела: Mastorre, Argante, Morgante, Merant, Manasse, Morgutte и т. д. Другое Сарацинеско, некогда бывшее мавританским замком, существует до сих пор в диоцезе Монте-Касино (Грегоровиус, кн. 6, гл. 1, прим. 35).
По другую сторону тех же гор, среди величественной и дикой природы Сабины, стоит замок Цицилианя, который во времена Иоанна X был также укрепленным местом исламитов. И вот, когда направлявшиеся в Рим с севера путешественники спускались с Альп, им преграждали дальнейший путь испанские мавры, с 891 года прочно основавшиеся во Фраксинете; когда же им удавалось откупиться здесь, они, следуя по дорогам из Нарни, Риэти и Непи, снова попадали в руки исламитов. Таким образом уже ни один пилигрим не мог более попасть в Рим, сохранив все свои приношения, и такое положение дел продолжалось в течение тридцати лет.
.
В этом отчаянном положении Иоанн X решил восстановить императорскую власть.
.
Верхняя Италия была тогда под скипетром Беренгара и на нем, как некогда на Ламберте, были сосредоточены надежды национальной партии.
.
Получив приглашение римского понтифекса через послов, Беренгард направился в Рим. Неизвестный придворный поэт описал, как очевидец, торжественный въезд и коронование этого государя. Но в его стихотворении есть один существенный недостаток: написанное звучным гекзаметром и украшенное цветами поэзии Вергилия и Стадия, оно было «открыто» и опубликовано лишь в 1663 году Адрианом-Валерием в Париже и потому не имеет значения подлинника. Поэт отмечает, что копья, которыми была вооружена милиция, были украшены изображениями диких животных, орлов, львов, волков и голов драконов. Присутствовали при встрече и корпорации (Scholae). Поэт влагает в уста греков хвалебный «Дедалов гимн», а другие цехи у него приветствуют Беренгара каждые на своем родном языке. Особо отмечены явившиеся высказать свою преданность двое знатных молодых людей, одетых в белые одежды: брат райского понтифекса и сын консула Теофилакта. Собравшаяся толпа была так велика, что Беренгар мог лишь с трудом приблизиться к понтифексу. Коронование с торжеством произошло в первых числах декабря 915 года и понтификальный чтец прочел манифест нового императора, подтверждавший владения римских служителей культа. В заключение торжества император в базилике св. Петра сделал подарки духовенству, знати и народу.
.
Последствием коронования Беренгара был поход против исламитов. В распоряжение понтифекса были предоставлены войска из Тосканы, находившиеся под командой маркграфа Адальберта, в отряды из Сполетто и из Камерина, предводительствуемые Альбериком. Даже византийский император протянул в этом деле руку помощи императору римлян. Весной 916 года, его полководец Пицингли привез герцогам Гаеты и Неаполя звание патрициев, убедил этих друзей исламитов вступить с ним в лигу и расположил свой флот при устье Гарильяно. Исламиты были вытеснены из Сабины и принуждены отступить к Гарильяно. В июне 916 года началась его осада. В течение двух месяцев защищались исламиты, но затем, потеряв всякую надежду на подкрепление из Сицилии, ночью подожгли свой лагерь и бросились прокладывать себе дорогу в горы, но были при этом почти все убиты или взяты в плен. Как триумфатор вернулся Иоанн X в Рим. А император Беренгар погиб в том же 924 году в Вероне от руки убийцы, и с той поры императорская корона была навсегда утрачена итальянским народом, как и следовало ожидать при захолустном положении Рима. А господство женщин в Италии продолжалось. Ирменгарда, вдова Адальберта, марк-графа Иврейского, своею красотою умела привлечь к себе ломбардскую знать: епископы, графы и короли покорно склонялись к ее ногам. Успев завлечь в свои сети самого Рудольфа Бургундского, новая Цирцея сняла с его головы ломбардскую корону, чтобы возложить ее на своего сводного брата Гуго.
.
Со всеми этими планами совпадали и интересы римского понтифекса. Он был очень стеснен в Риме партией «Маруси», унаследовавшей приверженцев и могущество своих, уже умерших, родителей. В 926 году в Павии Гуго был провозглашен королем Италии, но Иоанн обманулся в результатах своих переговоров. Власть «Маруси» была в это время еще более велика, чем когда-либо. Как только она узнала, что Гуго предстоит сделаться королём Италии, она решила искать опоры в его могущественном сводном брате маркграфе Тусцийском Гвидо, и предложила ему свою руку. Гвидо не пренебрег рукою богатой римской senatrix и по возвращении его в Рим, несчастный понтифекс мог стать только жертвой своих врагов. Наемники Гвидо схватили его и, по приказанию «Маруси», заключили в замок св. Ангела. Римский plebs был рад каждому падению понтифекса и поддержал революцию. Через Теодору получил Иоанн X понтификальную корону, а дочь ее «Маруся» лишила его и короны и жизни.
.
За Иоанном X следовали два незначительные понтифекса, креатуры «Маруси», которая стала теперь всемогущей. Третий великий римский понтифекс, юный Иоанн XI, был сыном этой римлянки, которая приказывала титуловать себя патрицианкой. Отцом его считался Сергий III, но это не вполне достоверно. В ту пору, второй муж «Маруси», Гвидо Тусцийский, возведенный, конечно, римлянами в сан патриция, уже умер, и его марк-графство перешло к его брату Ламберту. «Маруся», едва овдовев, решила вступить в третий брак и остановила свои помыслы на Гуго, короле Италии.
.
Торжество их бракосочетания происходило в Риме в укрепленном замке св. Ангела. В эту эпоху «классическая история» замка св. Ангела была еще неизвестна, в течение столетий он служил крепостью и был самым укрепленным местом в городе.
.
«И замечательно, — говорит Грегоровиус,6— что Лиутпранд, видевший лично мавзолей Адриана, называет замок просто крепостью, не упоминая имени императора Адриана. Точно также не называет Лиутпранд замка и «домом Теодориха»,— именем, под которым мавзолей, упоминается у современного Лиутпранду франкского летописца. Казалось Лиутпранду следовало бы при изложении событий того времени описать замок, как это сделал «апокрифист» Прокопий, говоря о штурме готов. Но старина, — продолжает Грегоровиус,7— была уже забыта людьми, и только вот что мог сказать Лиутпранд:
«При входе в город стоит укрепление изумительной красоты и прочности. Перед воротами его через Тибр перекинут великолепный мост, по которому проходят с дозволения крепостной стражи, направляющиеся в Ром и выходящие из него. Самая крепость, умалчивая обо всем другом, настолько высока, что построенная наверху ее церковь в честь архистратига Михаила называется церковью св. Ангела в Небесах».
6 Грегоровиус, книга 6, гл. II.
7 Т. III, стр. 244.
Гуго был введен в замок св. Ангела, где состоялось бракосочетание, которое совершал, вероятно, родной сын «Маруси» Иоанн XI. Но неожиданный переворот в Риме сделал невозможным коронование Гуго в императоры. Имея в своих руках замок и будучи уверен в своем близком и полном торжестве, он стал обходиться презрительно с знатными римскими людьми и смертельно оскорбил своего юного пасынка Альберика, относившегося враждебно к браку своей матери. Подзадоренный им народ схватился за оружие и бросился брать приступом замок св. Ангела, где находились Гуго и «Маруся». Испуганный король спустился ночью по веревке со степы города и бежал в Ломбардию, потеряв таким образом и жену и императорскую корону. Альберик был провозглашен римским государем и первым его делом было заключить свою мать в тюрьму, а своего брата, понтифекса Иоанна XI отдать под стражу в Латеране.
.
С этого момента Рим стал республикою знатных. Религиозная столица мира на некоторое время вступила в ряд небольших итальянских республик, какими были Венеция, Неаполь и Беневент. Рам сделался свободным светским государством, и его понтифексу предоставлялась одна духовная власть, как это и было раньше.
.
«Новому главе, — говорит Грегоровиус, за которым я почти дословно следую в изложении фактической части, — не было официально присвоено звание римского консула или патриция, как по привычке его называли современники. Сан патриция хотя и обозначал тогда тоже всю светскую и судебную власть в Риме, но он был связан с представлением о заместительстве императора, соответственно тому, чем некогда был сан экзарха. Таким образом тут подразумевалось существование стоявшей над ним верховной власти. А теперь было нежелательно признавать ничью верховную власть, и потому Альберику был дан титул princeps atque omnium romanorum senator, и подпись его на актах, соответственно стилю того времени была: «мы, Альберик, милостью божией смиренный государь и сенатор всех римлян». Из двух санов: государь и сенатор был новым для Рима только первый, служивший удостоверением независимости города и самостоятельности образованного им государства. Этот же титул государя (princeps) присвоил себе и Арихис Беневентский, когда после падения Павии он объявил себя независимым государем.
Так как королевская власть была различаема от понтификальной, то, под титулом princeps, подразумевалась светская власть в противоположность духовной, которая сохранялась за понтифексом, и этот титул ставился гораздо выше титула senator, что видно из дипломов и хроник, в которых иногда не упоминается последний. Его также нет и на римских монетах Альберика. Муниципальный сан «сенатор римлян» был введен еще Теофилактом, но теперь прибавкой слова «всех» значение его было повышено, и Альберик был таким образом признан главою знати и народа».8
8 Грегоровиус, История города Рима в средние века, кн. 6, гл, II.
В VIII веке нет еще никаких упоминаний о деятельности римского сената, да и при каролингах его существование ничем не обнаруживается, а у историков IX—X веков и в документах этих столетий название сената встречается очень часто. Значит и все «классические писатели», упоминающие о «римском сенате» писали не ранее IX—X веков. С той поры как была создана Священная римская империя, явились титулы: император и август (часто смешиваемый с Октавианом Августом) и стало отмечаться пост-консульство императоров. Слово сенат было настолько употребительно в IX—X веках, что встречается даже в актах одного собора, на котором было постановлено, что римский великий понтифекс избирается всем духовенством, по предложению «сената и народа». Таков был акт собора Иоанна IX в 898 году: constituendus pontifex eligatur expetente Senatu et Populo. (Тот, кому надлежит быть понтифексом, выбирается по желанию сената и народа.) Такова же и петиция Равеннского собора в том же году: si quis romanus cujuscumque sit ordinis, sive de clero, sive de Senatu. (Если он римлянин какого-либо званая из духовенства или из сената.)
.
«Но мнение тех историков, — продолжает Грегоровиус, — которые на основании такого употребления якобы древнего наименования думают, что сенат продолжал существовать и до X века, не выдерживает серьезной критики. Сенат не мог существовать без сенаторов, т. е. отдельных сочленов, которым было бы присвоено такое отличительное наименование. А мы находим в бесчисленных актах той эпохи, также как в актах предшествовавшего времени, подписи римлян, как консулов и герцогов (dux), но не находим ни одной такой, в которой римлянин был бы назван «сенатором». Теофилакт был первым римлянином, назвавшем себя «сенатор римлян», а прибавка к этому слова «всех» свидетельствует, что ни о каком организованном сенате не могло быть тогда и речи. Точно также нельзя допустить, что титул сенатора, принятый Альбериком, был равнозначущ с титулом «сеньор». Мы думаем, что титул сенатора в этом случае определял гражданскую власть Альберика. Возложив на него пожизненное консульство римляне отметили более широкие полномочия Альберика в пределах новой римской республики саном сенатора «всех римлян». Не следует также упускать из виду и того обстоятельства, что и в позднейшее время в Риме нередко был только один сенатор. Кроме того, этот титул оказывается наследственным только в семье Альберика, но ни в какой другой, так как и женщинам его семьи — его тетке, младшей сестре «Маруси», Теодоре и ее дочерям, тоже «Марусе» и Стефании, был также присвоен полный титул senatrix omnium romanorum. Таким образом, пять женщин в Риме назывались сенаторшами, тогда как в то же самое время ни один римлянин не имел сана сенатора, за исключением Альберика и затем его потомка Григория Тускуланского».
В это время в Риме были только духовенство, знать и народ, а образованного среднего общественного класса не существовало.
.
«Мы, — говорит Грегоровиус9—тщательно искали в документах того времени каких-либо следов жизни римских граждан и лишь кое-где нашли указание на существование занятий и ремесел с такими обозначениями, как lanista, opifex, candicator, sutor, negotiator. У шерстобитов, золотых дел мастеров, кузнецов, ремесленников и купцов еще не пробуждалась мысль, что и они также имеют право на участие в управлении городом. Только при избрании понтифекса подавали они свой голос — аккламацией, да собирались по общественным делам в заседании цехов, происходивших под председательством старшин. Все эти люди находились в зависимости от знати также, как и колоны или арендаторы, существовавшие в качестве клиентов, под ее же покровительством.
9 Грегоровиус, т. VI, глава II.
Чтобы укрепить свое положение, Альберик необходимо должен был сосредоточить свое внимание на организации военных сил. Городскую милицию он привлек на свою сторону тем, что взял на себя верховное начальство над нею и уплату ей жалованья, и вместе с тем она была реорганизована. Возможно, что при Альберике же город был разделен впервые па 12 псевдоклассических округов, и в каждом из них был учрежден полк милиции со своим начальником в виду интриг враждебных ему служителей культа.
.
Дипломы Альберика также, как это делалось и раньше, помечены годом соответственного понтификата; но на монетах при Альберике уже чеканится его имя, как прежде чеканилась имя императора. Судебные разбирательства обыкновенно происходили в Латеране или в Ватикане в присутствии понтифекса, императора или их уполномоченного, но с той поры как светская власть была отнята у понтифекса Альбериком, высшая судебная инстанция была перенесена на «римского princeps'а». Как и раньше, суд теперь происходил в различных местах, но характерною чертой для нового порядка вещей было то, что Альберик сделал местом судебного разбирательства также и свой собственный дворец.
.
В то же время стали развиваться и монастерианские ордена. А каково было тогдашнее монастерианство, мы узнаем из следующего рассказа Грегоровиуса, который я привожу буквально.
.
«Монастерион Фарфа был выстроен аббатом Роффредом, который в 936 году был убит двумя своими монахами, Кампо в Гильдебрандом. Кампо, знатный сабинянин, поступил в монастерион еще будучи юным. Он обучался у аббата грамматике и медицине и свое основательное знакомство с последнею доказал отравлением своего учителя. Получив затем от короля сан аббата, Кампо вместе с аббатом Гильдебрандом вел очень светскую жизнь. И Кампо, и Гильдебранд, хотя и были настоящими «монастерианцами», имели по жене. У Кампо, женатого на Луизе, было семь дочерей и три сына, и всех их он обеспечил по-княжески. Он раздавал монастерионские имения в аренду своим приверженцам и воинам, и вел себя в Сабане как государь.
«Таким же точно образом хозяйничал и Гильдебранд в Фермо. Раз он устроил большое пиршество в своей резиденции Санта Виктория, где присутствовали его сыновья, дочери и много рыцарей, но когда все пировавшие были пьяны, в замке произошел пожар и истребил его сокровища. Примеру аббатов следовали и монастерианцы; каждый имел жену и был с нею повенчан в церкви. Монастерианцы не жали в монастериопах, а размещались в виллах, и являлись в Фарфу только по воскресеньям, чтобы приветствовать друг друга». 10
10  Грегоровиус, кн. 6, гл. II.
Таково было «монашество» даже и в X веке! Аббаты имели тогда законных жен и детей, т. е. совсем не были монахами, в это необходимо принять, как корректив, ко внушенным нам представлениям о тогдашней жизни духовенства на Западе.
.
Вот почему я и называю их здесь не монахами, а монастернанцами, их первичным названием.
.
В июле 939 года Лев VII умер, и его место заступил римлянин Стефан VII. Об его управлении история почти ничего не говорит, так как при Альберике римские понтифексы только подписывали свои имена на буллах. Альберик успешно боролся с Гуго, который не переставал добиваться императорской короны. Уже в 931 году Гуго объявил своего юного сына Лотаря соправителем и королем Италии. В 938 году в расчете укрепить свое положение он женился на Берте, вдове Рудольфа II Бургундского, а на дочери его Адельгейде, ставшей впоследствии знаменитой, женил сына. Но 22-го ноября 910 года юный король Лотарь внезапно умер в Турине, а 15 декабря Беренгар Иврийский возложил на себя ломбардскую корону, причем велел также короновать и своего сына Адельберга. Таким образом в Италии снова оказались два национальных короля, имевшие в далекой перспективе императорскую корону. Так как красивая жена его предшественника на троне Италии внушала Беренгару опасение, то он 20 апреля 951 года заключил Адельгейду в тюрьму, сначала в Комо, а затем в башню на Гардском озере. Но смелая женщина бежала в Реджио и вместо того, чтобы стремиться к установлению в своей стране национального правительства, снова призвала в Италию чужеземца. Уже блиставший своими воинскими подвигами король Оттон двинулся с войском из Германии, предложив свою руку Адельгейде. Брак состоялся в конце 951 года в Павии, и юная королева Ломбардии, отдавшаяся в сильные руки Оттона, явилась символом покорившейся ему Италии.
.
В таком положении были дела верхней Италии, когда «государь и сенатор всех римлян» покинул арену истории. Альберик умер в Риме в 954 году в цвете своих сил, но династия его не угасла с ним и с его сыном Октавианом, но разрослась многими ветвями и в XI веке во второй раз приобрела власть над Римом в лице герцогов Тускуланских.
.
До нас не дошли римские монеты времени Октавиана, но несомненно, что он также чеканил их со своим именем и титулом, и потому является вопрос, не ему ли принадлежат монеты, приписываемые Октавиану-Августу, т. е. Августейшему, как титуловался и средневековый Октавиан?
.
Осенью 955 года, когда понтифекс Агапит II умер, этот юный государь римлян принял его звание. Кроме летописца соракцского, ни один из историков не упоминает о том. чтобы Октавиан получил какое-нибудь духовное образование. Ставши римским понтифексом, он сменил свое императорское имя на имя Иоанна XII, и с той поры перемена прежнего имени при возведении в понтификальный сан стала правилом. Однако склонность Иоанна быть светским властителем значительно превышала готовность его нести духовные обязанности. Вскоре он утратил всякую рассудительность. Его Латеранский дворец обратился в место веселья и, подобно библейскому царю Соломону, он завел себе гарем.11 Вместо церкви он раз совершил посвящение в диаконы в конюшне, вернувшись с пиршества, на котором воздавал хвалу древним богам. Политику отца, в которой прочность власти достигалась ограничением ее известными пределами, Иоанн как римский понтифекс продолжать не мог, и увидел себя, наконец, вынужденным для сохранения своих светских владений, призвать на помощь короля Оттона.
.
11 Deligebat collectio feminarum (Vitae paparum, Muratori. Ill, 2, 327).

71

ГЛАВА IV.
ТЩЕТНЫЕ ПОПЫТКИ РИМА СДЕЛАТЬСЯ СТОЛИЦЕЙ СИЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА.

.

Король Оттон принял на себя обязательство охранять римскую церковь и приобрел с некоторыми ограничениями все права имперской власти каролингов.
.
«Если богу будет угодно, чтобы я пришел в Рим, —гласила клятва Оттона,— то я, по мере своих сил, буду содействовать возвышению церкви и твоему, ее верховный глава. С моего согласил и ведома не будет наносим ни в чем ущерб, ни тебе, ни твоему сану. Во всем, что касается тебя или римлян, я не буду принимать какое-либо решение без твоего согласия. Все то, что принадлежит св. Петру и окажется в моей власти, я возвращу тебе. И тот, кому мне придется передать королевство Италии, должен принести клятву, что он по мере своих сил будет тебе помощником в защите церковного государства».
После этого Оттон и Адельгейда были коронованы у св. Петра с торжеством, никогда еще невиданным.
.
Так снова итальянцы пытались сделать Римскую империю своей национальной, но их попытка вновь окончилась неудачей благодаря географической непригодности Италии для центра могущественной империи, и сам понтификат, несмотря на дары пилигримов, опять стал искать своего спасения в императорской власти, далекой от Италии и Рима. И вот, я еще раз задаю читателю свой вопрос: каким же образом итальянской Рим мог быть могучим государством, когда еще не был религиозным центром, и пути сообщения были много хуже? Никак не мог!
.
Влияние Германии вскоре сказалось и в реформе церкви и в развитии наук, а в Италии появились городские республики, давшие начало и современным фантастическим сказаниям о древнем республиканском Риме.
.
«Германия и Италия, эти две страны в которых начало германское и античное нашли свое наиболее яркое выражение, в которых человеческая мысль достигла наибольшего могущества —говорит тот же Грегоровиус,1— были приведены историческою необходимостью к союзу, сохранявшему свою силу в течение долгого времени».
1 Грегоровиус, кн. 6, гл. III.
13 февраля император Отгон даровал римскому понтифексу хартию, которою за ним и его приемниками «утверждались все права и владения, предоставленные святому престолу прежними договорами с каролингами». Хотя и форма и содержание ее отчасти возбуждают сомнение, но не подлежит спору то, что Оттон вновь утвердил церковное государство в том объеме, какой оно имело при каролингах, и вместе с тем сохранил за собою право утверждения выборов папы и отправление правосудия в Риме через императорских послов. Сам понтифекс принес присягу в верности императору, обещая никогда не изменять ему и не переходить на сторону Беренгара.
.
Но едва Оттон покинул Рим, как среди римской знати вновь возникла несбыточная фантазия сделать центром мирового государства не приспособленный для этого по своему географическому и политико-экономическому положению Рим, и юный понтифекс Иоанн, подогреваемый знатью, вступил в переговоры с Беренгаром и Адальбертом. Германская императорская партия в Риме следила, однако, за каждым его шагом а дала знать об его измене Оттону, когда он весною 963 года был в Павии.
.
Получив такое известие, Оттон осенью 963 года оставил замок Сан-Леоне и пошел в Рим, а римский понтифекс, собрав храмовые сокровища, убежал в Камнанью и здесь скрылся, вероятно, в Тиволи. Приверженцы национальной итальянской империи сложили оружие, как и следовало, без боя, представили Оттону заложников, и 3 ноября 963 года германский император во второй раз вступил в Рим.
.
6 ноября он созвал собор в базилике св. Петра. В пригласительном послании к Иоанну было написано:
.
«Верховному понтифексу и вселенскому отцу, государю-Иоанну, Оттон, милостью божией император, август, с архиепископами Лигурии, Тусции, Саксонии и земли франков шлет привет в господе. Прибыв в нашем служении богу в Рим, мы спросили римских епископов, кардиналов и диаконов, а также и весь народ, почему вы отсутствуете и не желаете видеть нас, вашего и вашей церкви защитника, В ответ мы услышали о вас такие позорные вещи, что нас бросило бы в краску от стыда даже тогда, если бы все это говорилось о каком-нибудь комедианте. Мы напомним вашему святейшеству только кое-что, так как для перечисления всего не хватило бы и целого дня».
«Знайте, что не отдельные лица, а все, и миряне, и духовные, обвинили вас в убийстве, кощунстве, кровосмешении с вашими собственными родственницами и вашими двумя сестрами.2
2 Viduam Rainerii et Stephaniam patris concubinam et Annam viduam cum nepte sua abusum esse, et palatium Lateranense lupanar et prostitulum fecisse (Luilprand, c. 10).
«Они рассказывают о вас еще такое, от чего волосы становятся дыбом, — что вы пили за здоровье дьявола и, играя в кости, клялись именем Зевса, Венеры и других злых демонов. Поэтому мы убедительно проспи вашу отеческую милость прибыть в Рим и очистить себя от всех этих обвинений. Если вы опасаетесь несдержанности со стороны народа, то мы свято обещаем вам, что ни в чем не будет поступлено в противность каноническому закону. Дано 6 ноября».
Обвиняемый ответил из своего убежища коротко:
.
«Иоанн, епископ, раб рабов Господних, всем епископам. Мы слышали, что вы намерены провозгласить другого понтифекса. Если вы это сделаете, я отлучаю вас властью всемогущего бога от церкви, и вы не должны будете ни совершать посвящения, ни служить обедни».
После прочтепня в Риме этого ответа, Иоанн XII, не имевший защитника, был объявлен там преступником и государственным изменником, и низложен. На место его император назначил кандидатом одного знатного римлянина, и 4 декабря он был избран, а 6-го — посвящен под именем Льва III, хотя и принадлежал к числу мирян.
.
Но как только Оттон в январе 964 года уехал из Рима, так Иоанн вернулся в него в сопровождении друзей и вассалов. Лев III тотчас же увидел себя покинутым всеми и бежал с небольшой свитой к императору в Камерино.
.
26 февраля Иоанн созвал собор в базилике св. Петра. Епископы Альбано и Порто признали себя виновными в том, что «свершили посвящение над Львом и оба были лишены своего сана. Сико Остийский, проведший Льва через все стадии церковного посвящения, был тоже лишен священнического сана.
.
Оттон снова направился в Рим, но прежде чем он успел дойти до города, его известили о смерти Иоанна XII. Говорили, что ночью, среди своих любовных похождений вне Рима, он попал в руки дьявола, явившегося к нему в образе оскорбленного мужа. Он нанес Иоанну удар в голову, и через 8 дней после того, 14 мая 964 года, Иоанн умер.
.
Но и после его смерти римляне не признали папой Льва III, низложенного 26 февраля. Они решили еще раз оказать сопротивление императору. После больших раздоров среди разных партий был избран и провозглашен в понтифексы милицией кардинал-диакон Бепедикт.
.
Оттон снова явился в Рим и созвал собор в Латеране. Несчастный Бенедикт, избранный римлянами, был введен в зал заседаний в понтификальном облачении и архидиакон предложил ему отвечать на вопрос:
.
— «Каким образом, ты, Бенедикт, осмелился возложить на себя знаки святейшего сана, зная, что жив еще твой государь и понтифекс Лев, в избрании которого ты сам участвовал после низложения Иоанна? И как ты мог нарушить клятву, данную своему, здесь присутствующему императору, в том, что без его согласия никогда не будет избираться понтифекс?
.
— «Если я погрешил, я прошу милосердия»! — воскликнул Бенедикт, простирая руки с мольбою.
.
При виде такого смирения Оттон обратился к собору с просьбой о помиловании его. Лев III разрезал паллий у антипапы, взял из его рук жезл, сломал его, приказал сесть на пол, снял с него понтификальное одеяние и исключил из духовного звания.
.
Проведя праздник Петра в Риме, Оттон покинул город 1 июля 964 года и увел с собою Бенедикта, которого потом отправил в изгнание в Гамбург. А через два года префект города Рима Петр поднял восстание против понтифекса Иоанна XIII, наследовавшего Льву VIII.
.
Предводители милиции схватили его 16 декабря, заключили в замок св. Ангела и затем отправили в Кампанью. Восстание имело демократический характер, так как главную роль играл в нем, наряду с префектом города, и низший класс населения (vulgus populi). Дело шло опять об освобождении Рима от чужеземного ига, но и это восстание окончилось также трагически.
.
Осенью 966 года Оттон прибыл в Италию и отдал префекта в распоряжение освобожденного перед этим понтифекса Иоанна XIII, а последний приказал повесить его за волосы на Латеранской площади на конной статуе Caballus Constantini, напрасно считаемой теперь классиками за статую Марка Аврелия.
.
«При этом необыкновенном поступке, —говорит историк города Рима в средние века,3— только и выступает на свет из мрака прошлых времен знаменитый памятник древности, который до сих пор служит лучшим украшением Капитолия. Вокруг этой статуи рушились храмы, базилики и портики, сама же она оставалась невредима, как одинокий гений великого прошлого Рима».
Но точно ли рушились когда-нибудь вокруг нее храмы и базилики? И точно ли она изображает Марка Аврелия, или Константина I? Ведь сам же Грегоровиус отвечает на это:
.
«Имя статуи было забыто, и с этим произведением искусства народная фантазия связывала только следующую легенду. «В то время, когда город управлялся консулами, он был осажден у Латеранских ворот чужеземным королем. Какой-то оруженосец, или крестьянин-великан предложил городу избавить его от беды, но в награду требовал себе 30 000 сестерций и памятник о своем подвиге в виде позолоченной конной статуи. Сенат согласился на такое предложение. Крестьянин сел на неоседланную лошадь и взял в руку серп. Зная, что чужеземный король ночью совершает свои естественные потребности под одним деревом, — а знал он об этом через сову, которая в такие моменты начинала кричать, — он захватил короля. Римляне напали на вражеский лагерь, оставшийся без командира, и завладели богатой добычей. Сенат выдал освободителю обещанную награду и приказал сделать из позолоченной бронзы лошадь без седла и на ней всадника с протянутой правой рукой, которою был схвачен король. На голове лошади было прикреплено изображение совы, а сам король был представлен со связанным» ногами, лежащим под копытом наступающего на него коня».
3 Грегоровиус, кн. 6, гл. III.
У лошади теперь на лбу — челка, а не сова, и нет уже лежащего под лошадью связанного военнопленного. Легенда эта принадлежит, вероятно, уже X веку, и ей настолько же можно верить, как в тому, что статуя изображает Марка Аврелия.
.
А что же было потом с префектом, повешенным за волосы па этой лошади? Он был еще живым снят, раздет донага и посажен верхом на осла, лицом к хвосту, к которому был привязан колокольчик. Префект должен был держать этот хвост, как повод, на голову его был надет мешок, утыканный перьями, и такие же мешки прикрывали ноги. В этом виде он был проведен но всему Риму и отправлен за Альпы в изгнание.
.
Целых шесть лет вынужден был Оттон пробыть в Италии. Отсюда он отправил посольство в Константинополь к Никифору Фоке, чтобы заключить с ним мир и просить у него для своего сына руку дочери Романа II.
.
Знаменитый Лиутпранд прибыл с этим посольством в столицу Востока 4 июня 968 года, но не скоро был принят в аудиенции. Допустив, наконец, посла к своему столу, Никифор не скрывал своего презрения к нему и заметил, что называющие себя в Италии римлянами не больше, как варвары и ломбардцы.
.
— «Римляне, — будто бы ответил на это Лиутпранд, вероятно еще понимая под этим именем ромеев (греков), — происходят от братоубийцы Ромула и разбойников, и мы — ломбардцы, саксы, франки, лотарингцы, швабы и бургундцы — презираем римлян настолько, что ругаем их именем наших врагов, так как с именем «римлянина» мы связываем все, что есть на свете неблагородного, корыстного, чувственного и лживого».
.
На предложение Лиутпранда сочетать браком падчерицу императора Теофану с сыном Оттона был дан такой ответ:
.
— «Если вы возвратите то, что принадлежит нам, вы получите то, чего вы желаете. Отдайте нам Равенну, Рим и все земли, примыкающие к ним и простирающиеся до наших провинции. Если же твой государь хочет заключить союз, не вступая в родство, то пусть он вернет Риму свободу».
.
Только в конце 968 года Лиутпранд мог, наконец, покинуть Константинополь, пройдя через бесконечный ряд испытаний, описанных им, впрочем, больше с юмором, чем с горечью.
.
Для нас здесь интересен один диплом Иоанна XIII, относящийся к знаменитому городу Лациума — Пренесте, стоявшему на склоне горы в 24 милях, от Рима, откуда его можно видеть невооруженным глазом. Классики говорят нам, что Марий бросился там на свой меч, что Сулла разрушил Пренесте, но затем воздвиг в нем величественный храм Фортуны; что Фульвия ответила отсюда Октавиану Августу отказом и что с нею была тут Ливия, сначала противница, а затем супруга Августа, и что поэты — Овидий, Гораций и Виргилий любили этот украшенный лаврами город богини счастья. Затем, во времена варваров, — говорят нам, — он пал; его храмы, базилики и театры представляли одни развалины, и великолепные создания трех различных эпох древности исчезли, наконец, в кучах мусора и все было предано забвению. А достоверная история говорит нам только, что в X веке Пренесте был одним из семи римских викарных епископств и был поставлен под покровительство св. Агапита.
.
Этому святому, считающемуся до сих пор патроном города, и посвящен собор, построенный будто бы на исчезнувших развалинах давнего храма Фортуны. В ноябре 970 года Иоанн предоставил этот город в наследственное ленное владение сенаторше Стефании за ежегодную плату в 10 золотых солидов. Стефания, ее дети и внуки получили право владеть городом, но затем он должен был возвратиться церкви. В этом документе мы имеем только пример наделения людей в Римской области феодальными владениями.
.
Но возвратимся к брачным предложениям Оттона. Исполнить то, в чем отказал ему Никифор, изъявил согласие его преемник. Иоанн Цимисхий дружески принял новых послов, и дочь младшего Романа была помолвлена с Оттоном II. Выросшая под небом Востока, свыкшаяся с греческим языком и с греческим искусством, юная Теофана высадилась в Апулии и вступила в Рим 14 апреля 972 года, где была встречена своим женихом. Юному цезарю было 17 лет, он был совсем еще юношей, но высокообразован по своему времени, смел и обладал большими способностями. Невеста, которой было едва-ли больше 16 лет, отличалась тоже и умом и красотой.
.
Казалось, что Восток примирился с Западом... Но отношения между народами не зависят от индивидуальных сочетаний, а потому и этот блестящий брачный союз не дал никаких положительных результатов. Плодом его был только замечательный ребенок, который был преисполнен почти болезненной любви ко всему греческому и римскому. Я не могу здесь не отметить снова, что мы встречаем только в X веке римлян с «классическими» прозвищами. Таковы Роман и Григорий а Campo Martio, Иоанн de Campo Rotundo, Сергий de Palatio, Бенедикт a Macello sub Templo Marcelli (с рынка у театра Марцелла), Дурант a Via Lata, Ильдубрандо a Septem Viis, Грациан a Bolneo Micino, Иоанн a S. Angelo, Франко a S. Eustachia, Bonizo de Colossus, Андрей de Petro, получивший свое прозвание от переулка у Колизея. А из этого выходит лишь то, что сами классики,  упоминающие о них, не так уже древни.
.
13 июля 982 года произошло важное событие: битва, в которой под саблями исламитов погиб цвет германской и итальянской знати. Греческое судно доставило бежавшего Оттона в Россано. Спасаясь оттуда, беглец приехал в Капую, а затем в Рим, где смертельно заболел и умер в императорском дворце при базилике св. Петра 7 декабря 983 года на 28-м году от роду.
.
Гробница этого единственного римского императора, умершего и погребенного в Риме, находится на восточной стороне атриума, слева от входа. Тело было положено в саркофаг. В таком виде гробница Оттона II сохраняется до настоящего времени в подземельях Ватикана, недалеко от гробницы Григория V, родственника Оттона II, среди римских понтифексов, покоящихся в своих саркофагах в виде мумий.
.
По смерти Оттопа II, Италия, признав права его ребенка, снова добровольно подчинилась чужеземному владычеству и попрежнему продолжала возлагать свои надежды на германскую нацию, которая в силу своего политического могущества неизбежно должна была господствовать над этой окраинной и небогатой металлами страной. Однако поведение некоторых римлян, все еще мечтавших о великом национальном государстве, внушало опасение регентше Теофане и побудило ее ускорить свое возвращение в Рим, куда ее призывал также и теснимый своими противниками понтифекс. Теофана вступила в Рим в 989 году, и сговорчивая Италия выказала ей, гречанке, полное повиновение, Теофана не считала имперскую власть над Римом прекратившейся со смертью своего мужа и смотрела на нее, как на наследие своего сына.
.
На Западе еще не было такого случая, чтобы императорская корона была в руках женщины, но Теофана, как греческая принцесса, могла иметь в виду пример Ирины и Феодоры. Власть, которою пользовалась она в Равенне и в Риме, была вполне властью  императрицы, и ее именем решались судебные дела.
.
После смерти Иоанна XV в 996 году и смерти своей матери Оттон III назначил понтифексом Бруно, своего собственного капеллана и своего двоюродного брата. Ему было всего 23 или 24 года, он получил хорошее светское образование и имел выдающиеся способности, но отличался страстностью и несдержанностью. Его назначение было такою победою германской императорской власти, которая далеко оставила за собою все, что было достигнуто даже Оттоном Великим.
.
Сделавшись понтифексом, Бруно, как германец, нарушил обычай, который заключался в том, что на престол св. Петра уже давно возводились только римляне. Со времени сирийца Захарии, в продолжение 250 лет, из 47 пап только двое происходили не из Рима и не из церковной области: то были Бонифаций VI, уроженец Тусции, и Иоанн XIV, уроженец Павии, а между тем со времени Григория V римский понтификат вышел из сферы собственно Рима и римской аристократии и приобрел связь со всем миром. Конечно, при назначении Бруно, интернациональный принцип еще не был декретирован как закон, но тем не менее начало его постепенно установилось само собою, так как великие мировые факторы даже и в этом случае оказались более могущественными, чем голоса римлян, неизменно настаивавших на том, что римским понтифексом должен быть всегда уроженец Рима.
.
Учредив в Вечном городе свой трибунал и успокоив римлян амнистией, Оттон III в начале июня вернулся в Германию, и опять национальные чувства римского народа разгорелись, хоть и попрежнему бесполезно. С целью свергнуть германского понтифекса и его приверженцев, знатный римлянин Кресцентий составил заговор. Произошло восстание, и 29 сентября 996 года понтифекс бежал, и в управлении Рима совершилась полная революция. Лица, занимавшие места судей, были изгнаны и заменены принадлежавшими к национальной партии. Кресцентий объявил себя патрицием и консулом римлян. Решившись вести борьбу за власть до последних сил, он готов был скорее признать верховную власть византийцев, чем ненавистных по причине долгого преобладания саксов. Так всегда бывает, когда какой-нибудь народ но тем или другим непреодолимым причинам еще не может образовать самостоятельного сильного государства: он мечется от протектората одного соседа к протекторату другого и наоборот. Кресцентий дружелюбно принял грека Филагата и предложил ему большую сумму денег с тем, чтобы он возложил на себя понтификальную корону. В мае 997 года тот принял предложение и назвался Иоанном XVI. Но, предоставив Кресцентию и знати светскую власть, Филагат потребовал у римлян признания верховной власти греческого императора, без поддержки которого он не мог иметь в Риме прочной опоры.
.
Но и это ему не помогло.
.
Когда в конце февраля 998 года Оттон пошел на Рим, он увидел, что ворота в городе открыты для него. Только замок св. Ангела был занят Кресцентием и людьми его партии, решившимися оказать здесь сопротивление до последней капли крови. Перепуганные Филагат убежал в Кампанью и скрылся там в какой-то башне, чтобы сушей или морем бежать к грекам. Но германские всадники разыскали его, изувечили, приволокли в Рим и заключили в монастерионскую келью. В марте, утвержденный Оттоном, понтифекс Григорий V созвал собор в Латеране, и перед епископами предстал изувеченный анти-понтифекс. Филагат был лишен всех своих санов. Поптификальное одеяние, в котором он должен был явиться на суд, было грубо сорвано с него, его посадили на пораженного паршей осла лицом к хвосту и повезли по городу в сопровождении шумной толпы. Шедший впереди герольд громко провозглашал, что за ним следует человек, дерзнувший вообразить себя великим римским понтифексом. Но настоящий виновник революции все еще продолжал свое сопротивление в замке св. Ангела. Не имея никакой надежды на спасение, Кресцентий, повидимому, пренебрегал даже бегством. Он был покинут римлянами. Народ тотчас же отрекся от него. Кресцентий видел спасение только в мечах своих верных друзей, которые оставались вместе с ним в замке св. Ангела и были готовы умереть. И хотя конец предвидеть было не трудно, тем не менее никто из его друзей не изменил ему.
.
29 апреля 998 года замок был взят штурмом. Кресцентий был обезглавлен на стене замка, сброшен вниз и затем повешен у подошвы Monte Mario.
.
Опять произошло то, что подтверждает и без астрономических вычислений мой вывод, что и Рим, и даже вся Италия, никогда не могли быть инициативным центром большой империи и что все, что нам говорят классики о древнем могучем латинском Риме, есть волшебная сказка.
.
Римские патриоты долго оплакивали несчастного Кресцентия, отцы давали детям его имя. В городских актах вплоть до XII века имя Кресцентия встречается поразительно часто, как воспоминание о смелом борце за независимость Рима. На могиле его была поставлена следующая надпись, сохранившаяся до сих пор:
.
«Как прекрасен был властитель и герцог Кресцентий, отпрыск на стволе благородного рода! В его время страна Тибра была могущественна и право царило в ней, давая мир и тишину правлению понтифекса. Но игра фортуны повернула колесо его жизни и обрекла его на ужасный конец. Ты, спешащий насладиться жизнью, удели ему свое сожаление».
И кроме этого сожаления ничем не мог уплатить ему вечно-бессильный город Рим за его жертву!
.
Жестокий суд Оттона III навел на римлян панику. Юный германский император с чувством удовлетворения отметил казнь Кресцептия в одной из своих грамот и был уверен, что навсегда обуздал тщетные стремления римлян к созданию могучего государства.
.
И само собой понятно, что «обуздать» таким способом мог только сильный бессильного. А в чем же заключалось бессилие Рима, когда он был так богат приношениями паломников ?
.
Желая объяснить это обстоятельство чем-либо другим, кроме неудобного стратегического положения этого города в средние века и в древности, что сразу разбило бы сказку о его будто бы древнем могуществе, историки уже давно придумали ряд уловок, которые похожи на удары по пустому бочонку: гулки, но бессодержательны.
.
«Вне Рима, —говорит нам, например, тот же Грегоровиус, которым, как авторитетом, я пользуюсь так много в изложении фактической части этого отдела,4— не было ни одного римлянина. Ничто не объединяло классы, из которых состояло население его области и которые различались своим происхождением и нравами. Свободное гражданство едва только начинало возникать в городах, и над массой колонов и крепостных полновластными господами были одни только бароны, епископы и аббаты. Эти властители все стремились к обладанию провинциальными городами и замками, и понтифексы уступали то те, то другие местности в распоряжение членов знатных семейств, епископств и монастырей. Феодализм все более распространялся в Римской области. Со середины X века владычество баронов, как светских, так и духовных, вполне упрочилось и в Римской области. Главным сосредоточием феодальной власти является с XI века Тускул и Пренесте».
4 Григоровиус, кн. 6 гл. VI.
Но разве все эти факты — объяснение? Разве они причины государственного бессилия Рима на всем протяжении его достоверной истории, а не последствия этого бессилия, объяснимого лишь его неудобным географическим положением? Но эта реалистическая точка зрения неприемлема для верящих в его былое могущество, и потому им ничего не остается, как прибегать к детским уловкам, вроде только что приведенной, или впадать в мистику, говоря, что «пути божий неисповедимы».
.
Но даже и это объяснение не помогает христиански настроенным историкам в рассматриваемом нами случае: если; древний языческий Рим был так силен, когда в нем поклонялись, вместо отца, и сына, и святого духа, Венере и Марсу, то не следует ли снова возвратиться к ним? Ни к чему другому мистика здесь не приводит, а с реалистической точки зрения здесь ничего не остается как смело сказать: вся прежняя история Рима вплоть до пятого века есть миф, и все его цари списаны с преемников Аврелиана и Константина, так что и самое выражение: ab Urbe condita (от основания столицы) должно относиться не к итальянскому, а к балканскому Риму, т. е. к Андрианополю или Константинополю. Центр Империи Железа должен был естественно возникнуть поблизости от рудников этого металла, и, в полном согласии с таким выводом являются и филологические пережитки Балканского полуострова, где до сих пор существует и Румыния (по местному Romania, от слова Roma) и Румелиа (от слова Ромул), да и те, кого мы называем греками, во все средние века называли себя только ромеями, отвергая за жителями итальянского Рима всякое право на такое название.
.
Все, что я рассказывал здесь, и все, что буду говорить .далее, показывает наглядно, что Рим, несмотря на свой религиозный престиж, не мог объединить в прежние времена даже и одну Италию. Ломбардская часть ее была по природе много более годна для ее объединения, и он удерживал за собою все время призрачную самостоятельность лишь в качестве наследника огромного престижа, которым пользовались до него Помпея и Геркуланум как средоточие культа бога громовержца и потрясателя земли в огненном столбе Везувия, причем и гибель этих городов была не ранее конца IV века нашей эры. Теперь, конечно, Рим — столица объединенной Италии, но это только потому, что проведение железных дорог по всему Аппенинскому полуострову и регулярное береговое пароходство, независимое от погоды, стомерно сократили итальянские расстояния. Наступающая в наши дни воздушная эра человеческой истории снова изменит топографию центров культуры, но и при нем на первый план выступит не Рим, а обширные равнины земного шара.

72

ГЛАВА V.
ОТЧАЯВШИСЬ СДЕЛАТЬ СВОЙ ГОРОД СТОЛИЦЕЙ МИРА, РИМЛЯНЕ В X ВЕКЕ НАЧИНАЮТ СОСТАВЛЯТЬ ВОЛШЕБНУЮ СКАЗКУ О ЕГО БЫЛОМ МОГУЩЕСТВЕ. ПОЯВЛЕНИЕ «ОПИСАНИЙ ЗЛАТОГО ГРАДА РИМА».
.
Узнав о смерти понтифекса Григория, Оттон прибыл в Рим в конце марта 999 года. Город был спокоен. Римляне даже и не пытались сами избирать себе нового понтифекса и терпеливо ждали, когда император назначит преемника умершему. Кандидатом его был Герберт, следовавший в свите Оттона.
.
Этот замечательный человек был француз из Бургундии и происходил из низшего класса. Будучи монастерианцем в Орильяке, он занимался изучением математики и философии и работал в Реймсе с таким успехом, что позднее его торжественно приветствовали здесь, как учителя. Оттон I познакомился с ним в Италии и, прельщенный его способностями, оказывал ему всякую милость. В это время, повидимому, стали уже распространяться мифы о былом величии Рима. Так на одной из свинцовых булл Оттона III изображена женщина, закутанная в плащ и держащая в руках щит и копье, а вокруг нее надпись: «Renovatio Imperii Romani». Оттон увеличил власть сената. Предпочитая именоваться императором римлян, он в то же время давал себе титул консула римского сената и народа. В это же время он установил при своем дворе греческий придворный церемониал и стал одеваться с пышностью восточных владык.
.
«Император, —пишет германский летописец,— стремился воскресить давно забытые обычаи римлян и ради этого делал многое, что вызывало толки (так как и в самом деле воскресить «забытое» можно только с помощью сверхъестественных сил)». Когда он пригласил Герберта, который не был еще в то время понтифексом, давать ему уроки, то царедворец, будто бы ответил, что он видит неизъяснимую тайну божественного промысла в том, что Оттон, грек по рождению и верховный властитель римлян, унаследует сокровища римской и греческой мудрости. Точно также и придворные, желая угодить императору, перенимали все греческое. Даже закаленные в боях германские рыцари и витязи учились лепетать на греческом языке, совершенно так же, как в XIX. веке русские дворяне старались говорить по-французски. В судебных актах, например, находятся подписи германских судей при Оттоне, Зигфрида и Вальтера, нанисанные греческими буквами, подобно тому как такая же мода царила в Риме и в Равенне при византийцах, когда даже латинский текст писался греческими буквами.
.
Своими фантастическими измышлениями Оттон много содействовал тому, что римляне снова отдались тщеславной и напрасной мечте о Риме, как о вечном всемирном городе.
.
Оба первые Оттона, по примеру греческих императоров, время-от-времени возводили римских оптиматов в сан патриция, а Оттон III присвоил этому сану новое значение. Торжественный церемониал возведения в сан патриция отмечен во втором нашем первоисточнике сведений об псевдоантичных сооружениях города Рима; в «Описаниях златого города Рима» (Graphia aureae urbis Romae), еще более позднем, чем «Чудеса города Рима» (Mirabilia Urbis Romae).
.
Протоспатарий и префект, —говорят нам «Описания златого города Рима»,—приводили будущего патриция к императору, у которого он должен был поцеловать ноги, колени и уста,—затем кандидат целовал также всех римлян, присутствовавших на церемонии и встречавших его приветствием. Император провозглашал патриция своим помощником, судьей и защитником церкви и бедных, надевал плащ на его плечи, кольцо на правый указательный палец и золотой обруч на голову.
.
Новый великий понтифекс Сильвестр II встретил у Оттона полную поддержку в своем замысле церковной реформы. Отношения учителя и его преисполненного романтизмом ученика были замечательны в высшей степени, тем более, что их идеи в своих основах исключали друг друга. Возведя своего учителя в понтификальный сан, Оттон надеялся найти в нем ревнителя своих идей. В свою очередь Сильвестр предполагал, что ему удастся повлиять на мечтательного юношу и через него установить церковное государство. Он поддерживал императора в его непрактическом желании сделать Рим своею постоянной резиденцией. Он льстил Оттону при всяком удобном случае, называл его всемирным монархом, которому подвластны Италия, Германия, Франция и славянские земли, и говорил, что он мудрее самих греков. Воображение юноши было воспламенено им до крайности.
.
Замечательно, что первое воззвание в христианскому миру об освобождении палестинского Эль-Кудса (сочтенного за Иерусалим) из рук неверных исходило тоже от Сильвестра. Церковь и империя праздновали в то время новые победы. Утрата Болгарии была возмещена обращением в христианство сарматов. Польша стала римскою, венгры, еще так недавно произведшие опустошения в Италии, были усмирены силою германского :оружия и подчинились римской церкви и германским государственным учреждениям.
.
«Поглощенный такими идеями, —говорит Грегоровиус,1— Оттон впадал временами в мистическое настроение. Греция и Рим уносили его воображение в царство идеалов, но затем перед глазами Оттона снова вставали монастерианцы и увлекали его тихим образом жизни. Так переходил юноша-император от мечты о величии цезаря к мечте кающегося грешника и об отречении от мира. Целых 14 дней провел раз Оттон в отшельнической келье близ церкви св. Климента в Риме, и затем в Субиако, в монастерионе св. Бенедикта, подверг себя умерщвлению плоти»
1 Грегоровиус, кн. 6, гл. VI.
Приближался внушавший апокалиптические опасения 1000 год, и Оттон дал обет совершить паломничество ко гробу Адальберта. Уезжая в Германию, он взял с собою многих римлян. А Сильвестр остался в Риме, преисполненный опасений за свою участь. Он убеждал Оттона вернуться назад, но тот не поехал.
.
«Я глубоко уважаю и люблю тебя, — ответил ему Оттон,— но обстоятельства сильнее меня, и воздух Италии вреден моему здоровью. Я покидаю тебя только телом, а дух мой остается всегда с тобою. Для охраны я оставляю тебе государей Италии».
Но вот, тысячный год христианской эры наступил, и мир не погиб. Одиннадцатый век скорее принес народам благополучие, и в Риме снова пробудился мятежнический дух. Сильвестр стал настойчиво звать в него императора. В октябре Оттон направился в город и решил устроить здесь свою постоянную резиденцию.
.
Из римских провинциальных городов наиболее значительными в то время были Пренесте, Тускул и Тибур.
.
«С развалинами вилл Тибура,2—говорит мечтательно Грегоровиус,— связаны блестящие имена времени Августа. Здесь указывают нам остатки вилл Мецената, Горация, Цицерона, Вара, Кассия, Брута, Пизонов, Саллюстия и Марциала. Прекрасные гроты, по которым шумно бежит Авиен, приводят на память легенды о сиренах и о Нептуне (настолько же реальных, прибавлю я, как Цицерон и К°). Развалины храмов воскрешают образы Геркулеса, Весты и той альбанской сивиллы, которая в видении открыла Октавиану рождение Христа. Осененные оливковыми рощами и расположенные у подошвы Тиволийских гор развалины виллы Адриана, этого величайшего увеселительного замка на Западе, возбуждают в зрителе полное изумление. В то время их считали целым городом и называли древним Тиволи. Множество статуй, мозаик и драгоценных камней уже было (будто бы!) взято оттуда, и тем не менее всего этого еще очень много должно было оставаться в Тиволи при Оттоне III. Среди обломков великолепных портиков, —мечтает далее автор,— лежали тогда, конечно, покрытые пылью и забытые людьми знаменитые статуи Антиноя, Флоры, фавнов, центавров, Цереры, Изиды, Гарпократа, мозаика Созоса, «чаша с голубями» и многие другие произведения искусства, в настоящее время наполняющие музеи Рима и других городов.3
«Готы, лангобарды и сарацины много раз опустошали Тибур, но развалины стен и храмов, остатки Клавдиева водопровода, амфитеатр, фонтаны, то здесь то там статуи, все еще, конечно, сохранялись, улицы назывались своими древними именами, хотя на развалинах храмов создались церкви и монастыри».
«В документах Тиволи, относящихся к X веку, встречаются такие классические названая как форум, posterula de Vesta, porta Adriana и Pons Lucanus. Находящийся у этого моста надгробный памятник Плавтиев, подобно мавзолею Андриана в Риме, был тогда замком».
2 История города Рима в средние века, т. IV, гл. VI.
3 Первые раскопки в «Вилле Адриана» относятся ко времени Адександра VI и Льва X. Выходит, что прекрасные произведения искусства таким образом не привлекали к себе внимания в течение но крайней мере 1100 лет... С историей их знакомит нас главным образом Archivio storico dell'arte, год III, вып. 5 и 6, стр. 196 и сл.
В этом же роде мечтают и все классики. А на деле до начала нашей эры здесь были одни болота.
.
Своими мечтательными порывами Оттон содействовал возникновению в римлянах ошибочного сознания своего могущества. Они уже предъявляли притязания на управление соседними городами. И с той поры три претендента на верховную власть—понтифекс, император и город—вступили в непрерывную борьбу.
.
Но неудобное в стратегическом отношении местоположение Рима делало свое дело. Наступил 1002 год и император, как и следовало ожидать, получил поразившую его весть о том, что в Германии недовольство его отсутствием росло все больше и больше и что народ уже грозил на место своего короля, пропавшего без вести в Италии, избрать другого государя. И вот изнуряемый лихорадкой, полученной в Понтийских болотах, император, мечтавший о всемирной римской империи со столицей в Риме, теперь умирал, преследуемый высокомерием римских вассалов. Понтифекс Сильвестр причастил его, и он умер в Патерно близ Рима на руках своих друзей 23 января 1002 года на 22 году от рождения.
.
Смерть Оттопа, как и его жизнь, очень скоро получила .легендарный характер. Рассказывали, что вдова казненного им Кресцентия опутала Оттона своими чарами. Она, по одним сказаниям, завернула его в отравленную оленью шкуру, по другим — подмешала к его питью яд, по третьим — надела ему на палец отравленное кольцо и таким образом отомстила за смерть мужа. И вот, разочарованный и умирающий, император выразил желание быть погребенным не в Риме, а в Ахене...
.
Печально уносили германцы гроб с телом снова неудавшегося «римского императора» по полям, по которым некогда он шел в этот горячо любимый им Рим, во главе своих войск, вдохновленный смелыми планами сделать его столицей мира.
.
Соотечественники Оттона похоронили его в Ахене в соборе Карла Великого, а предание увековечило память о нем, как об одном из чудес мира.
.
Plangat mundus, plangat Roma,
.
Lugeat ecclesia.
.
Sit nullum Romae canticum,
.
Ululet palatium.
.
Sub caesaris absentia,
.
Sunt turbata Saecula. 4
.
(Рыдает мир, рыдает Рим,
.
И в трауре вся церковь.
.
Нет никакого пенья в Риме,
.
Стонет весь дворец.
.
От цезаря отсутствия
.
Века пришли в смятение.)
.
4 Rhythmus de Obitu Ottonis III. D. Päpste I. Beil. XVI. (Грегоровиус, кн, 6, гл. VI, прим. 82.)
Такова была единственная реальная попытка сделать итальянский Рим столицей большой империи, и так печально она кончилась!
.
Так что же такое говорят нам классики о былом могуществе этого самого города, когда в нем не было еще и мечты о тех богатствах, которые вносили в него пилигримы в христианское время?!
.
Нам говорят о его богатой классической литературе в дохристианский период, но посмотрим, каково в нем было образование даже через полторы тысячи лет после того (период .достаточный, чтобы чему-нибудь научиться!).
.
«Недостаток в писчем материале, —говорят нам,— чувствовался по всей Италии». Умственное невежество, царившее в X веке в Риме, Муратори приписывает именно этому обстоятельству. «Восстановление папирусных списков обходилось невероятно дорого, и поэтому повсюду в Италии пользовались пергаментными рукописями».
.
Мы, как я уже говорил и ранее, ничего не знаем ни о его библиотеках, ни о переписчиках в нем. А между тем в это же время в Германии и во Франции прилагалось уже невероятные  усилия к тому, чтобы создать коллекции книг.
.
Духовенство, если оно только было здесь способно читать, ограничивало все свои звания пониманием символа веры, Евангелий и посланий. О математике, физике и астрономии еще не было и помину. Порою мы встречаем прозвище «грамматик» (grammaticus), которое носил например Лев VIII, но и оно могло означать только грамотея. Перечисляя разного рода придворные чины того времени, наш первоисточник Graphia не упоминает ни о докторах права, ни о схоластах, ни о грамматиках. Как о роскоши, составлявшей непременную принадлежность двора Graphia говорит лишь о театре. Действительно, в Ватикане и теперь сохраняется список Теренция, относимый к IX веку. Иллюстрирующие его миниатюры принадлежат классическому стилю и изображают сцены из комедий поэта. Но, судя по тому, что автор этих рукописей — Гродгарий, можно думать, что она была написана во Франции. Огорченный тем, что духовные лица присутствовали на театральных представлениях, Атто Верчельский увещевал их немедленно уходить с пиршества, как, скоро появлялись актеры. Из слов этого летописца мы узнаем, что для развлечения гостей на пирах ставились такие же мифические сцены, какие описывают и классические авторы, на свадьбах тоже давались театральные представления, и они испилнялись в неделю Пасхи. Сцены, изображавшие «страсти христовы» в другие библейские события, ставились во всех странах на святой неделе уже с IX века, но, помимо того, во время этих же праздненств давались и светские представления. Graphia, правда, посвящает театральным представлениям только два параграфа, являющиеся единственными сообщениями о театре средних веков. В них говорится о поэтах, комедиях, трагедиях, сцене, оркестре, гистрионах, сальтаторах и даже гладиаторах как существовавших тогда. Здесь мы встречаем обозначение thymelici, как употребительное в это время, и ясно, что все эти указания относятся и к тому, что происходило тогда, а не за тысячу лет назад.5
.
5 Graphia aureae urbis Romae. De scena et orcistra.
В третьем томе «Христа» я уже показывал, что латинский язык никогда не был народным в Италия и образовался из вульгарного итальянского под влиянием греческого, как язык богослужебный, и, распространившись этим способом, дал в конце средних веков начало классической латыни.
.
По отношению к этому языку итальянцы имели то преимущество, что понимание его облегчалось для них языком, на котором они издревле говорили. Если во Франции, и особенно в Германии, знакомство с латинской литературой было доступно только немногим образованным людям, достигавшим ее понимания упорной работой, и было совершенно чуждо простому народу, то для итальянцев X века не требовалось больших усилий понимать этот язык. И вот в X веке существуют уже упоминания о lingua volgare, как о живом языке, и о латинском, как литературном. Эпитафия, посвященная Григорию V, прославляет его за то, что он умел поучать народы на трех языках: на германском, на латинском и на простонародном (итальянском). Образованные люди говорили между собою, конечно, народным языком, и Иоанн XII, как римский оптимат, владел хорошо, повидимому, только итальянским. Латинский язык употреблялся только в богослужении, в литературе и в судопроизводстве.6 Позднейшие писатели говорят, что в конце X века, некий схоласт Вильгард так сильно полюбил произведения Виргилия, Горация и Ювенала, что эти авторы явились ему во сне и обещали ему бессмертие. Потрясенный таким сновидением, схоласт будто бы заявил публично, что учения названных поэтов имеют такое же значение, как символ веры, и был за это привлечен к духовному суду по обвинению в язычестве. Но знанием латинского языка в Италии обладали почти одни мужчины. Среди римлянок нам указывают только одну образованную даму, Имизу, к которой написаны некоторые из писем Герберта; даже самые знатные женщины не умели писать. А между тем в Германии Гедвига Швабская,— говорят нам, — уже читала с монастерианцем Экгардом Виргилия и Горация. Юных германских девушек знатного сословия обучали в монастерианских школах Гандерсгейма и Кведлинбурга латинскому языку, как в русских институтах XIX века французскому. Эти девушки, незнакомые с географией и историей собственной родины, хорошо знали фантастические страны Италии. Немецкая монастерианка Росвита, — говорят нам, — писала на латинском языке эпические и драматические сочинения. Адельгеида и Теофана «были также классически образованы, как и ломбардская королева Адельберга».
.
6 Грегоровиус, кн. 6, гл. VII.
Таковы собственные слова знаменитого историка средневекового Рима, Грегоровиуса. Казалось бы, что при таких обстоятельствах в Риме все это должно было процветать еще более. Но вот к удивлению автора оказалось наоборот.
.
«Римлянам, —говорит он,— не послужило на пользу то обстоятельство, что они говорили на языке, родственном классическому языку, и римское общество в своей образованности осталось позади немецкого и французского. В то самое время, когда Оттон III жил мечтою о восстановлении империи философа Марка Аврелия, римляне были уверены, что конная статуя этого императора изображает какого-то крестьянина, который некогда застиг врасплох одного короля и взял его в плен. Существование легенд — обычная принадлежность невежественных народных масс, да и сама история литературы дает доказательство некультурности Рима тем обстоятельством, что между римлянами в продолжение всего X века не было ни одного литературного таланта, хотя в это же время в Ломбардии были чужестранцы, выдававшиеся своими способностями и своим образованием. Таков там был, например, скитавшийся по свету Ратерий Веронский, уроженец Люттиха, обязанный своим образованием монастерианской школе в Лаубе, или Атто Верчельский и Лиутпранд Кремонский.
И вслед за тем историк города Рима говорит, как и все: «Их проза и поэзия украшена цитатами из классиков, и эти позаимствования выделяются на общем фоне произведений названных писателей так же резко, как и остатки античных фризов и колонн в церквах и дворцах, возведенных в средние века».
А так как мы уже доказали многими способами, что все рассказы о древнем могучем и образованном Риме принадлежат к области волшебных сказок, то и цитаты из классиков у Ратерия, Атто Ворчельского и Лиутпранда доказывают лишь их апокрифичность. Такие же особенности мы встречаем у Иоанна Диакона, биографа Григория, и у некоторых римских писателей, относимых к X веку. То же самое мы видим и в сказаниях об Оттоне III, в царствование которого впервые появились классические чины, одежды и идеи, а искусство слагать латинские стихи стало во времена Беренгара настолько обычным, что этот автор во вступлении к своей поэме извиняется перед читателем даже в том, что написал ее. «Стихи теперь, — говорит он, — слагают даже в деревнях и с таким же успехом, как в городах». Однако в Риме стихи того времени можно найти лишь в надписях надгробных памятников, да еще на церковных дверях и на абсидах, и только некоторые из них, как, например, эпитафия, посвященная Кресцентиям, выдерживают классическую критику.
.
«Повсюду мы видим погоню за цветистостью фразы, а мысль так тяжеловесна и темна, как и само то время, —говорит Грегоровиус.— Творцами подобных стихотворений были в ту пору скорее светские люди, чем духовные лица».
Наука, — продолжает он, — стала развиваться тогда в Германии и в Англии, а во Франции и Италии была произведена тогда реформа монастерионов в современные монастыри.
.
Ее творец Одон Клюнийский был не только святым, как Ромуальд, но и обрадованным человеком, изучившим в Реймсе философию, грамматику, музыку и поэзию. Вводя реформу в римские монастерионы, он должен был озаботиться и о восстановлении науки, которою ведала церковь, так как ученые исследования и ведение школ лежали на обязанности монастерионов.
.
И вот, «ужасающий мрак, окутывавший Рим», стал исчезать уже в последней трети X века. Великий римский понтифекс Сильвестр, поднявшись в свою обсерваторию, рассматривал с нее звезды, чертил геометрические фигуры в своих покоях, окруженный пергаментами. Он собственными руками мастерил солнечные часы или изучал астрономический глобус, сделанными из лошадиной кожи. «Казалось, вновь восстал Птолемей», и личность Сильвестра II отмечает наступление нового периода средних веков, периода схоластического, т. е. прото-классического.
.
Знакомством с греческою философией, —говорят нам,— Сильвестр был обязан Боэтию, будто бы переведшему (или написавшему) уже тогда произведения Аристотеля и Платона и изложившему Архимеда, Евклида и Никомаха. В X веке он, — говорят нам,— сверкал после долгого забвения, как звезда первой величины. «Философское утешение» Боэтия, —говорят нам,— служило образцом даже Лиутпранду, который точно также охотно вводил в свою прозу стихотворный размер. Его перевел на англо-саксонский язык Альфред Великий, в еще позднее комментировал Фома Аквинский. Сам Герберт, подобно Боэтию, соединял в себе разнообразные таланты и познания, и написал в стихах хвалебное слово своему учителю.
.
Итальянская историография также обязана тому времени некоторыми произведениями. В северной Италии писал Лиутпранд. В Венеции была написана самая древняя ее летопись диаконом Иоанном, министром Петра Орсоло II. В Кампанье явилось продолжение истории Павла Диакона, известное под именем «Летописи Анонима Салернского». Точно также и в Роме и по соседству с ним были написаны некоторые исторические труды. Бенедикт, отшельник монастериона св. Андрея in Fiumine на Соракте, хотел написать всемирною летопись. Первая часть ее была заимствована им из книг Анастасия, Беды, Павла Диакона, Эгингарда и некоторых летописцев Германии и Италии. По отношению к ближайшему времени Бенедикт пользовался продолжением «Liber Pontificalis» и затем заносил в свою хронику все, что слышал, так как сам он был очевидцем только немногих событий. Но и в тех случаях, когда он пишет как современник, его указания имеют сомнительную цену и часто оказываются почерпнутыми из недостоверных источников.
.
Когда пилигримы приходили в «Вечный Риме», им служили проводниками соотечественники из чужеземных корпораций Рима. И вот некоторые из франкских и германских пилигримов стали смотреть на Рим глазами археологов и историков. Эти пилигримы составляли описания достопримечательностей города, относя их, как и всегда, в глубокую древность, и уносили свои заметки на родину. Так возникали фантастические сказания о памятниках древнего как языческого, так и христианского Рима. Появилось и собрание римских надписей, составитель которого известен под именем Анонима Эйнзидельнского. Оно было найдено потом в эйнзидельнском монастыре Мабилльоном и впервые издано им же. На двух листах, двумя столбцами, автор записал, не вдаваясь в описание, названия памятников в том порядке, в каком они встречались ему справа и слева, когда он проходил по Риму до городских ворот. Думают, что при этой работе ему служил пособием план города, К перечню названий приложены и надписи, списанные им с памятников и церквей. Таким образом было положено начало римской эпиграфике, и это первое небольшое собрание древних надписей, труд анонимного северного странника, оставалось до начала XV века единственным известным нам произведением такого рода.
.
Таким же образом псевдо-древние «Окружные списки» знакомят нас с языческим Римом, и лишь Аноним Эйнзидельнский различает и древние, и христианские здания. Колизей он называет просто амфитеатром; приводя надписи, он дает арке Тита название «VII Lucernarum», так как на ней был изображен светильник с 7 ветвями. Отмечены цирк Фламиния, Circus Maximus и театр Помпея. Приведена также надпись на конной статуе Константина на Капитолии и упомянут даже Umbilicus Romae. Ворота и дороги называются у автора как существовавшие тогда под их классическими именами.
.
«Старые здания Рама уже были окутаны покровом предания». К 1000 году нашей эры о них существовало много местных легенд.
.
Так Аноним Салернский, писавший в 980 году, рассказывает, будто древние римляне воздвигли на Капитолии,—в честь всех народов 70 бронзовых статуй. На груди каждой статуи было написано имя народа, который она изображала, а на шее висел колокольчик. День и ночь при этих статуях сторожили по очереди служители культа. Когда в какой-нибудь провинции происходило возмущение, сейчас же соответствующая статуя приходила в движение, ее колокольчик звонил, и жрецы извещали об этом императора. Летописец, добавляет к этому еще следующее:
.
«В незапамятные времена эти статуи были перенесены в Константинополь, и Александр, сын императора Василия и брат Льва Мудрого, желая почтить их, надел на них шелковые одежды. Но вот, к нему ночью явился разгневанный апостол Петр я сказал:
«— Я один царь римлян!»
А на следующее утро император Василий оказался мертвым.
.
Другое оказание гласит, что когда Агриппа, префект Римской империи, после покорения швабов, саксов и других народов Запада, вернулся в Рим, тогда статуя Персии, помещавшаяся к храме Юпитера в Монеты, на Капитолии, зазвонила своим колокольчиком. Сенаторы поручили тогда Агриппе ведение воины против персов. Он испросил три дня на размышление, и вот в последнюю ночь во время сна в нему явилась женщина и сказала:
.
«— Агриппа, что с тобою? Тебя удручают большие заботы?»
Он ответил:
«— Да, госпожа».
«— Не тревожься, — сказала она,— обещай мне построить такой храм, какой я тебе покажу, в я возвещу тебе, победишь ли ты».
Женщина показала ему в видении желаемый ею храм. Агриппа спросил ее:
«— Госпожа, кто ты?»
«— Я Гражданская Божья Матерь (рис. 107),—-ответила она. — Принеси жертву Нептуну, богу морей, и он поможет тебе. Воздвигни такой храм ему и мне. Мы будем с тобой, и ты победишь».
http://s8.uploads.ru/aPR68.jpg
Рис. 107. Гражданская Божья Матерь по старинному изображению.

Классики называют ее Кибелой (Κυβέλη), но это скорее всего обычная греческая трансформация италийского слова Civile — гражданская. Это особая апперцепция созвездной Девы, находящейся тоже рядом с созвездием Льва. Она же называлась Великая Мать (Magna Mater), и говорят, что священниками ее обязательно были евнухи, пережитком которых служат и новейшие иноки.
.
Оповестив сенат об этом сновидении, Агриппа выступил в поход с большим флотом и пятью легионами, победил персов в снова вернул их под власть римлян. Возвратившись после того в Рим, он построил обещанный храм, посвятил его матери богов Кабеле (т. е. Гражданской богоматери), Нептуну и всем другим богам и назвал этот храм Пантеоном (рис. 108).
http://s8.uploads.ru/DBW97.jpg
Рис. 108. Внешний вид церкви Santa Maria ad Martires, называемая Ротондой и считаемая классиками за Пантеон Агриппы.
.
Таково содержание легенды о возникновении Пантеона, изложенное в замечательной книге, которая носит название «Graphia Aureae Urbis Romae» («Описании златого града Рима»), после «Эйнзидельнских заметок» считается вторым по порядку произведением археологической литературы Рима, Произведение это получило, однако, большую известность только в XIII веке, и как на «действительно подлинное» на него ссылается миланец Galvaneus Flamma.7 Будучи отмечено как рукопись библиотеки Laurentiana, принадлежащая к XII или XIV векам, это произведение тем не менее оставалось неиспользованным и было напечатано лишь в 1850 году.
.
Всякие описательные произведения по самой своей природе вызывают дополнения, и то же самое мы видим в книге «Описания златого града Рима». Ее различные отделы не принадлежат одному и тому же времени, и книга эта зачинается изложением такого события.
.
«Неподалеку от Рима, Ной основал город и назвал его своим именем. Сыновья Ноя — Янус, Иафет и Камес (Хам) — построили на Палатине город Яинкул, а в Транстеверине — дворец Яникул. Янус жил и позднее на Палатине вместе с Нимвродом или Сатурном, которого оскопил его сын Юпитер. Он воздвиг еще город Сатурнию на Капитолии. Затем король Итал с сиракузцами построил город того же имени на реке Альбуле или Тибре, а короли Гемилес, Тибр, Эвандер, Кориба, Главк, Эней и Авентин построили другие города. Спустя четыреста тридцать три года после падения Трои, семнадцатого апреля, Ромул окружил все эти города стеною и назвал их Римом, и в него пришли жить не только итальянцы, во и все знатные люди мира с их женами и детьми.»
Позднее, в XIII и XIV, веках сказания о возникновении Рима составили содержание многих книг, каковы; Liber Imperialist Romuleon, Fiorità d'Italia, Historia Trojana el Rornana. Но особенное распространение получили эти легенды лишь тогда, когда в Италии возникла коммунальная независимость, и каждый город стремился к тому, чтобы отнести свое происхождение к возможно более глубокой древности. Тогда и Франки считали себя прямыми потомками троянцев. 8
.
7 Chronica, quae dicitur Graphia aureae urbis Romae, quae est liber valde authenticus, continens historias Romanorum antiquas (Летолись, которую называют «Описания златого града Рима», книга вполне достоверная, содержащая истории древних римлян (Galvaneus Flamma: Manipulus florum, c. 4). Выражение Aurea Roma часто встречается на императорских свинцовых печатях со времени. Оттона III.
8 Павел Диакон: Gesta Episcoporum. Monumenta Germanica, II, 264
Среди легенд, сообщаемых в «Graphia», одна относится к погребению Юлия Цезаря. Прах Юлия Цезаря, —говорит автор,— был положен в золотой шар, укрепленный на верхушке Ватиканского обелиска. Он был усеян драгоценными камнями и имел надпись:
.
«О Цезарь! Нèкогда ты был велик, как мир,
«А ныне заключен ты в крохотной могиле».
Останки Юлия Цезаря — по словам Графий— были помещены так высоко для того, чтобы и после его смерти мир оставался подвластным ему. Самый обелиск назывался поэтому Memoria или Sepulcrum Caesaris. Под таким именем он упоминается в булле 1503 года, изданной Львом IX, и здесь ему дается название — Agulia, что на итальянском языке до настоящего времени обозначает обелиск. Возможно, что простое слово Agulia вскоре обратилось в устах простого народа в Julio (Юлий) и послужило основанием к возникновению только что приведенной легенде о погребении тут Юлия Цезаря.
.
Как и в настоящее время, почти каждый дом в Риме имел наружную каменную лестницу, а двери и окна имели вверху римскую арку. Карнизы были окаймлены черепицей. Дома покрывались обыкновенно гонтом, стены были из обожженного кирпича,, но не штукатурились, и в каждом доме обыкновенно существовал балкон, почему мы и встречаем так часто выражение casa solorata. Портики из простых столбов или колонн классического типа, называвшихся повсюду в Италии немецким словом laubia, были очень распространены и долго существовали в Риме. Последние остатки этой средневековой римской архитектуры можно видеть в настоящее время в Транстеверине и в кварталах Пенка и Парноне.
.
Тяжеловесная мебель с золотой резьбой и креслами была в том же стиле, как и приписываемые классическим временам.
.
К церкви S. Sehastiano in Palladio уже тогда, или значительно позднее, прицепилась легенда, что на этом месте стоял когда-то древний Палладий, где, «по преданию», в храме Гелиогабала был умерщвлен святой Севастьян, а у церкви Санта Лючиа in Septa Soils или Septern Viis вырос аппендикс в виде Септисолия, будто бы построенного еще Септимием Севером.
.
«Септисолий был храмом Солнца и Лупы», — говорят «Описания златого града Рима».
.
О таких огромных сооружениях, как Circus Maximus и Колизей, в это время еще нет никаких упоминаний.9 То, что классики называют храмом Венеры и Ромы называлось тогда Temiplum Concordiae el Pietatis, и под этим же именем упомянуто оно в «Описании златого града». Его исполинские колонны —монолиты из голубого гранита— представляли тогда величественное зрелище. Идя вдоль Via Sacro, путешественник вступал через арку «Семи светильников на форум, где небольшой холь Velia делал тогда значительный уклон, потому что форум еще не был скрыт под таким большим количеством мусора, как в настоящее время.
.
«Сопровождаемый в странствованиях по Риму каким-нибудь археологом, —говорит нам автор «Истории города Рима в средние века»,— Оттон III нашел бы в объяснениях своего проводника изумительную смесь ошибочных и верных названий древних памятников. Такой археолог указал бы ему Templum Fatale, арку Януса близ церкви S. Adriano и ошпбочно объяснил бы, что арка Фабиана близ церкви Santo Lorenzo in Miranda есть Templum Iatone.
.
Тогдашние проводники рассказывали, что в пещере, бывшей в Палатине и закрытой бронзовыми дверями, скрывался дракон, который был убит св. Сильвестром. У Мамертинской тюрьмы они показывали статую речного бога, известного под именем Марфорио, и при этом говорили, что она изображает Марса! О классических форумах хранится еще глубокое молчание за исключением форума Траяна. Форум Августа народ называл только Волшебным садом (Hortus Mirabilis) и то, что называют теперь, колонной Марка Аврелия, — называлось тогда Antonino. «Мы утверждаем (за монастерионом) — говорится в грамоте Иоанна XII, — большую мраморную колонну in integrum, называемую Antonino, в ее изваяниями, с церковью св. Андрея, стоящею возле нее, и с участком земли, который занят ими и окружен улицами города Рима».
.
То, что мы называем мавзолеем Августа, — в то время называлось просто Священной горой (Mons augustus), и отсюда произошло народное название Austa, или L'Austa. То, что мы называем теперь стадиумом Домициана, Аноним Эйнзидельнский называет «цирком Фламиния, где покоится св. Агнесса», производя это название от округа, к которому принадлежал стадиум, а в X веке он был известен в народе под названием Circus Adonalis (Цирк борьбы). Первоначально всю эту местность называли «борцовою», а затем n'Agona, и отсюда получилась, наконец, Navona, — название самой большой и красивой в настоящее время площади в Риме.9
.
9 Грегоровиус, кн. 6, гл. VII.
С XII века, —говорит Грегоровиус,— римляне стали склоняться к мысли, что их знатные роды ведут свое происхождение от глубокой древности. Родословные дерева римский знати совершено неожиданно оказались то отпрысками знаменитого Августа на Палатине, то взрощенными в садах Мецената, Помпея, Сципионов и Максимов. Род графов Тускуланских был взрощен из чрева жены Св. Евстафия и затем связан смелым полетом фантазии с именем того Октавия Мамилия Тускулапского, который пал в сражении при Регильском озере. От этого родоначальника произошли Октавий, а от императора Октавиана — сенатор Агапит Октавий, отец Плацида или Евстахия. К тому же роду принадлежал Тертулл, отец св. Плацида, ученика св. Бенедикта. Со времен Мамилия эта фамилия всегда владела Тускулом, который был принесен в дар монастырю Субиако Тертуллом, а последний был будто бы двоюродным братом императора Юстиниана. Из рода Октавиев происходили будто бы и великий папа Григорий и род Анициев. Таким образом выходило, что от легендарного Октавия Мамилия вели свое происхождение не только графы Тускуланские, но и графы Пьерлеоне, Сеньи, Вальмонтоне и Франджипани, положившие начало австрийскому дому.
.
О театре Помпея еще ничего неизвестно, а театру Марцелла дается в документах это же название, хотя народ и называл его Антониновым, То, что называют теперь храмом Fortunae Virilis, приписывая его основание Сервию Тулию, — называлось тогда храмом Марии Египетской, да и теперь этот храм называется Santa Maria Egiziaca. Стоящий против него храм, считаемый классиками за храм Весты, назывался в позднейшие годы средних веков храмом Сивиллы и был ранее церковыо S. Stephano delle Carozze, или, по вмени одной иконы,  Santa Maria del Tole.
.
Закончу же этот краткий очерк возникновений римских классических памятников собственными словами Грегоровиуса (кн. VI, гл. VII, прим. 79):
.
«Храм Весты некогда считался здесь храмом Геркулеса Победителя. В настоящее время археолога признают его храмом Кибелы, но и этой богине придется, конечно, уступить свое место иному божеству, которое, в свою очередь будет низвергнуто какою-нибудь археологическою революциею».
И все содержание четырех предшествовавших томов моего настоящего исследования показывает неизбежность такой археологической революции и притом не для одного храма Весты, а и для всей классической древности.

73

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ.
ЦЕРКОВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В РИМЕ

http://s8.uploads.ru/QWxqf.jpg

Рис. 109. Вид средневекового римского форума, обычно называемого в народе «Коровье поле» (Campo vaccino), с руинами старинных дворцов и храмов.
.
ГЛАВА I.
ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ РИМСКОГО ПОНТИФИКАТА.
ПОНТИФИКАЛЬНОЕ МНОГОЖЕНСТВО.

.
И вот наступил новый период для города Рима, а с ним и для римского понтификата.
.

В истории его XI век был одним из самых замечательных. И в самом Риме, и в областях, примыкавших к городу, по-прежнему были только могущественные представители знатных фамилий, ленные вассалы понтификата. Они похищали у понтифексов, по прежнему семейных лиц, со всеми правами князей (principes), их власть и затем оспаривали ее друг у друга. В качестве патрициев, они господствовали над Римом в первую половину XI века, назначали его великих понтифексов из своей среды и сделали их престол родовым достоянием. Но затем последовала замечательная революция, под знаменем, очевидно, только тогда появившихся латинских переводов Евангелий, и римская курия с изумительной быстротой достигла всемирного могущества.
.
Началу такого переворота существенным образом содействовали Евангелия, служившие знаменами, и давшие демагогическую идеологию, но корнями его были, как и всегда, социально-экономические условия, в которых находился Рим. Это были между прочим и материальные притеснения, которым подвергала римская знать понтификат и этим обусловливала необходимость для него постоянной и бдительной обороны. И вот понтификат приложил все свои силы к тому, чтобы свергнуть с себя иго патрициев. Великие понтифексы и все остальное духовенство, еще не отделившееся от обычных штатных ученых, — утверждали служители культа, — должны назначаться не магнатами и не королями, избрание их должно происходить автономно при участии только собственных коллег.
.
Этот «великий спор из-за инвеституры», как его называют историки, определил весь ход истории города Рима во вторую половину XI века. Только с этого момента представители католического духовенства и образовали то, что называется теперь церковью, в отличие от государства. А прежде это было одно из министерств еще не отделившееся от министерства народного просвещения.
.
Со смертью Оттона III Италия освободилась от своего короли, а Рим — от своего императора. Северная Италия немедленно возложила ломбардскую корону на туземного князя и уже 15 Февраля 1002 г. в Павии был провозглашен королем могущественный вельможа, иврейский маркграф Ардуин, которого Оттон III осудил на изгнание. А римляне возложила диадему патриция на Иоанна, сына знаменитого Кресцентия, и с той поры он в течение десяти лет правил городом как государь. Оба были противники автономии духовенства.
.
«Покинутый всеми, оплакивал в Латеране свое одиночество, престарелый понтифекс, Сильвестр, и единственным утешением для него было только его любимые пергаменты». Он умер через год, 12 мая 1003 г., и смерть его была, вероятно, насильственной. И только последовавшее затем поражение Ардуина, коронование Генриха и ожидание его похода в Рим возродила силы клерикальной партии.
.
На расстоянии 15 миль от Рима до сих пор еще возвышаются над Фраскати мрачные развалины средневекового Тускула. Предание приписывает основание его Телегону, сыну Одиссея в Цирцеи. Легенда говорит, что правитель Тускула, Мамилий Октавий, дал у себя приют своему тестю, последнему Тарквинию, в затем сам пал в битве при Регильском озере. Современные чичероне и теперь показывают место, где будто бы стояли академия Цицерона и его вилла, в которой он писал свои Tusculanae Disputationes. А более реальные первоисточники говорят только, что в X веке Тускуланский муниципалитет был почти неприступным, и тот, кто владел Тускуланским замком, имел в своих руках всю Латинскую область и часть Кампаньи.
.
После смерти Иоанна Кресцентия в 1012 году партия его избрала великим понтифексом римлянина Григория, но кандидат тускуланской партии Феофилакт, сын Григория Тускуланского» проник в Рим вместе со своими братьями, и обе партии вступили в бой из-за обладания тиарой и за власть над городом. Прогнав Григория и заняв Латеран силою, Феофилакт, не бывший еще ни разу духовным лицом, принял сан великого понтифекса под именем Бенедикта VII в мае 1012 года. А изгнанный им Григорий, чтобы восстановить свои права, поспешил обратиться за помощью к германскому королю. Но туда же прибыли и послы Бенедикта, который, желая обеспечить за собою понтификальный престол, также позаботился привлечь на свою сторону короля, внушавшего ему опасения.
.
Предоставив Григория его собственной участи, хотя он, может быть, и был избран согласно каноническим правилам, император Генрих разрешил тускуланскому графу остаться великим римским понтифексом, а Кресцентии были изгнаны.
.
Генрих и его жена Кунигунда приехали в Рим. Они там были встречены корпорациями (shcolae) и окружены 12 сенаторами, у шести из которых бороды были сбриты, а у других шести — отпущены, и у всех сенаторов были в руках посохи. Коронование нового императора понтифексом состоялось 14 февраля 1014 года в базилике Петра, согласно установленному ритуалу, и торжественная церемония была закончена пиршеством в Латеране. Обе стороны могли быть довольны: Генрих вернул своему народу империю, а Бенедикт получил надежду что церковное государство будет восстановлено.
.
Италии как единого государства и в это время еще не было. В Латинской области господствовали тускуланские графы; в Кампанье — владельцы Cessano или Segni, предпочтительно перед другими называвшиеся графами Кампаньи; в Сабине — Кресцентии; Тусция была под властью графов Галерийских; а владения Берарда и Одеризия, происходивших из франкского рода, уже простирались от Марсийской области до Субиано.
.
Знать и тогда еще удерживала свои права на избрание императора точно так же, как и на избрание понтифекса, и потому коронование Генриха состоялось по соглашению со знатью. А главой Римской республики, сенатором всех римлян, Бенедикт VIII сделал своего брата Романа. Титулы консула и герцога (т. е, по первичному значению вождя dux), считаемые древними, расцвели как раз только тогда в Риме и на италийской территории.
.
Противниками понтификальной римской церкви были только исламиты южной Италии и островов (называемые сарацинами). В 1016 году Бенедикт VIII сам повел войско против них, и благодаря ему их глава Могегид был изгнан из Сардинии и остров вскоре стал пизанской колонией, что было вполне естественно, так как и Пиза, и Генуя, долго остававшиеся в сумраке младенческого состояния, благодаря развитию мореходства положили в XI веке начало блестящей эпохе городских республик северной Италии. А понтификату стала грозить новая опасность. Не признающие его «православные» (так называемые греки) успели снова овладеть Калабрией и Апулией и уже готовились вступить в Камнанью. Казалось, что владычество православных в Апулии было обеспечено, так как ломбардские государи признали себя вассалами византийского императора. Неподалеку от Беневента православные построили укрепленный, город и назвали его Троей, которая впервые появляется здесь в реальной истории. Опасность быть присоединенным силою к восточной церкви грозила даже Беневенту. Достигнуть до Рима греки могли теперь одном смелым переходом, но их генерал промедлил, остановившись в Гарильяно, а в декабре Генрих, выступив против него из Аугсбурга, уже был в Вероне. Греческие и ломбардские крепости, и в числе их Троя, которую осаждал сам император, сдались летом того же года. Генрих вернулся в Германию.
.
По своей энергии понтифекс Бенедикт оказался человеком выше обычного уровня. Им впервые были изданы соборные декреты, которыми воспрещались браки духовных лиц, т.е. .лиц уже носящих сан священника, как это существует и теперь в греко-русской церкви, почему желающие посвящения в такой сан спешат предварительно жениться, так как после этого их уже нельзя разводить на основании текста: «что бог соединил, человек да не разлучает». Благодаря тому же установился и обычай закреплять приходы за дочерьми священников. Тот же понтифекс воспретил и покупку духовных должностей.1  Но его декреты были бессильны.
.
1 Например, на соборе в Павии в 1018 или 1022 г. (Mansi, XIX, 323; Monumenta Germanica, Leges,11. 582). Легенда о том, что сожительство священников с женщинами было осуждено уже на Никейском соборе, конечно, апокрифична, так как на Востоке они все время были женаты. Но и на постановление Бенедикта VIII никто не обратил внимания, как мы очень хорошо увидим далее.
Когда в июне 1025 года Бенедикт VIII умер, понтификальный престол остался в руках его семьи. Брат его Роман, бывший до того сенатором всех римлян, смело завладел этим престолом, добившись избрания частью подкупом, частью силой. Весною 1024 года он был коронован под именем Иоанна XIX, причем, по видимому, сохранил за собою и сан сенатора.
.
Император Генрих II умер 13 июля 1024 года, и коронация Конрада, его преемника, и его жены Гизелы была совершена с большим торжеством Иоанном XIX в 1027 году в базилике Петра, в присутствии Рудольфа Ш, короля бургундского, и Канута, короля Англии и Дании.
.
Бесхитростным памятником пребывания в Риме этого Канута является его послание к английскому народу. Канут с восторгом провинциала извещает своих подданных, что он был на поклонении у всех святынь Рима и чувствует себя тем более счастливым, что св. Петр, как ему поведали о том мудрые люди, получил от господа власть вязать и разрешать, почему и важно всем иметь заступника перед господом в лице хранителя ключей царствия небесного. С детской гордостью описывает он почет, который был оказан ему блестящим собранием государей, толпившихся вокруг великого понтифекса и императора и прибывших из земель, которые тянутся от горы Гаргапа и до Тусцийского моря, и затем сообшает, что англичане и датчане, как паломники, так и купцы, посещая Рим, отныне не будут уже платить пошлин.
.
Так действовала пышность понтификального Рима на скромных еще тогда царей отдаленных европейских стран!
.
Ежегодно избиравшиеся римские консулы, ничем не отличавшиеся от описываемых классиками, все более и более крепли именно в это время.
.
По смерти Иоанна XIX в январе 1033 года, римский консул Альберик не замедлил принять меры к тому, чтобы обеспечить за своим домом как светскую, так и высшую духовную власть, и вот в начале 1033 года его сын Феофилакт, 12 лет от роду, вступил беспрепятственно в обладание Латераном под именем Бенедикта IX.
.
Всех ортодоксальных историков естественно удивляет, как мог быть объявлен великим понтифексом двенадцатилетний мальчик, в дополнение к бывшей уже перед этим лонтифицине-девушке Джованне (855—888). Но это удивление уместно только со старой точки зрения, относящих Евангелия к первым векам нашей эры и творящих римских понтифексов до Григория Гильдебранда (1073—1085 г.) по образу и подобию современных римских пап. А с нашей точки зрения тут нет ничего удивительного, так как закона, запрещавшего женщинам быть служительницами культа (loi salique), до несчастной смерти Джованны от родов во время религиозной процессии, еще не было, да и римские понтифексы до Гильдебранда были более похожи на «классических pontifex maximus'ов» с потомственными правами, чем на современных, избираемых кардиналами пап, и это подтверждается и всем дальнейшим поведением Бенедикта IX.
.
Как только он почувствовал в себе наступление физической зрелости, он официально завел себе гарем по образцу Давида и Соломона, но только без затворничества своих жен. «Мы, —говорит Грегоровиус,— лишь смутно знаем о заговоре римских капитанов, давших клятву задушить его в день праздника апостолов, но в этот день произошло солнечное затмение».
.
По современному вычислению оно шло полной фазой около полудня близ Парижа и близ Венеции и Черное море 29 июня 1033 года и было видимо, как частное, в Риме после полудня. Возможно, что оно навело на заговорщиков страх и помешало им привести их намерение в исполнение, или сам заговор был придуман для объяснение этого затмения Солнца, но, во всяком случае, Бенедикт IX продолжал счастливо жить и богослужить со всеми своими женами, хотя узаконенное многоженство в Италии, повидимому, и вышло тогда уже из моды среди христиан. Тогда же начались аграрные недоразумения. Мелкие вассалы (valvassores) восстали против своих феодалов — герцогов, графов, епископов, и аббатов, требуя установления более прочного порядка землевладения. К восставшим присоединились те владельцы, имений, которые оставались вне феодальных отношений и которым со стороны епископов постоянно грозила утрата независимости. Свободные люди и вассальные рыцари, поднявшиеся против миланского архиепископа Гериберта, заключили между собою так называемый ломбардский союз. Суду императора Конрада Гериберт отказался подчиниться и был вместе с тремя другими епископами заключен им в тюрьму без суда. Зимою 1037 года Конрад направился в южную Италию. Обратив примкнувшую к восстанию Парму, как повидииому, гиперболически, выражаются, историки, «в груду пепла», он пошел затем на Перуджу. Он отпраздновал Пасху 1038 года вместе с понтифексом в Спелло, 13 мая вступил в Капую и отдал это герцогство Салернскому герцогу Ваймару, а город Аверсу в ленное владение норманну Райнульфу. Город Аверса явился таким образом началом норманнского государства в южной Италии, но в войске Конрада появилась чума и он был принужден уже летом двинуться обратно, унося с собою заразу. Он вернулся в Германию и умер здесь 4 июня 1039 года.
.
Прощло несколько лет, и в Италию вступил новый германский король, Генрих III. Великий понтифекс Бенедикт IX жил в это время по-прежнему спокойно в Латеранском дворце со всем множеством своих жен «как турецкий султан». Но вдруг, случившееся в это время землетрясение было объяснено христианскими мистиками, уже размножившимися к тому времени, как наказание народа за его многоженство и вызвало панику. Римляне отреклись от Бенедикта и провозгласили великим понтифексом сабинского епископа Иоанна, получившего имя Сильвестра III.
.
События, сопровождавшие это новое избрание, тоже мало соответствуют нашим современным представлениям о безбрачии римских понтифексов в средние века. Они противоречат даже представлениям и об их единоженстве, и более соответствуют библейскому и исламитскому семейному быту духовенства. Нам говорят, что Джирардо де Саксо, хитрый и могущественный римлянин, сначала обещал Бенедикту IX «выдать за него замуж и свою дочь», но затем отказался исполнить свое обещание. Чтобы получить ее руку, влюбленный великий понтифекс был готов на все, и когда Джирардо объявил ему, что он отдаст ему свою дочь в том только случае, если он откажется от тиары (может быть дававшей ему право на многоженство), то Бенедикт согласился и на это, и сам сложил с себя свой сан, но, однако, и после этого не получил себе в жены дочери Джирардо.
.
Ортодоксальные историки, повторяю, становятся в тупик перед этим историческим фактом, отвергнуть который нет никакой возможности. Накануне введения безбрачия католического духовенства во главе его стоял великий римский понтифекс, имевший много лет форменный гарем, ни мало не стыдясь и не отрицая его! Как мог он это сделать, если до него в продолжение тысячелетия ничего подобного не было? Тут есть отчего стать в тупик, но надо же, наконец, выйти из столбняка и осмыслить то, что мы знаем. А осмыслить это можно только одним способом: многоженство было настолько нормальный явлением среди средневековых римских понтифексов, что о нем даже и не упоминалось в их жизнеописаниях, как не упоминается и о том, что они каждый день обедали или время от времени выходили на прогулку. А о многоженстве Бенедикта заговорили лишь потому, что в его время оно уже вышло из обычая в остальном высшем обществе и надо было его прекратить и у главы культа, который, конечно, последний согласился бы на такое уменьшение своих привилегий. Эта реформа шла, очевидно, снизу вверх, так как непривилегированные граждане всегда жили фактически в единоженстве из-за естественной равночисленности мужчин и женщин, и обычная незнатная молодежь, конечно, завидовала гаремщикам, отнимавшим у нее лучших невест.
.
И вообще надо сказать прямо, что все такие неосмысленности в истории средневекового римского понтификата исчезают лишь при следующих допущениях:
.
1. До реформы Григория Гильдебранда в XI веке, не существовало даже и титула «папа», а были только великие римские понтифексы (pontifex maximus'ы), жившие как в классических описаниях.
.
2. У римских понтифексов, как и у князей, не было салического закона, запрещающего женщине занимать понтификальный престол (особенно при культе Мадонны), так как одинаково неправдоподобно и отвергать понтифицину Джованну, как реальную личность, и признавать ее лишь в виде переодетой в мужчину обманщицы. Это позднейшие уловки, чтобы подделаться к новейшей идеологии обновленного Гильдебрандом католицизма, апокрифированного вспять и на средние века. Джованна сидела на понтификальном троне также естественно, как Елизавета на английском, Екатерина на русском и Ирина на греческом.
.
3. Римским понтифексам не было воспрещено многоженство, и оно практиковалось, как правило, вплоть до Бенедикта IX, т. е. до половины XI века нашей эры, да и все западно-европейское духовенство было светское и семейное, как правило. Оно, как и понтифексы, не занималось одною теологиею в новейшем смысле этого слова. Да и самая теология представляла в средние века лишь философское объединение всех тогдашних, еще мистических знании, и объектами изучения были, главным образом, магия, алхимия, астрология (почему и замки служителей культа назывались монастерионами, т. е. звездомерами, только со времена крестовых походов выродившись в современные монастыри, благодаря отделению религии от науки). Изучалась и практиковалась усердно и медицина, как между прочим видно и из рассказов об этом самом понтифексе-многоженце Бенедикте IX.
.
«В суеверном народе, —говорит Грегоровиус,— рассказывали будто он уходил в леса и там вступал в договоры с чертями, будто женщин он привлекал к себе чарами и будто в Латеранском дворце были магические книги, при помощи которых он производил заклинания над демонами».2
2 См. Benno: Vita Gildebrandi, стр. 82. По его словам, Бенедикта познакомил с магией амальфийский архиепископ Лаврентий, учителем которого был Сильвестр II. От них же научился магии и Григорий VII. Мы видим и здесь то же самое, что в вопросе о салическом законе понтификата и о многоженстве; об ученых занятиях понтифексов и наблюдателей; (епископов по-гречески) хроникеры не упоминают по той простой причине, что до XI века это и была их прямая профессия.
Но вот, когда отрекшиеся Бенедикт не получил себе девушки, для которой он это сделал, в нем явилось желание отомстить Джирардо за его коварный образ действий. Многочисленная партия Бенедикта еще держала замок св. Ангела в своих руках, и, спустя всего 49 дней, его заместитель Сильвестр III был ими прогнан, и в марте 1043 года Бенедикт снова занял понтификальный престол, между тем как Сильвестр III, укрывшись в одном из сабинских замков, продолжал именовать себя тоже великим понтифексом. Потом он продал «за 1500 Фунтов» свой сан Иоанну Грациану, богатому протопресвитеру церкви св. Иоанна у Латинских ворот, и, таким образом, Грациан, он же Григорий VI, занял понтификальный престол прямо за деньги» без всякого избрания.
.
И это опять очень характерный факт для беспристрастного выяснения вопроса о том, что такое представляла собою тогдашняя римская церковь.
.
Прослыв в свое время за идиота, Григорий VI в действительности был, вероятно, не глупым человеком. Он пробыл анти-понтифексом почта два года, а в это время понтифекс Бенедикт IX жил и в Тускуле, и в Риме. Он продолжал, — говорит Грегоровиус, — свое многоженство, а понтификальное духовенство проводило время в вакханалиях. Анархия в Риме дошла, по рассказам, до того, что в городе в одно и то же время имели резиденцию три понтифекса: один в базилике св.. Петра, другой — в Латеране и третий — в церкви Santa Maria Maggiore.
.
Светские римляне решили, наконец, возложить свои надежды на кайзера-цезаря Германии; архидиакон Петр созвал собор, на котором было постановлено просить Генриха прибыть в Рим а спасти понтификат от разрушения. В сентябре 1046 года сопровождаемый большим войском Генрих III проследовал из Аугсбурга по Бреннерской дороге в Верону. Собор епископов и римского духовенства был созван им в Сутри незадолго до Рождества 1046 года и на него были приглашены все три папы, но явились только двое: Григорий и Сильвестр III, а Бенедикт не приехал. После собора Генрих с епископами и маркграфом Бонифацием направился в РИМ, который не затворил перед ним своих ворот, так как Бенедикт IX был в Тускуле, а братья Бенедикта не решались оказать цезарю (по-немецки: кайзеру) какое-либо сопротивление.
.
Созванный им 23 декабря в базилике Петра собор объявил низложенными всех трех понтифексов, так как у Генриха, еще до его коронование, уже имелся человек, которому предстояло возложить на себя тиару. По Генрих поступил дипломатично.
.
— Римские сеньоры, — сказал он будто бы на втором заседании собора 24 декабря, — как ни безумно поступали вы до сих пор, но я все-таки, согласно древнему обычаю, сохраняю за вами свободу в выборе; провозгласите на этом собрании того, кого вы хотите.
.
— Когда ваше цезарское величество присутствует здесь, — отвечали будто бы римляне, — нам не подобает заниматься выборами; а когда вы отсутствуете, ваше место заступает патриций. Мы признаем, что были безумны, избирая понтифексами идиотов. Отныне, под сенью вашей цезарской власти, римская республика познает благодетельное действие законов и украсится добрыми нравами, а церковь найдет своего защитника.
.
Кайзер-цезарь предложил собранию епископа бамберского, и тот стал великим понтифексом на Рождестве 1046 года под именем Климента II. Он немедленно короновал Генриха и его жену императорской короной.
.
Подходя к Риму, —говорит Грегоровиус,3— в сопровождении своей жены и свиты, император-избранник, как и другие короновавшиеся цари, остановился у небольшого моста на «Нероновом (т. е. в переводе: Черном) поле» и здесь прежде всего дал римлянам клятву в том, что права и обычаи города будут всегда им охраняться. Затем, в день коронования, он вступил в Рим через Porta Castelli у замка св. Ангела и здесь снова произнес свою клятву. Духовенство и римские корпорации встретили его у церкви Santa Maria Transpontia, в том легендарном месте, которое называлось Terebinthus Neroni.
3 Т. IV, стр. 48.
Сенаторы шли по сторонам короля, впереди префект города нес обнаженный меч, а камерарии короля раздавали народу деньги. У паперти король сошел с лошади и, сопровождаемый свитою, поднялся на площадку, где его ожидал великий понтифекс, окруженный высшим духовенством. Кайзер исцеловал у него ногу, и дал клятву быть верным защитником церкви, после чего понтифекс поцеловал короля и объявил его сыном церкви. Затем они оба при торжественном пении вошли в церковь Santa Maria in Turri возле базилики Петра, и тут Генрих формально был провозглашен императором, главою базилики. После того, предшествуемый латеранским пфальцграфом и примицерием-судьей, Генрих подошел к серебряным дверям собора и помолился перед ними, причем епископ албанский прочитал первую молитву. В самой базилике Петра кайзер должен был участвовать в бесчисленном множестве различных мистических обрядов. Неподалеку от входа стоял rota porphiretica, т. е. вделанный в пол круглый порфировый (вероятно, первоначально метеоритный) камень (отчего и название: храм Камня Посланника, апостола Петра по-гречески). Около него и кайзер и понтифекс стали на колени. Будущий император произнес символ веры, и вслед за тем кардинал-епископ Порто встал на середину камня и произнес вторую молитву.
.
«При всех таких коронованиях, —говорит Грегоровиус,— кайзера одевали в новые одежды; в ризнице понтифекс провозглашал его клериком; его облачали в тунику, далматику, священническую ризу, митру и сандалии и, наконец, вели к алтарю св. Маврикия; сюда же направлялась в королева, после таких же, но менее утомительных церемонии. Здесь епископ остийский совершал помазание правой руки и затылка кайзера и произносил третью молитву. Торжественность всех этих церемоний, их мистический характер, тяжеловесная пышность, монотонное пение молитв в стенах древнего собора, — все это должно было производить потрясающее впечатление на того, кто короновался. Великий римский понтифекс сначала надевал на палец помазаннику золотое кольцо в знак того, что его правление должно быть проникнуто верою, твердостью и могуществом. Таким же символом служил меч, которым понтифекс при соответствующих возгласах опоясывал короля. А после всего этого он возлагал на голову кайзера (по-латыни цезаря) корону, а церковь оглашалась звуками «Gloria» и кликами: «Да здравствует император»!
«Император снимал с себя имперские знаки и, как инодиакон, служил вместе с понтифексом обедню; по окончании ее, пфальцграф снимал с ног императора сандалии и надевал ему красные императорские сапоги со шпорами св. Маврикия. Затем вся процессия, вместе с понтифексом, выходила из церкви и, при звоне колоколов, среди разукрашенных городских зданий направлялась по так называемой триумфальной дороге пировать в Латеране».
Генрих по окончании такой церемонии присоединил к сану императора еще и римский патрициат, и так же, как некогда Карл Великий, именовался в своих документах патрицием. А я еще прибавлю к этому: замените только здесь немецкое слово кайзер, не его случайным переводом у нас король (т. е. Карл), а его латинским произношением цезарь, и вся эта история получает самый настоящий классический колорит, как и вся история «Священной Римской империи» Карла Великого.
.
Поддерживаемый Генрихом, Климент II в январе 1047 года созвал первый собор, направленный против «симонии»; затем в конце того же месяца он отправился сопровождать Генриха в южную Италию. На пути через Лациум император смирил нескольких капитанов, но не подчинил своей власти тускуланских графов. В Германию он вернулся через Римини и Равенну еще раннею весною, захватив с собою в качестве государственного заложника бывшего понтифекса Григория VI, так как пребывание его в Риме могло послужить причиною новых беспорядков. Климент же вернулся в Рим. Еще не изгладившееся впечатление могущества германско-римского императора обеспечивало ему спокойное положение, но это было только на короткое время. Римляне покорились императорской власти, но они по-прежнему относились к ней, как к ненавистному игу, и даже самому могущественному властителю никогда не удавалось поработить этот город, не живя в нем и не оставляя в нем гарнизона.
.
Римляне снова обратили свои взоры на Бенедикта IX, который, оставаясь со своими женами в Тускуле, следил за переворотом в Риме, где у него были свои агенты, и выжидал лишь случая, когда у него явится возможность снова овладеть понтификатом. И вот 9 октября 1047 года германский понтифекс внезапно умер в монастыре св. Фомы близ Пезаро, и вслед за тем Бенедикт со всем своим гаремом явился в Рим и снова занял понтификальный престол.
.
Генрих приказал избрать анти-понтифексом Поннона, епископа бриксенского. Его послы снова изгнали Бенедикта IX из Рима и анти-понтифекс вступил на престол 17 июля 1048 года под именем Дамаса II. А Бенедикт IX уехал в свой замок Тускул, пробыв последний раз в священном сане 8 месяцев и 9 дней, и затем, пресытившись жизнью, удалился в монастерион Grotta Ferrata, и после своей смерти, как Давид, был признан святым.4
.
4 Плячентини в своей книге «De Sepulcro Benedicti IX» (1747 г.) утверждает, что гробница, найденная в Grotta Ferrata, принадлежит атому понтифексу. В самом монастыре многое говорит о древности и напоминает эту эпоху. Над дверями древнее изречение:
Οίκου Θεου̃ μελλόντες
είσβαίνειν πύλην
έξω γένοισθε τη̃ς μέθης
τω̃ν φροντίδων
ΐν΄ έυμενω̃ς έυροιτε τον
κριτήν έσω.
    А это, — говорит сам Грегоровиус (VII, 2), — показывает, что греческий язык был в употреблении в Италии и тогда. И он подтверждает это еще и тем, что в 1153 г. аббат этого монастыря подписывает один римский документ; εγω νικολαως ηγουμενος Κρηπτα Φερατ υπεγραφψα.
А новый германский понтифекс покинул город, едва успев показаться римлянам. Страдая от палящего зноя и, может быть, опасаясь за свою жизнь, Дамас поселился в Палестрине, классическом «Пренесте». Будучи церковным леном, этот город еще оставался под властью потомков Бенедикта и Стефании. Но 9 августа 1048 года, всего лишь 23 дня спустя после посвящения, его постигла неожиданная смерть. Бруно, близкий родственник императора Конрада, вступил на понтификальный престол и, сам не зная того, положил начало новому периоду в существовании Рима. В феврале 1049 года новый понтифекс вошел в Рим в сопровождении лишь небольшой свиты и шел по городу босой, смиренно читая молитвы. Но среди лиц, составлявших его небольшую свиту, был замечательный человек, Гильдебранд, капеллан изгнанного понтифекса Григория VI. Еще будучи во Франции, Бруно приблизил к себе Гильдебранда, и по его настоянию, как рассказывают, надел на себя теперь одежду паломника и объявил, что он займет святой престол только тогда, когда будет избран по каноническим правилам. И вот, вступив в Рим без шума и незаметно, вместе с новым понтифексом, Гильдебранд явился в вечном городе творческой силой, которая внесла в понтификат совершенно новую организацию, ту самую, которую и видим мы теперь.
.
Римляне встретили паломника-чужестранца процессией у ворот города. В многочисленном собрании, созванном в базилике Петра, Бруно объявил римлянам, что император назначил его понтифексом, но что сам он решил вернуться в свое епископство, если этот сан не будет возложен на него духовенством и народом. Его избрание, конечно, было только одною формальностью, но принцип, провозглашенный им, привлек к нему народ и обеспечил ему спокойное существование в Риме.

74

ГЛАВА II.
НОВЫЕ ВЕЯНИЯ.

.

Под именем Льва IX он вступил на престол «Камня» 12 февраля и церковь немедленно же почувствовала, что на нее повеяло новое струей строгих реформ. Он созывал соборы, чтобы бороться с симонией (т. е. главным образом с наследственностью, превращенною потом в «продажность» приходов) и внебрачным сожительством духовенства. А каково было это внебрачное сожительство тогдашних священнослужителей достаточно заглянуть в книгу «,Gomorrhianus» Петра Дамиани, где он перечисляет грехи современного ему духовенства.1
.
1 См. его «Liber Gomorrhianus, de diversitate peccantiam contra naturam» («Книга Гоморрианская о различных противоестественных грехах») с посвящением понтифексу Льву IX и с его ответственным благодарственным письмом. Один из дальнейших понтифексов, Александр II, наложил даже запрещение на эту книгу. Безнравственность римского духовенства достигала таких размеров, что потом каждый епископ перед посвящением подвергался допросу, не виновен ли он в одном из четырех преступлений, которые я лучше оставлю без перевода: arsenochila q. e. masculo; pro ancilla dei sacrata; pro quatuor pedes et pro muliere viro alio conjuncta (Ordo Romus VIII; Mabillon: Mus. Ital. II, 86. Грегоровиус VII, 2, прим. 40).
Во времена «патрициев» или «сенаторов всех римлян» (да, вероятно, и ранее того) все церковные должности, от чина псаломщика до сана кардинала-епископа, предоставлялись тому, кто давал за них больше денег, пока, наконец, даже и понтификальный сан не сделался также источником ежегодной ренты. Созвав свой первый собор в апреле 1049 года, Лев IX пришел к заключению, что римские церкви должны остаться совсем без пастырей, если только он будет проводить в жизнь свои реформы, но тем не менее многие особенно безнравственные в половом отношении епископы и клерики были все-таки низложены им. За Львом стоял Гильдебранд, его иподиакон и аббат монастериона (я сохраняю греческое название, чтоб отличать это учреждение от современных монастырей), занимавший с той поры при шести папах пост всемогущего министра.
.
Борьба за обновление церкви и постоянные разъезды для того между Италией и Германией, лишили Льва IX возможности уделять внимание политическому положению церковного государства. При Бенедикте IX (да, вероятно, и все время до него) в Латеране был распутный дом, и Лев IX превратил его впервые в современый монастырь. Но даже и такой аскетический человек, как он, не мог пренебречь светскими интересами.
.
В 1050 году император утвердил его регентом Беневенто, уступив понтификату этот город взамен епископства Бамберского, которое было принесено в дар римской церкви Генрихом II, В 1051 году Лев IX сделал попытку оградить это свое приобретение от притязаний норманнов. В феврале 1053 года ему удалось привезти с собой из-за Альп германских наемников и толпу искателей приключений. Но он был разбит нормандцами 2 и взят ими в плен. Раздавались голоса, утверждавшие, что его постигла «кара господня». —«Пастырю, —говорили многие, начитавшиеся распространившихся теперь на Западе Евангелий,— подобает вести борьбу только духовным оружием, а вооружаться железным мечем ради мирских интересов ему не приличествует. Христос заповедывал своим ученикам не вести войну с народами, подобно светским государям, а бороться с греховностью людей проповедью христианского учения».
.
2 По географическим соображениям латинских норманнов приходится считать французскими нормандцами.
И это рассуждение само показывает, что браконенавистническое Евангелие скопца Матвея появилось на латинском языке незадолго до XI века: ведь никому из предшествовавших понтифексов не запрещалось вести войны и жить в супружестве.
.
С рыцарской любезностью и практической предусмотрительностью победители препроводили своих пленных в Беневент. Больной и удрученный горем понтифекс вступил в город пять дней спустя после сражения.
.
12 марта 1054 года граф Гумфрид проводил его в Капую и оттуда 3 апреля Лев вернулся в Рим, не с триумфом, как некогда Иоанн X после битвы при Гарильяно, а как человек, существование которого было разбито. Для него уже не оставалось ничего радостного на свете, и он умер 19 апреля 1054 года, еще не имея и 50 лет от роду.
.
В этом же году, —говорят нам,— греческая церковь перестала считать римского понтифекса своим единоверцем. Разделение христианской церкви на Восточную и Западную историки относят к 1054 году, но плохо и неубедительно мотивируют его причины. Не был ли этот раздел в связи с большим усилением вулканической деятельности Везувия между 1036 и 1049 годом, когда потоки лавы доходили до самого моря, а комета 1049 года прошла через голову Овна и пугала всех в продолжение 114 дней своей видимости? 3 И не были ли эти же грозные явления, объясненные гневом бога-отца на испорченные правы западного духовенства, причиной и начавшейся затем реформы понтификальной церкви?
.
3 Христос, кн. II, гл. II.
Генрих III умер 5 октября 1056 года, имея всего 39 лет от роду, и им закончен был ряд мощных императоров франкского рода, выдвинувших Германию на вершину ее тогдашнего всемирного могущества. Умирая, он оставлял после себя только жену-правительницу Агнессу и цезаря-ребенка; ближайшим советником императрицы предстояло быть понтифексу, потому что император, умирая, оставил на его попечение и свою империю и своего наследника. Именем императора римский понтифекс правил теперь всеми землями короны, но вскоре умер.
.
Так рушилась единственная опора имперской власти в Италии. Со смертью последнего понтифекса — ставленника императора — в регентство слабой женщины можно было отважиться на попытку произвести избрание и независимо от императорской власти.
.
Римляне немедленно пожелали иметь понтифексом кардинала Фридриха, человека княжеского происхождения, выдающегося ума и твердого характера. Сгорая от нетерпения, духовенство, знать и народ устремились 2 августа в Палатин. Могущественный кардинал был отведен в церковь S. Pietro ad Vincula, и здесь поспешно провозглашен великим понтифексом под именем Стефана IX.
.
Этот период времени был замечателен. Евангельское учение Матвея и Луки, как вода, просачивалось с низов неудержимо, благодаря своей демагогической сущности. «В то время, — говорит Грегоровиус (VII, 3), — епископы предавались языческим оргиям, а в кельях, устроенных в непроходимых горах, монахи-анахореты лежали распростертыми в благоговейном экстазе, отрекшись от мира», и —прибавим от себя— читая благовествования Иоанна, Марка, Луки и, особенно, скопца-демагога Матвея. Но эти тысячи отшельников были только нижними ступенями пирамиды, а более одаренные натуры, подымаясь выше, приобретали влияние в широких общественных кругах и вели богатых и знатных людей к тому, что они отдавали римской церкви и свою душу, и свое состояние. Одному и тому же веку принадлежат и Доминик ди Сора, и Петр Дамиани. Последний отличался выдающимися способностями. Не будучи творцом монашества, он представлял собою великую силу, которую дает мистический энтузиазм. Он родился в Равенне в 1007 году. Детство его было несчастно, он принужден был пасти свиней, пока не был взят на воспитание своими родными. Посвятив себя изучению грамматики, он стал затем ученым человеком и был уже учителем в Равенне, но, подчиняясь своему меланхолическому темпераменту, не переставал стремиться к уединению. Решив сделаться отшельником, он поселился, наконец, в ските, основанном Ромуальдом возле Губбио.
.
Подобно этому Ромуальду и Петр учредил скит, собрал учеников и затем стал рассылать их в провинции как проповедников евангельской жизни. Слава его распространилась по всей Италии. Дамиани, как и все энтузиасты, не обладал сильным умом. Он отличался большою простотой, и воображение его было загромождено мистическими образами Евангелии, Апокалипсиса и библейских пророков. Но именно все это и давало ему власть над народными массами. Человеку с такими талантами, глубоко проникнутому религиозным энтузиазмом, нельзя было оставаться затворником, и понтифекс Стефан IX принудил его переселиться в Рим. Однако отшельник не помирился с жизнью среди кардиналов и знати. Строгий анахорет имел достаточно оснований жаловаться на кардиналов, которые с соколами в руках охотились в Кампанье и увлекались, как солдаты, игрою в кости, высмеивая отшельника, когда он запрещал им даже невинную игру в шахматы.
.
Получив приглашение перейти в Остию, Дамиани стал служить церкви в качестве апостола безбрачия и народного оратора по текстам заповедей: «блаженны нищие духом, ибо они утешатся» и «легче верблюду пройти через игольные уши, чем богатому войти в царствие небесное».
.
Но смерть Стефана IX дала возможность знати, как городской, так и территориальной, снова выдвинуть вперед свои интересы, и 5 апреля она самовольно возвела на папский престол, под именем Бенедикта X, Иоанна Минция, кардинала-епископа Веллетри.
.
Утратив всякое влияние, но предав всю знать предварительно анафеме, демагоги, с Петром Дамиани во главе, искали спасения в бегстве. Чтобы уладить спор, грозивший серьезными осложнениями, императрица Агнесса в апреле отправила во Флоренцию Гильдебранда, как своего уполномоченного, и между ним, Готфридом и Беатрисой, на соборе в Сиене, состоялось соглашение, в силу которого великим понтифексом был избран 18 декабря флорентийский епископ Гергард. Римская знать отправила в Германию посольство с заявлением, что римляне всегда будут верны присяге, данной ими некогда Генриху III. Бенедикт бежал в замок Пассарано, занятый сыном префекта Кресцентия, и оттуда, спустя некоторое время, к графу галерийскому. Бургундец Гергард был беспрепятственно возведен на понтификальный престол под именем Николая IV. Он созвал (в апреле 1059 года) свой первый собор из 113 епископов, почти все одних итальянцев, и на нем снова были осуждены браки духовенства после принятия сана и продажа церковных должностей и, наконец, был издав закон о порядке избрания великого понтифекса.
.
Этим знаменитым декретом, автором которого был Гильдебранд, коллегия римских кардиналов возводилась на степень церковного сената, из среды которого только и должны быть избираемы понтифексы. Декретом устанавливалось, что понтифекс избирается исключительно римскими кардиналами, и народ только присоединяется к этому избранию. Таким образом и вышло, что в то время, когда городская знать предъявляла претензию представлять собою по-прежнему римский сенат, понтифекс противопоставил консулам и сенаторам коллегию кардиналов, и уже Дамиани со времени его избирательного декрета приравнивал семь кардиналов-епископов Латерана к древне-римскому сенату. Охваченная на половину — монархическим и на половину демагогическим духом, церковь все более и более принимала форму политического организованного установления. Народ был устранен от выборов своего великого понтифекса, и назначение верховного епископа обратилось в привилегию небольшого числа высших священников, живших в Риме. Чтобы оградить избрание понтифекса от классовых движений в Риме, было установлено, что избрание не должно происходить непременно в Риме, — и что великий римский понтифекс может избираться, с соблюдением канонических правил, даже не полным числом кардиналов в каком угодно месте. Избираемый мог даже не принадлежать к римской церкви.
.
В то время кардиналы еще не носили пурпура, но постепенно стали делить с понтифексом его светскую власть, и еще более гордые, чем прежние сенаторы, предъявляли притязания на положение государей по рождению. И вот, в виду опасностей, которыми грозили церкви германские патриции и римская знать, понтифексы возложили все свои надежды на тех самых нормандцев-завоевателей (т. е. по географическим соображениям не иначе, как северян-французов из Нормандии), с которых еще не было снято ими даже отлучение от церкви.
.
Со времени своей победы над Львом IX эти «нормандцы» успели сделать много приобретений; под их властью находились почти вся Апулия и Калабрия. В 1058 году Ричард Аверсский отнял знаменитую Капую у Ландульфа, последнего ломбардского государя этого города, и вскоре затем Роберт Гюискар покорил крепкую Трою. И обе стороны, искавшие друг у друга поддержки, сблизились. В 1059 году Николай III созвал собор в Мельфи, и все завоевания, сделанные нормандцами, были признаны, за исключением Беневента, состоящими в их владении, как лены святого престола. Ричард был признан государем Капуи, Гюискар—графом и герцогом Апулии и Калабрии. Ему же была обещана и Сицилия на случай, если он отнимет ее у исламитов и греков. Как вассалы, нормандцы принесли присягу понтифексу и обязались ежегодно уплачивать дань. Они поклялись, что будут охранять владения церкви и поддерживать тех понтифексов, которые будут избраны по канонический установлениям лучшими кардиналами.
.
Таким образом избирательный декрет Николая II был поставлен под вооруженную защиту завоевателей южной Италии и признан прежде всего их государями, а римская знать, не колеблясь, перешла на сторону германского двора, раздраженного и избирательным декретом, и самовольной отдачей нормандцам земель в ленное владение. Интересы обеих сторон слились в общей борьбе с новым понтификатом, который в отличие от прежнего, до-монашеского, вскоре стал называться папством. И вот Рим на целые века разделился на партию императорскую и партию папскую, на гвельфов и гибеллинов, и их борьба между собою дала начало легендам о древней будто бы борьбе горациев, т. е. холмцев (баронов), и куриациев, т. е. церковников (от курия — церковное управление).
.
27 июля 1061 года Николай II умер во Флоренции, и крушение прежнего понтификата стало неизбежным. Враги реформы, тесно сплотившись, решили отомстить нормандцам за их поход, во время которого было разрушено несколько замков, принадлежащих знати, отменить избирательный декрет, и восстановить патрициат. Они отправили к юному кайзеру-цезарю знаки патрициата: зеленую хламиду, митру, кольцо и диадему.
.
Волнения, вызванные реформою понтификальной церкви, нигде не достигали таких размеров, как в Милане. Этот богатый, торговый город своим пышным блеском превосходил тогда все другие города, а в политическом отношении затмил на некоторое время даже и Рим. Настоящей социальной борьбы в Риме еще не было, между тем как в Милане уже создались и сильный класс горожан, и республиканский строй. Декреты, вводившие реформу, вызвали особенно большое негодование именно в миланской аристократии, где церковные места занимались знатью, и огромное большинство священников, как впрочем и везде при старом понтификате, имело жен. Но демократический класс народа, наоборот, горячо стоял за реформу брачного состояния духовенства, соединяя это с его демократизацией и, вероятно, с прекращением наследственной передачи храмов по женской линии, сохранившейся в России вплоть до половины XIX века, что, вероятно, и называлось симонией.
.
Ведь нельзя же не отметить, что самое название симония производится церковными авторами от Симона Волхва, двойника и тени Симона Петра во всех его похождениях, и я уже показывал в первом томе «Христа», что Симон Волхв и Симон Камень только две переплетшиеся впоследствии друг с другом апперцепции того же самого основателя римской церкви. Вероятно, римский понтификат и все остальные храмы закреплялись в то время за дочерьми прежних их служителей и беспорядки происходили тогда, когда не оказывалось у них дочерей, и приход продавался с аукциона или по протекции светских властелинов, как это и было до последнего времени на Востоке Европы.
.
Преемник Гериберта в Милане, Гвидон Велатский, занявший место архиепископа в 1045 году, ненавистный для партии реформистов, как императорская креатура, сосредоточил вокруг себя всех приверженцев старых порядков. Партия реформы, которой было дано название патаров, от слова «патер» — отец, или «папа» по-гречески, нашла своих руководителей в лице некоторых магнатов. Во главе народа стали один за другим братья Ландфульд и Эрлембальд, происходившие из знатной фамилии Котта. На ряду с ними, как проповедник, выступил также евангельский фанатик диакон Ариальд. Эти люди завязали с Гильдебрандом самые тесные сношения, благодаря чему и Милан, также как и Рим, распался на две партии, из которых одна держала сторону императора и прежнего женатого духовенства, другая настойчиво требовала самой строгой реформы.
.
Римские приверженцы реформы послали к германскому двору кардинала Стефана, но он не был принят при дворе и вернулся в Рим, не достигнув никаких результатов. Гильдебранд смело решил порвать все связи с германским двором, и 1 октября 1061 года созвал кардиналов, которыми, согласно новому избирательному закону, был избран в великие понтифексы Ансельм, епископ луккский, под именем Александра II и при помощи войска Ричарда капуанского. Проникнуть в Латеран Ансельму удалось, однако, только ночью, окольным путем, и после серьезной битвы со сторонниками императора. Германские же епископы и некоторые из ломбардцев, руководимые Вибертом, собрались в Базеле и здесь объявили десятилетнего кайзера-цезаря Генриха патрицием. Затем, признав декрет Николая II и избрание Александра II незаконными и отменив их, собор совместно с римскими делегатами 28 октября избрал великим понтифексом веронца Кадала, пармского епископа.
.
Так снова появились два враждебные друг другу понтифекса: один — в Риме, другой — по ту сторону Альп, готовый оружием изгнать своего противника из Латерана. И редко доводилось миру видеть зрелище, подобное предстоявшей борьбе, в которой противными сторонами были уже не партии, а две мировые силы: римская церковь и германско-римская империя — и два течения: старое, понтификальное (pontifici maximi), и новое, папальное (pappi). И, вот, тут то впервые выступает на серьезную историческую арену псевдо-классический Circus Maximus, как арена, вполне благоустроенная для религиозных совещаний в XI веке нашей эры.
.
«Этот древний театр, —говорит Грегоровиус, сам не замечая физической невозможности своего утверждения,— в котором устраивались тысячу лет назад (!) самые пышные римские игры, снова ожил в 1062 году». «Когда окруженный кардиналами и своими сторонниками, великий понтифекс Александр появился на гипподроме, толпа встретила его шумным негодованием, и ликующий Бенцо обратился к нему с громовой речью. Назвав Александра вероломным изменником цезарскому двору, которому он был обязан луккским епископством, наглым самозванцем, ворвавшимся в Рим с помощью нормандского оружия, Бенцо именем кайзера-цезаря потребовал от Александра, чтобы он оставил «престол Камня» и пал к ногам Генриха с мольбою о прощении. Речь Бенцо вызвала бурные одобрения толпы; а когда Александр ответил, что он подчинился избранию, сохраняя верность цезарю, в что отправит к нему посольство, раздались дикие негодующие вопли. Александр и его партия покинули собрание, а Бенцо, сопровождаемый своими сторонниками, вернулся «во дворец Октавиана».
На следующий день, он снова созвал императорскую партию и сам описывает это «заседание сената», как «пышное собрание». Он приводит (совершенно в духе Тита Ливия) речи некоторых из присутствовавших на заседании, называя их отцами (patres).
.
Они занимали места соответственно своему рангу. Магистр Николай изложил, каким способом Гильдебранд возвел Ансельма в сан понтифекса; затем из Капитолия было отправлено к стороннику старого культа Кадалу посольство, которое должно было предложить ему немедленно же занять понтификальный престол. Сам Бенцо остался в Риме, чтобы не утратить влияния на римлян, которые, по его словам, были более изменчивы, чем Протей.
.
Кадал, или Гонорий II, направился в Рим, и, достигнув его, западно-европейские староверы расположились лагерем на Monte Mario. Когда переговоры, которые вел уполномоченный новатора Александра, Лев-де-Бенедикто, не привели ни к каким результатам, новаторы напали на своих противников. Битва была жестокой и кровавой; староверу Кадалу удалось одержать победу, и 14 апреля он проник в Леонину. На Нероновом (т. е. по значению просто: Черном) поле лежали сотни убитых; много римлян потонуло в реке. В городе раздавались стенания, а победители ликовали, поздравляя себя с победой.
.
Но вдруг через пять дней после того было получено известие, что защитник обновленцев Готфрид выступил в поход. Встревоженный этою вестью, Кадал покинул «Черное поле», переправился через Тибр у замка Flaminium и стал лагерем у Тускула. Готфрид подошел к Мильвийскому мосту и потребовал, чтобы противники заключили перемирие. Он продиктовал им договор, в силу которого оба понтифекса должны были вернуться в свои епископства, а Готфрид — отправиться к германскому двору, которому, по договору, предстояло решить спор между старой и новой церковью. Партия Гильдебранда одержала там полную победу; герцогу Готфриду дан был сан имперского посла в Риме и было поручено сопровождать обновленческого понтифекса Александра II из Лукки обратно в Рим. В январе 1063 года соединенные войска Готфрида и нормандцев заняли Рим, Сабину и Кампаныо. Графские замки за приверженность к старой, умирающей, по все еще не мертвой римской церкви, были частью осаждены, частью разрушены ими. Но тем не менее эти войска не были достаточно сильны для того, чтобы изгнать из Иоаннополиса и Леонины сторонников светской жизни духовенства, и Александру II приходилось довольствоваться обладанием Рима без его пригородов и, оставаясь в Латеране, чувствовать себя в постоянной опасности.
.
Хотя германцы отказались от старовера Кадала, но римляне по-прежнему стояли за него и настойчиво просили императрицу вернуть им «их понтифекса Гонория».
.
В 1063 году между латинскими мертвой и живой церквями снова возгорелась гражданская война. Оба понтифекса — один в Латеране, другой в замке св. Ангела, — служили мессы, издавали буллы и декреты и предавали друг друга анафеме. Старовер Кадал, которого обновленцы называли «разоритель церкви, нарушитель апостольского благочестия, враг человечества, корень греха, вестник диавола, апостол антихриста, стрела, пущенная с лука сатаны, жезл Ассура,4 губитель всякой непорочности, навоз своего века, пища ада, гнусный пресмыкающийся червь»,— сидел в «мавзолее Адриана», а обновленец Александр, или Азинандр, т. е. человек-осел, как называли его приверженцы умирающей церкви, принимал у себя в Латеране «новоиспеченных» патеров, издавал декреты против брачной жизни духовенства и разводил повсюду «крапиву и змей», — как говорили староверы.
.
4 Я напоминаю читателям мой вывод, что библейский Ассур означает Германию (см. «Христос», кн. II).
Я привожу подлинные выражения из писем Дамиани к Ганно (Ep. VI, lib. III) и к королю (Ep. III, lib. VIII) о Кадале:
.
Serpens lubricus. coluber torluosus, slercus hominum, latrina criminum, sentina vitioium, aborainatio coeli naufragium castitatis etc. etc. («Гнусный змей, извивающаяся гадюка, человеческое г-вно, отхожее место преступлений, клоака пороков, ужас неба, кораблекрушение непорочности») и т. д. и т. д.
А Бенцо говорит об Александре хорошими классическими стихами:
.
Sed prandelli Asinander, asinus haereticus
Congregavit patarians ex viis et sepibus,
Et replevit totam terrain urticis et vepribus.
(На пирушку Азинандер, еретический осел,
По дорогам и заборам собирал своих «отцов»,
И крапивой и змеями переполнил он весь мир.)
Между тем вновь прибывший отряд норманцев-новаторов осадил Porta Appia и базилику св. Павла. Защитник «мертвой церкви» Бенцо написал от имени римлян Генриху и Альберту жалостные письма, в которых напоминал им о славных римских походах их предков Оттона, Конрада и Генриха. «Апостолы Петр и Павел, — писал он, — первый крестом, второй мечем, отняли у язычников Рим, эту твердыню вашей Римской империи, и отдали его грекам, галлам, затем лангобардам и, наконец, на вечные времена вам, германцам. Но вы, государственные советники германской империи, вместо того, чтобы, подобно отцам вашим, держать в своей власти Италию, уступили ее нормандцам, и у вас, германцев, сложилась даже такая странная молитва:
.
Ab omni bono libera nos Domine,
Ab arce imperii libera nos Domine
Ab Apulia et Calabria libera nos Domine,
A Benevente Capua libera nos Domine, etc.
(От всего хорошего, Господи, избавь нас.
От Твердыни империи избавь нас,
От Апулии и Калабрии избавь нас,
От Беневента и Капуи избавь нас.
От Салерно и АмальФИ избавь нас,
От Неаполя и Кампании избавь нас,
От Прекрасной Сицилии избавь нас,
От Корсики и Сардин избавь нас.)
Вестшш, доставивший это письмо, привез в ответ одно пустое обещание.
.
Протомившись больше года в «мавзолее Адриана» и в заключение еще ограбленный своим защитником Ченчием, старовер Кадал бежал оттуда. 31 мая 1064 года он был низложен, а обновленец Александр II объявлен законным понтифексом.
.
Цель «живой церкви» была достигнута. С признанием Александра II слабые попытки германского регентства удержать за собою патрициат окончились неудачей.
.
Воспрещение духовенству брачного сожительства, которое таким образом было введено на Западе лишь в XI веке нашей эры и только апокрифировано на средние века, явилось для христианского мира настоящим социальным переворотом. «Многочисленное духовенство. — говорит Грегоровиус (кн. 7, гл. IV), — с упразднением его общественно-гражданской связи отрывалось от общечеловеческой почвы и преобразовывалось в воинство, состоявшее из монахов. Римские великий понтифекс — отныне монах — провозглашал анафему епископам и священникам, оказывавшим ему сопротивление, и мало-по-малу они сдавались».
.
Это был как раз тот период, когда на Западе, по нашим вычислениям (см. т. I), уже распространились демагогические Евангелия Матвея и Луки. Такой кипучей жизни в Латеране, как наступила теперь, еще никогда там не было. «В папский» дворец являлись послы от всего христианского мира. Епископы и государи, и люди, пользовавшиеся большою известностью и занимавшие высокое положение, спешили сюда, чтобы принять участие в соборах. Клерикальный Рим был поднят до степени всемирного города, а военное могущество его, несмотря на такую славу, все-таки было равно нулю, так как ничем иным оно никогда и не могло быть по его географическому положению и почвенным условиям его окрестностей.
.
С этого времени римская знать уже не дерзала добиваться понтификата, быстро преобразовывавшегося в папство. Кресцентии в тускуланские графы были усмирены. Готфрид и его жена охраняли обновленческий Рим с севера; нормандские вассалы служили оплотом ему с юга, и римские понтифексы, отныне монахи, приказали именовать себя по-гречески папами (πάππας), а подчиненных себе священников по-латыни патерами (pater), что в переводе значит одно и то же: отец.
.
Обновитель римского понтификата, Гильдебранд, мог без помехи преследовать свои планы. В 1067 году его честолюбие было удовлетворено появлением в Риме императрицы Агнессы в виде кающейся паломницы. Беседы с монахами на новые еще тогда опростительные темы евангельской «нагорной проповеди», впервые появившейся у евангелиста Матвея, нарушили душевный покой матери Генриха и она решила сменить свою корону на монашеский убор. Одетая в холщевое платье, с молитвенником в руках, императрица вступила в Рим, сидя на дрянной лошади, и пала ниц у гроба апостола Петра, обливаясь слезами. Благочестивый кардинал Дамиани, ободряя государыню евангельскими же утешениями, написал ей несколько посланий, сохранившихся и до настоящего времени. В них он воспроизводит перед Агнессой трагические образцы императоров, которые своею преходящей властью и ужасной кончиной как бы свидетельствуют о непостоянстве всякого земного величия, и затем напоминает ей ее собственного мужа, который сошел в могилу, будучи еще в цвете лет.
.
В это же самое время и в Милане сильно разгорелась борьба за введение безбрачия духовенства. «Могущественный Эрлембальд Котт, —говорит тот же Грегоровиус (кн. II, гл. IV),— один из самых выдающихся людей своего времени, чувствовал непримиримую ненависть к староверским женолюбивым священникам, «опозорившим его брачное ложе». Совершив паломничество в палестинский Иерусалим, он сначала хотел принять монашеский сан, но затем решил послужить обновленческой церкви с оружием в руках. Он объявил себя синьором Милана и, удерживая его под своей властью несколько лет, продолжал вести непримиримую борьбу со староверческой знатью и ее легкобрачным духовенством и, конечно, не без причин.
.
Будучи в дружественных отношениях с Александром II, который был также миланцем, Эрлембальд и Ариальд постоянно ездили в Рим для того, чтобы условиться в общем плане действий. В 1066 году обновленческий понтифекс Александр II принял Эрлембальда в заседании всей констистории в Риме и, провозгласив его «рыцарем церкви», вручил ему белое знамя с красным крестом.
.
Борьба за реформу старо-понтификальной церкви, происходившая в правление Александра II, сопровождалась крайнею тревогой: «Со времени иконоборства христианская церковь, —говорит Грегоровиус [VII, 44),— не переживала такой бурной эпохи. Александр II был в постоянных разъездах, в особенности часто он посещал Тоскану и затем свое прежнее епископство Лукку, от которого, для доходов, он не отказался и тогда, когда вступил на понтификальный престол. Хотя партия староверов-нобилей была усмирена, тем не менее спокойствие Рима не было еще обеспечено, и потому обновленец Александр охотно уезжал из него каждый раз, как только была к тому возможность.
.
Светская власть реформаторов была еще ограничена до крайности. По отношению к графам Кампаньи они были совершенно бессильны. При каролингах римские великие понтифексы имели своих ректоров, консулов и герцогов и назначали их в качестве судей, военачальников и фискальных чиновников в самые отдаленные города и даже в Пентаполис и Романью. А теперь при реформе они не имели еще никакой власти даже в местностях, граничивших в Римом. Церковное государство времен каролингов распалось; графы, бывшие некогда чиновниками культа и его арендаторами, теперь считали города своею наследственною собственностью и назначали в них своих виконтов. То, что еще сохранялось от старого церковного государства, как то: Лациум, часть Сабины и римская Тусция, принадлежало церкви только по имени, а в действительности все эти провинции распадались на множество отдельных, небольших баронств.
.
В самом Риме знатные фамилии так же не признавали светской власти реформированного духовенства. Муниципальная и судебная власть, в их обычных формах, были в ведении знати или сената. Должность префекта получила такое важное значение, какого прежде она никогда не имела, нобили горячо оспаривали ее друг у друга и замещение ее обыкновенно сопровождалось большими беспорядками в Риме.
.
Римлянин Ченчи продолжал вести борьбу с реформаторами старинного семейного быта духовенства даже и после низложения Кадала. Не добившись префектуры, он построил башню у моста Адриана и, преградив ею доступ в город, приставил к ней сторожей, которые взимали со всех проходивших по монете. Из этого хорошо видно, что власть обновленцев в Риме была еще ничтожной.
.
Гильдебранд употреблял все усилия к тому, чтобы передать префектуру города в руки сторонника реформы, и он наметил агитатором некоего Цинги, который, по словам староверов, был подобием дьявола, а по словам новаторов — был святой. Цинги публично произносил в базилике «св. Камня» пламенные евангельские проповеди, призывая людей к покаянию. И все это пока уживалось: и старовер Ченчи, который, владея своею башней у моста Адриана, собирал подати с идущих в реформированный и храм, и Цинти, который в базилике св. Петра призывал богатых к раздаче своего имущества бедным. И в это же время, как всегда в критические моральные моменты истории, в Италии выдвинулись в защиту Христа замечательные женщины. Мы уже отметила появление здесь, в более ранние века, Феодоры и Маруси, Берты и Ирменгарды, которые, стоя во главе партий, участвовали в решении моральных судеб Италии и Рима. И вот в середине XI века снова появляются женщины, имевшие огромное влияние на ход событий своего времени. Наряду с Беатрисой и Матильдой, уже давно обратила на себя общее внимание своим энтузиазмом и могуществом Адельгейда, маркграфиня Сузы в Пьемонта.

75

ГЛАВА III.
ГРИГОРИЙ ГИЛЬДЕБРАНД. РЕАЛЬНОЕ НАЧАЛО ПАПСТВА В РИМЕ.

.

Обновленец Александр II умер 21 апреля 1073 года, и его преемником был Гильдебранд, деятельность которого, как мы видели, протекала на рубеже двух различных западно-церковных эпох. Одна из них уже кончалась, другая еще только что начиналась; исчезал римский полу-библейский, полу-языческий, по-видимому, даже полигамический понтификат и началось современное римское монашеское папство, базирующееся исключительно на Евангелиях и на Апокалипсисе, как страшной их опоре.
.
22 апреля, когда тело умершего Александра еще не было погребено и оставалось в Латеране, раздались громкие крики, требовавшие избрания великим понтифексом обновленца Гильдебранда, и затем торжествующие кардиналы, сопровождаемые ликующим народом, отвели его в церковь «св. Камня». Кардиналы объявили составленный заранее, при участии Беатрисы Тосканской, избирательный декрет, и народ, стоявший густыми толпами, присоединился к восхвалениям, которые воздавались достоинствам новоизбранного преобразователя церкви. Но он благоразумно отсрочил свое посвящение до того времени, когда увидел, что утверждение его императором состоялось. И вот, 29 июня, в день «апостола-Камня», Гильдебранд под именем Григория VII был посвящен в понтификальный сан в присутствии имперского канцлера Италии, маркграфини Беатрисы и императрицы Агнессы.
http://s8.uploads.ru/nGqpy.jpg
Рис.110. Григорий Гильдебранд, основатель папства и монашеского духовенства в Риме.
.

Последствия введения безбрачия духовенства (а по нашим выводам, и первого торжества евангелизма над библизмом) сейчас же обнаружились.
.
Едва вступив на понтификальный престол, Григорий уже смутил королей своим замыслом создать всемирное господство Рима. Он —как я уже не раз говорил— первый из великих римских понтифексов приказал именовать себя и своих преемников по-гречески папами, а подчиненное духовенство по-латыни патерами. т. е. в обоих случаях — отцами... С него —повторяю— начинается папство в Риме, а до него был только понтификат, и он же первый задумал крестовый поход для освобождения воображаемого в Палестине Иерусалима. К этому же времени, можно думать, распространились впервые на Западе латинские переводы Евангелий Матвея и Луки.
.
Его высокомерное отношение к царям вытекало, очевидно, из новой тогда еще мысли, что Христос есть уже владыка мира и что эта прерогатива перешла на римского верховного первосвященника, как на наместника Христа. Но у него не хватило бы смелости провозгласить эту мысль, если бы его не побуждали к тому возникшие только тогда, а не за тысячу лет ранее, мистические представления о христианской церкви и если бы этому не содействовала тогдашняя сейсмическая неспокойность западной Европы и неурядица общественных соотношений. Завоеватели, желая придать захваченной им добыче законную форму обладания, присягали наместнику Христа, как вассалы, и получали отпущение своего греха. Претенденты на корону, озабоченные тем, чтобы обеспечить ее за собою, объявляли свои государства ленным владением папы. Короли, как грешники, так и праведники, одинаково уделяли римской церкви ежегодную лепту с имущества своих народов, не спрашивая на то их согласия, и этот благочестивый дар Латеран превращал в обязательную дань.
.
Римская церковь присвоила себе тогда множество прав и некоторые из них были очень курьезны. Так обновленец папа Григорий VII считал себя государем России, потому что беглый новгородский князь посетил гробницу св. Петра и объявил свою страну ленным владением апостола. Он считал себя государем Венгрии, так как Генрих III принес в дар базилике св. Петра государственное копье и корону этой страны, когда покорил ее. Вступив на понтификальный престол, Григорий VII немедленно же послал кардинала Гуго в Испанию, чтобы добиться в ней признания суверенитета римской церкви, так как государство это будто бы издавна принадлежало св. Петру. Такие же требования он предъявлял Корсике, Сардинии, Далмации, Кроации, Польше, Скандинавии и Англии, совершенно серьезно считая все эти страны собственностью св. Петра.
.
Но такие притязания были бы совершенно невероятными, если бы они не вытекали из возникшего только тогда, а не 1000 лет лежавшего без применения, евангельского религиозного учения о церкви, и этому же представлению соответствует и идея крестовых походов. Григорий предположил сначала изгнать из Италии нормандцев, греков и мавров (сарацин), затем, освободив Византию от мусульман, подчинить ее римской церкви и, наконец, водрузить в палестинском Иерусалиме крест, так как место действия евангельского Христа было перенесено уже на греческий Восток, откуда пришли Евангелия. Об этом он писал государям Италии, Вильгельму Бургундскому и еще в декабре 1074 г. Генриху, которому он высказывал, что готов сам вести войско в крестовый доход и в таком случае возложить на него защиту римской церкви и гроба господня в палестинском Эль-Кудсе, теперь уже считаемом всеми за библейский Иерусалим.
.
«Изумительна, —восклицает Грегоровпус (вн. VII, гл. I),— фантастичность этого плана и не менее странно то, что он явился в такое время!» И его изумление совершенно неизбежно с обычной точки зрения, относящей возникновение евангельского христианства за 1 000 лет до начала крестовых походов. А с точки зрения нашей хронологии, иначе не могло и быть: идеология Евангелий была тогда еще свежа и нова, а потому и сильна, как демагогическое средство.
.
Но грандиозные замысел Григория VII при нем ничем не окончился. Правда, было собрано войско в 50 000 человек, частью в Италии, частью по ту сторону Альп, по уже вскоре ревностными его помощниками остались только две тосканские графини, мать и дочь, даже просто одна дочь. Воспитанная своею набожною матерью на Евангелиях, графиня Матильда вскоре осталась единственным знатным другом Григория и гением-хранителем обновленческой церковной иерархии. В то время ей было только 28 лет, ее муж постоянно отсутствовал, и не разделял ее сантиментального восторга перед новыми религиозными книгами и она отдала воображаемому их защитнику Григорию свое женское сердце, веря во все его действия, как в идеал. Детей у нее не было, и это обстоятельство объясняет многое. Если бы она была обыкновенной монахиней-мечтательницей, вроде Марцеллы или Схоластики того века, она прославилась бы, может быть, разве только своею дружбою с таким человеком, как Григорий. Но она была прирожденной правительницей, и свое служение евангельским идеям она торжественно начала с участия в соборе 1074 года, на который съехалось множество епископов и государей. Григорий подтвердил все декреты своих предшественников, относившиеся к реформе понтификата, и затем без всякой пощады объявил низложенными всех тех духовных пастырей, которые продолжали вести брачную жизнь, В своих посланиях к епископам Запада он требовал от них безусловного подчинения постановлениям собора. Как Лев Исаврянин задумал когда-то эдиктом очистить восточную церковь от идолопоклонства, так Григорий решил теперь окончательно изгнать из западной церкви тех ее служителей, образ жизни которых противоречил новым (и, конечно, не существовавшим уже 1 000 лет до того времени) представлениям о христианской церкви.
.
И это решение вызвало в западно-христианском мире такое же глубокое волнение, каким был охвачен Восток во времена иконоборства.
.
Последствием такого насильственного переворота была ожесточенная борьба, длившаяся целых 50 лет между сторонниками старой и новой церкви на Западе Европы. И в самом Риме Григорий встретил большое сопротивление. В противность соборному постановлению, почти все множество римских духовных лиц продолжало по-прежнему жить в брачном или взамен его во внебрачном сожительстве. Никому не казалось странным, —говорит историк города Рима— что их дети и племянники богатели за счет церковного достояния и наследовали бенефиции своих отцов. Один из летописцев, описавший сцены происходившие в стенах базилики св. Петра, дает нам понятие о том, что представляли собою в то время римские храмы. В этой базилике имелось 60 духовных охранителей (mansionarii). Они были все женатые, светские люди. Одетые кардиналами, они днем служили обедню и принимали приношения, а когда наступала ночь они устраивали в базилике оргии со своими прихожанками. Служба за неделю в базилике св. Петра была распределена между кардиналами церквей: Св. Марии, Хридогона, Цецилии, Анастасии, Сильвестра, Лоренцо и Дамазо, Марка и Мартина. Порядок пользования всем тем, что приносилось на алтарь св. Петра, был установлен понтиФпкальными предписаниями и эти приношения, в особенности на Пасхе, достигали больших размеров, так что даже и короли могли завидовать таким доходам священников.
.
Все низложенные теперь священники, их родственники и клиенты глубоко возненавидели Григория и примкнули к городской знати, враждовавшей с его предшественником.
.
Нетрудно было предвидеть, что последует разрыв также и между королем и Григорием. Юный Генрих, правда, обещал Григорию подчиниться декретам, которыми вводилась реформа, но это обещание было вынужденным. Ничуть не стесняясь, Генрих по-прежнему продавал церковные места, и большинство священников в империи имело жен. Одна мысль заставить прелатов, которые жали, как князья, и несколько тысяч других духовных лиц в империи сделаться монахами, подчиняясь безбрачным постановлениям собора, должна была казаться дерзостью, и, вот, когда после этого собора легаты Григория, в сопровождении императрицы-матери, явились в Германию, всю страну охватило невообразимое волнение. Общественное мнение соглашалось уничтожить покупку церковных должностей, и епископы ничем не могли оправдать симонию; но было достаточно оснований к тому, чтобы бороться с воспрещением брачной жизни. Melius est nubere quam uri —говорили среднеевропейские епископы, и прибавляли, что папа consuetum cursum naturae negaret, fornicationi frena laxaret (Lambert, Annal. Anno 1074). Так отрицательно смотрели на монашество даже в XI веке, а нам говорят, что оно процветало у христиан во все средние века! И все же в этой трагической борьбе из-за брачного института, определившей ход многих исторических событий Западной Европы, побежденной оказалась, под непосредственным действием Евангелия Матвея, естественная сторона человеческого существования, а победителем — суровый монашеский аскетизм, да и самый декрет о безбрачии был, вероятно, связан с распространением среди тогдашнего духовенства и мирян венерических заболеваний, иначе трудно объяснить и оправдать такое нововведение.
.
Германия, Франция и Италия распались на партии, страстно враждовавшие между собою. Одни стояли за безбрачие, другие были против него.
.
И интересно, что в это же самое время стала запрещаться и полигамия у европейских евреев, которые ранее того времени своему семейному быту ничем не отличались от исламитов-магометан, да и по религиозной идеологии были почти одинаковы с ними. Коран является лишь зародышем пятикнижия и псалмов, самостоятельны в Библии только пророческие книги. А первое запрещение евреям полигамии под страхом анафемы приписывается учителю Гершому Меор ха-Гола, проведшему его на Майнцком соборе в начале XI века, хотя многоженство, по еврейским авторам прорывалось у знатных и в XIII веке, как исключение.
.
Видя невозможность придти к соглашению, Григорий на втором своем соборе, в конце февраля 1075 года объявил светскую власть лишенной права инвеституры в отношении духовенства. Отныне никто из епископов и аббатов не должен был принимать от королей, императоров, герцогов и графов кольцо и посох. Таким постановлением был сделан вызов всей светской власти, феодальная связь между светскими и духовными лицами, бывшая государственно-правовою, должна была теперь порваться сразу. Духовенству предстояло быть совершенно исключенным из феодальной системы, но Григорий хотел это сделать с сохранением за церковью всех дарованных ей имуществ. Прежние священники были светскими людьми; одеяние их не отличалось от одежд герцогов и графов, семейное положение было одинаково, государственные права, обязанности и потребности были одни и те же и у тех, и у других, и потому Григорий VII, делая церковь совершенно независимой от государства, хотел в то же время сохранить за нею вое ее обширные владения. Он хотел обеспечить ей светскую власть над обширными землями во всех странах, освободив ее в то же время от вассальной зависимости по отношению к короне, и таким образом из половины Европы создать римское церковное государство. Момент, выбранный для лишения короля права инвеституры, был, по-видимому, благоприятен, так как Генриха жестоко теснили саксы. Но победа, одержанная им в июпе 1075 года при Унструге, развязала ему руки, и он почувствовал себя впервые цезарем.
.
Он продолжал, как и прежде, продавать церковные места, и приблизил к своему двору отлученных от церкви церковников. Это обстоятельство и послужило Григорию к тому, чтобы сделать решительное нападение на него. Римские легаты объявили кайзеру, что он должен покаяться в своих грехах, а если не исполнит этого, то будет отлучен от церкви. Приказав прогнать их с позором, Генрих созвал свой собор в Вормсе и германские епископы 24 января объявили Григория низложенным. Кайзер написал ему:
.
«Генрих, цезарь не захватом, а божьей милостью, Гильдебранду, не папе, а вероломному монаху».
«Ты, сеятель раздора, рассылающий не благословения, а проклятия служителям церкви! Архиепископов, епископов и священников, ты попираешь ногами, как рабов, у которых нет своей воли. Ты считаешь всех их невежественными и себя одного знающим. Из благоговения к апостольскому престолу, мы терпели все это, но ты принял благоговение за трусость. Ты восстал даже против цезарьской власти, которая дарована нам богом, и грозишь отнять ее от нас, как будто власть и государство не в господних руках, а в твоих. Христос призвал нас на царство, а тебя на папство — не призывал. Ты достиг его хитростью и обманом. Позоря свою монашескую рясу, ты деньгами приобретаешь расположение людей, а расположением их — покупаешь оружие, и оружием — захватываешь престол мира. Но, заняв этот престол, ты нарушаешь мир, так как вооружаешь подданных против правительства и проповедуешь измену епископам. Они призваны богом, а ты даешь власть даже мирянам низлагать и осуждать их. Меня, неповинного цезаря, которого судит только бог, ты хочешь низложить, тогда как даже Юлиана Богоотступника епископы предоставили судить единому богу. Не сказал ли Петр, истинный папа: «бойтесь бога, почитайте царя»? Но ты бога не боишься, а потому и меня, его ставленника, не почитаешь. Апостол Павел провозглашает тебе анафему. Решением всех наших епископов тебе произнесен приговор, и он гласит: оставь апостольский престол, которым ты завладел противозаконно, и пусть другой займет его, — тот кто не будет совершать насилия над религией и преподаст истинное учение Петра. Я Генрих, божией милостью, цезарь, вместе со всеми нашими епископами взываю к тебе: удалась, удались !»
Доставить в Рим это постановление собора было поручено Роланду, одному из пармских священников. 22 февраля в Латеранской базилике был назначен новый понтификальный собор, и за день перед тем явился посол. Как только заседание было открыто обычным церковным пением, Роланд выступил вперед и, обратившись к папе, объявил:
.
— Цезарь, мой государь, и все епископы по ту сторону гор повелевают тебе немедленно сойти с престола, которым ты противозаконно овладел, потому что без согласия их и императора никто не должен занимать этот престол. Вас же, братья (и говоривший обратился к присутствующему духовенству), я приглашаю явиться в Троицын день к цезарю. Он назначит вам папу, потому что тот, который сидит здесь, не папа, а хищный волк.
.
Крики негодования были ответом на эти слова. Все присутствовавшие на собрании поднялись со своих мест, кардинал города Порто объявил, что посол должен быть арестован, и префект Рима уже бросился на Роланда с мечом, но Григорий не допустил собрание совершить убийство посла.
.
Когда спокойствие было восстановлено, ломбардские и германские епископы, подписавшие такие декреты в Вормсе и Пиаченце, и сам кайзер были отлучены от церкви.
.
И это отлучение, на которое первый римский папа осудил, могущественного христианского монарха, прогремело но всему миру, как оглушительный удар грома. Теперь все христиане запада Европы уже верили, что власть благословлять и проклинать действительно принадлежит главе римской церкви и что последствия от проклятия для проклятого будут ужасны.
.
По словам летописца того времени, Римская империя была потрясена вся до основания этою вестью. Борьба цезаря с папой была тогда как бы борьбой простого человека с волшебником. Вот некоторые из 27 тезисов, включенных в регистры Григория, хотя подлинность их и считается светскими историками сомнительной.
.
«Римская церковь установлена самим богом. Одному папе принадлежит право издавать новые законы, учреждать новые христианские общины и низлагать епископов помимо соборных постановлений. Он один имеет право распоряжаться знаками императорского достоинства, у него одного государи лобызают ногу. Только его имя провозглашается во всех церквах, это имя едино во всем мире. Он обладает правом низлагать императоров, он может освобождать подданных от присяги, данной ими верховной власти, если эта власть нарушает справедливость. Помимо его одобрения, ни одна запись, ни одна книга не считаются каноническими. Его решение непререкаемо, он не подлежит ничьему суду. Римская церковь была всегда непогрешима и останется непогрешимой во веки веков, как свидетельствует св. Писание. Когда совершается посвящение римского папы, согласное с каноническими правилами, он приобретает святость через заслуги «в. Петра. Только тот истинный католик, кто во всем согласуется с римской церковью».
Духовенству, знати и народу Германии дано было понять, что они могут избрать другого короля, который получит апостольское благословение, если папа найдет его достойным. И вот две трети Германии, начитавшись Евангелия и Апокалипсиса, стали на сторону Рима. Могущественные враги Генриха и во главе их Вельф баварский (от которого произошло название сторонников папской курии гвельфами), Рудольф швабский и Бертольд каринтийский не приняли его приглашения прибыть в Вормс, и в октябре съехались на сейм в Трибуре, где присутствовали и папские легаты. Сейм объявил, что папа имел право объявить свой приговор, и этим решением за папой была признана верховная судебная власть над империей. Сейм объявил Генриха низложенным, если с него не будет снято отлучение до 2 февраля 1077 года. Испуганный Генрих поехал в Италию, где ломбардцы-староверы встретили его по недоразумению шумными ликованиями. Они думали, что он прибыл в Италию для того, чтобы сбросить обновленца Григория, «врага человечества», с понтификального престола. К нему явились толпы вассалов-староверов из многих городов, лежащих частью к северу от реки По, частью к югу от нее. Сам папа Григорий, остановившийся на время в Мантуе, до того перепутался, что бежал в Каноссу, укрепленный замок графини Матильды, и заперся в нем. Графы и епископы, державшиеся староверия, уговаривали Генриха идти на Рим, но в душе короля боролись друг с другом и гордость, и суеверие, и он оставался в нерешительности. Затем, поддавшись развившейся теперь по всюду мистике, он оттолкнул от себя ломбардцев в поехал к папе в Каноссу. Там, за тройным рядом стен, под охраной владелицы замка сидел монах, предавший его анафеме, и сюда же, чтобы вымолить у него прощение, каждый день прибывало отлученные им германские епископы-староверы.
.
Генрих вступил в переговоры с реформатором церкви через графиню Матильду и графиню Адельгейду, свою жену. В течение трех дней стоял он перед внутренними воротами замка, умоляя отворить их ему. Наконец, Григорий снял с него церковное отлучение, но все же лишил его кайзерской власти. Генрих должен был отдать свою корону папе, и оставаться частным человеком до тех пор, пока над ним не состоится суд на новом соборе, и, в случае нового избрания, он должен был дать присягу в том, что будет всегда повиноваться воле папы.
.
Так переменялись времена благодаря влиянию Евангелий! Когда-то Оттон I растрогался и плакал при виде несчастного римского понтифекса, простиравшего к нему руки и молившего о помощи, а теперь новый понтифекс-папа Григорий также был растроган, когда увидел, что в его ногам пал с рыданиями римско-германский цезарь, верховный властитель Запада.
.
— «Если я, — сказал Григорий,— принимая в храме причастный хлеб, — повинен в том, в чем меня обвиняют, пусть немедленно постигнет меня смерть, как только я приму это».
И, приняв при восторженных кликах фанатизированной толпы, одну половину причастного хлеба, он передал другую половину кайзеру, призывая его сделать то же.
.
Но Генрих отступил перед ужасным для него испытанием. Покинув замок, он направился в Ломбардию, но был встречен здесь уже гробовым молчанием. Ломбардцы староверы, еще не распустившие своих войск, отнеслись к нему с презрением, графы и епископы избегали встречи с ним или обходилось холодно, города, в которых республиканский дух был уже силен, отказывали королю в приюте, или с большою неохотой разрешали ему остановиться только за стенами. Северную Италию охватило недовольство и под этими влияниями в душу Генриха закралась сомнения относительно всемогущества папы. И вот, он объявил ломбардцам, что добивался снятия с него церковного отлучения только для того, чтоб получить свободу и отомстить за себя. Он поспешил в Германию, чтобы начать борьбу за свою корону. А Григорию, оставшемуся в замке Матильды, стали угрожать староверы ломбардцы, с которыми Генрих примирился. Благодаря привилегиям, которые были дарованы Генрихом этим городам, независимость их значительно возросла. Великий понтифекс, теперь папа, охваченный властолюбием, казался для Италии более опасным, чем обессиленный кайзер с его суверенитетом. Все ломбардские города и вся Романья примкнули к знамени Генриха; они преградили Григорию проход через Альпы, взяли в плен его легатов и затем решили, созвав и Ронкалье сейм, вновь подтвердить постановления пьяченцского собрания и объявить реформатора церкви низложенным. Только войска энтузиастки Матильды спасли его от вооруженного нападения. Вернувшись в Рим, Григорий понял, что положение, в котором он очутился, было почти безвыходно, и что борьба с германской империей за самодержавие обновленной христианской церкви, которую он надеялся в короткое время привести к концу, только что начиналась.
.
В марте 1080 года в Риме был созван новый обновленческий Собор. На нем Григорий объявил Генриха снова лишенным германской и итальянской корон и проклял, как заклинатель, его оружие. Он торжественно признал обновленца Рудольфа цезарем и в заключение призвал апостолов Петра и Павла явить миру доказательство того, что им дана власть не только вязать и развязывать на небе, но что они точно также и на земле обладают властью раздавать и отнимать государства, княжества, графства и всякие другие владения.
.
Но отлучение от церкви, объявленное второй раз, не имело уже того действия, которое оно имело в первый. 31 мая в Майнце был созван староверческий собор из 19 епископов, сторонников Генриха, в они снова объявили папу низложенным. 25 июня 1080 года в Брисене состоялся еще новый, тоже староверческий, собор из многих итальянских епископов, и здесь, согласно желанию Генриха, папой был избран Виберт равеннский. Подобно тому как обновленческий папа боролся с кайзером, выставляя против него в Германии другого цезаря, так теперь и Генрих, в свою очередь, выдвинул против Григория антипапу. Римляне сначала боролись за папу-обновленца, но затем у них не стала охоты жертвовать собою для него. Один норманский монах того времени осыпает их за это целым градом упреков:
.
— «Ты погибаешь, Рим, — восклицает Гауфрид, — от своего презренного вероломства! Никому не внушаешь ты уважения. Ты готов каждому подставить свою спину под удары. Твое оружие притупилось, твои законы нарушены, ты полон лжи. Тебе присущи расточительность и скупость, ты не знаешь, что такое верность и благопристойность, язва симонии съедает тебя. Все в тебе продажно. Одного папы для тебя мало и ты хочешь двух, И если который-нибудь из них щедро одарит тебя, то ты прогоняешь другого; а если первый перестает быть щедрым, ты призываешь второго. Ты делаешь из одного папы угрозу другому и таким способом набиваешь себе мошну. Некогда ты был источником всех доблестей, а теперь ты скопище грязи. В тебе нет больше благородства! С клеймом бесстыдства на челе ты преследуешь одни только подлые корыстные цели».
Ускоренным маршем Генрих вернулся в Рим 21 марта 1084 года, и поместился вместе с антипапой в Латеране. Цезаря сопровождали его жена и несколько германских и итальянских епископов и нобилей.
.
Обновленец Григорий-Гильдебранд, готовый скорее умереть, чем унизить себя перед кайзером, оставался в замке св. Ангела, охраняемый только горстью решительных людей. Собрание епископов и римских сановников объявило его низложенным, и, исполнив все установленные формальности, провозгласило старовера Виберта папой под именем Климента III. Он был отведен в Латеран и посвящен ломбардскими епископами в сан великого понтифекса, а 31 марта, в первый день Пасхи, он возложил на Генриха и его жену императорские короны. В это же время римлянами была предоставлена новому императору и патрицианская власть.
.
Послы папы-обновленца без устали ездили в это время по Кампанье, разыскивая Роберта Гюискара, чтобы броситься к его ногам и умолять его придти возможно скорее с его исламитами на помощь к папе. Гюискар решил поспешить в нему на выручку, так как в случае падения папы Григория Генрих мог бы обратить свое оружие против него самого, образовав грозный союз всех его врагов. Он выступил в поход в начале мая, имея 6 000 всадников и 30 000 человек пехоты. Дезидерий уведомил палу об этом походе Гюискара, но в то же время сообщил о нем и императору.
.
Вступить в борьбу с самыми грозными воинами того времени Генрих не мог, так как войско его было невелико. Объявив, что государственные дела призывают его в Ломбардию, он вместе со староверческим великим понтифексом Климентом III 21 мая направился на север. А Гюискар, двигаясь ускоренным маршем, достиг Рима 24 мая,—всего через три дня после ухода Генриха. Римляне бросились было навстречу нормандцам, но тем удалось пробиться к мосту через Тибр, через Марсово поле, объятое пламенем, освободить папу из замка св. Ангела и проводить его в Латеран. Восстание римлян-староверов было подавлено среди потоков крови и пламени пожара, так как Роберт-Гюискар для своего спасения, приказал поджечь город. Сарацины1 гнали в свой лагерь толпы связанных римлян-староверов. Знатные женщины, мужчины, именовавшиеся сенаторами, дети и юноши, обреченные на рабство, выставлялись теперь в Риме на продажу также открыто, как скот. Некоторые, и в их числе префект города, назначенный императором, были уведены, как военнопленные, в Калабрию.2 Победители целыми днями предавались насилию, грабежу и убийству.
.
1 Сарацинами (saraceni) в средние века назывались все исламиты вообще. Здесь фигурируют, по-видимому, мавры-иберийцы (испанцы), иначе иберы, по другому произношению эверы, или евреи, откуда путем фонетической перестановки произошло слово арабы (ебр-ерб-араб), общее имя библейских богоборцев-многоженцев. Только в апокрифической географии Птолемея их родоначальника переселили в Мекку и в Медину.
2 Multa milia romanorum vendidit ut judaeos, quosdam vero captivos duxit usque Calabriam,—говорит сторонник Григория, Боницо, стр. 818.— Mulieres conjugatas et simplices vinctis post tergum manibus, violenter prius oppressas ad tabernacula adduci praecepit. (Много тысяч римлян, как иудеев, продал и увел пленными в Калабрию. Женщин замужних и незамужних побежденных, с руками за спиной, жестоко перед тем оскорбленных. велел увести в палатки. Vido, с. 20.)
Наконец, римляне-староверы, с веревками на шеях, явились к Гюискару и пали к его ногам, умоляя о пощаде, но он уже не имел возможности возместить им их потерь. А папа Григорий остался пассивным зрителем вызванных им бедствий. Ни у кого из современников его мы не находим указаний на то, чтобы он сделал какую-либо попытку спасти староверческий Рим от разграбления или выразил свое соболезнование его бедственному положению. Но что могло значить для него разрушение непослушного города по сравнению с идеей, в жертву которой он принес спокойствие всего мира? Падение старого Рима оплакивал, много лет спустя, чужеземный епископ, Гильдеберт Турский, посетивший город в 1106 году и, если этот новый «плачь Иеремии» подлинен, то уже в XII веке стали слагаться легенды о великом прошлом Рима.
.
«Ничто, —говорит Гильдеберт,— не может сравниться с тобою, Рим, даже теперь, когда ты превращен в развалины и по твоим остаткам можно судить, чем ты был в дни своего величия! Время разрушило твое пышное великолепие, императорские дворцы и храмы богов стоят, утопая в болотах. Твоя мощь миновала, и трепетавший перед нею грозный перс 3 оплакивает ее. Цари своим мечем, сенат мудрыми установлениями и сами небожители сделали тебя некогда главою мира. Цезарь (т. е. на деле Kaiser) злодейски решил владеть тобою безраздельно, не думая быть тебе отцом и другом. Ты следовал трем мудрым путям: побеждал врагов силою, боролся с преступлением законом, приобретал друзей поддержкой. Заботливые вожди (duces — герцоги) неусыпно сторожили тебя в твоей колыбели и помогали твоему росту. Триумфы консулов происходили в твоих недрах, судьба дарила тебя своею благосклонностью, художники отдавали тебе перлы своего творчества, весь мир осыпал тебя сокровищами. О горе! Охваченный воспоминаниями, я смотрю на твои развалины, город, и в глубоком волнении восклицаю: таков был Рим! Но ни время, ни пламя пожара, ни меч воина не могли лишить тебя всей твоей прежней красоты. И то, что остается, и то, что исчезло, велико. Одно не может быть уничтожено, другое — восстановлено. Пусть будут в распоряжении твоем и золото, и мрамор; пусть будут в тебе искусные мастера и помогут им боги (странное обращение в устах католического епископа, если творить его по образу и подобию патеров XVIII—XIX вв.), но, ничего подобного тебе и твоим развалинам уже не может быть создано. Творческая сила людей вложила некогда в Рим столько мощи, что он мог устоять даже против гнева богов (опять многобожие!) И их изображения здесь изумительно прекрасны, что не они на богов, а сами боги желают походить на них. Природа никогда не могла создать тех чарующих изображений богов, какие создал человек. Эти изображения живут, и в них поклоняются уже не самому божеству, а искусству создавшего его мастера. Счастливый город! О, если бы ты не был во власти твоих тиранов, если б властители твои не были презренными обманщиками!»4
3 Очевидно, речь идет об уже надвигавшихся турках, называвшихся тогда персами, или парфянами (по созвучию с греческим партенос — девица. (Они же дали повод к сказанию и о могучем дарфянском царстве, будто бы существовавшем за 250 лет до нашей эры.)
4 Вот начало элегии, приведенной у Beaugendr'а (Op. Hildebraodi col. 1334) и цитируемой Грегоровиусом (кн. VII, 6, прим. 30), начало которой привожу, как образчик классического слога XIII века:
Par tibi, Roma, nihil, cum sis prope tota ruina,
Quam magua fueris integra, fracta doces.
Longa tuos faslus aetas destruxit, et arces.
Caesaris et superum templa palude jacent.
(Нет ничего равного тебе, Рим, хотя ты весь в развалинах.
Сокрушенный ты нас учишь, как велик был в целости.
Продолжительное время уничтожило уже твои летописи и форты цезаря
ИI над храмами твоими лишь болота тянутся.)
Я обращаю особенное внимание на то, что всякий раз, когда в латинской литературе встречается, как здесь, слово цезарь, никак нельзя забывать, что так назывались в средние века и в эпоху гуманизма немецкие кайзеры-короли (Цезарь-кесарь-кайзер).
Так стала создаваться легенда, что не теперь сторонниками папы-реформатора, а в глубокой древности были разрушены статуи, которые были в Риме, и те его здания, от которых потом не оказалось никаких остатков в природе или остались один руины.
.
«При осаде базилики св. Павла, еще при Генрихе был, вероятно, разрушен древний портик, который шел к базилике от ворот», —гадает Грегоровиус (VII, 6). — Ватиканский портик, —говорит он,— был обращен в развалины при взятии Борго. Леонина была уничтожена пожаром, и при этом должна была пострадать и сама базилика св. Петра. В городе были опустошены Палатин и Капитолий; та же участь, которую потерпел Septizonium, самая красивая часть императорских дворцов, должна была постигнуть и другие укрепленные здания города. Но опустошения, которым подвергся город при Кадале и Генрихе, были незначительны по сравнению с теми, которые потерпел он от пожара произведенного нормандцами. Гюискар два раза поджигал город, — первый раз, когда проник в ворота Фламиния, и во второй раз, когда римляне перешли в нападение. Пожар опустошил Марсово поле, вероятно, вплоть до моста Адриана. В этой местности погибли остатки портиков и многие другие памятники. Уцелели только «мавзолей Августа» и «колонна Марка Аврелия». Квартал от Латерана до Колизея, густо заселенный тогда, был уничтожен огнем, и с той поры Латеранские ворота стали называться «обгорелыми». Древняя церковь Quatro Coronati, превратилась в груду золы; Латеран и многие церкви должны были пострадать и, вероятно, в значительной степени; Колизей, триумфальные арки и развалины Circus Maximus также едва ли могли остаться неповрежденными.5 Все летописцы, упоминающие об этой ужасной катастрофе, согласны в том, что пожаром была уничтожена значительная часть города. Писатель XV века (Blondus: «Historia Decad. II» (III. 204) утверждает, именно призванные обновленцем Григорием нормандцы были виновниками плачевного состояния, в котором Рим оказался после того времени. Некогда густо населенный Целий (округ Колизея) начал все более и более пустеть и та же судьба постигла Авентин, который еще при Отгоне III выделялся своим цветущим видом. В настоящее время на этих холмах царит безмолвие и лишь кое-где стоят одни старые церкви, да развалины».
5 Но Пандальфу Пизанскому (стр. 313) сгорел» округи circa Lateranum et Coliseum; по Ромуальду — от Латерана до замка св. Ангела; по Боницио — почти все округи; по ГоттФриду (Panteon) — часть Рима; Ландульф (Hist. Med. Ill,  33) говорит, что три четверти города сгорели; Бернольд и Видо повторяют то же.
Итак, во всем виноват папа-обновленец Григорий VII. Но же делись колонны и фундаменты староверческих храмов и дворцов, считаемых теперь за классические?
.
«Каменные глыбы, —говорит Грегоровиус,— и колонны увозились (!) из Рима в другие города. Если Гюискар и не воспользовался, как добычей, языческими статуями, то ценные украшения и колонны он легко мог взять и употребить на постройку собора св. Матвея в Салерно. Но скорее можно предполагать, что Гюискаром, как некогда Гензерихом, были увезены из Рима и настоящие художественные произведения».
Все это, конечно, возможно, но самым правдоподобным является здесь вывод, что античные руины Рима и обломки его статуй и суть остатки староверческого понтификального Рима, ликвидированного только Григорием VII с помощью «сарацинов» Гюискара. «Норманны, — говорит историк города Рима в средние (VII, VI), — освободили Григория VII, но те ужасные насилия, которые были совершены ими, обрекли его на вечное изгнание из этого города». Да ничего другого, конечно, и не оставалось для этого реформатора старинного римского культа с его легкобрачным, полубиблейским, полуязыческим, мессианским Духовенством. Политическая жизнь реформатора была окончена, когда Рим оказался превращенным в развалины. Правда, римляне обещали Григорию полное подчинение, но он не мог не понимать, что станет жертвою их мести, как только нормандцы и исламиты уйдут из Рима. Роберт Гюискар взял заложников у староверов, оставил в замке св. Ангела гарнизон и в июне, вместе с папой, выступил в Кампанью. Там Григорий Гильдебранд и умер 25 мая 1085 года в Салерно.
.
Резюмируя произведенный им переворот, Грегоровиус выносит ему такую эпитафию:
.
«Григорий впервые внес в церковь (вместе с монашеством духовенства) дух цезаризма. Эта, как ему казалось, совершенная система должна была соединить в себе все другие политические формы: демократическую, аристократическую и монархическую, но на деле вышло иное. Зависимость всего от воли отдельного лица и сосредоточение всей догматической власти в руках одной касты не могли не породить всего зла, к которому обыкновенно приводят произвол и деспотизм, и потому вполне понятно, что за системой, созданной Григорием VII, должна была последовать немецкая реформация».

76

ГЛАВА III.
В ЧЕМ ЗАКЛЮЧАЛИСЬ ПРИЧИНЫ УНИЧТОЖЕНИЯ БРАЧНОЙ ЖИЗНИ ДЛЯ СЛУЖИТЕЛЕЙ РИМСКО-КАТОЛИЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ?
.
Все это так, но почему же автор не прослеживает тех причин, которые должны были вызвать этот «дух монашества и цезаризма» в западно-европейской церкви именно в то время? Ведь, если бы сам Григорий Гильдебранд не был выразителем уже назревших потребностей в самом тогдашнем обществе, то единственным результатом его повеления о немедленном прекращении женатыми до того времени западно-европейскими священниками их супружеской жизни было бы лишь то, что их жены выцарапали бы реформатору глаза, а мужья засадили бы его в сумасшедший дом. Значит были какие-то существенные причины, не только позволявшие Григорию Гильдебранду сделать такой смелый шаг, но и довести до осуществления такую идею, котоая не только не вызывалась естественными потребностями человека, но прямо была противоестественной. Нельзя же в самом деле объяснить это только тем, что сам апостол Петр, предполагаемый основатель римского понтификата, как раз наоборот, имел жену и детей, да и апостол Павел декретировал «от святого духа» что «епископ должен быть обязательно мужем только одной жены?» Ведь именно благодаря этому священники восточной церкви и до сих пор женаты. Так как же вышло, что на Западе в конце XI века было, наоборот, запрещено женатым людям быть священниками?
.
В первой книге этого исследования я уже достаточно показал, что послания от имени апостола Павла носят очень поздний характер, не ранее VIII века нашей эры, так как по самому своему содержанию они написаны автором уже властвующей, а не гонимой церкви, и если бы они могли быть приписаны кому-нибудь из известных в истории церкви епископов, то никак не ранее, чем константинопольскому верховному епископу Павлу IV, вступившему на свой престол в 780 году, одновременно с воцарением Ирины, установившей (а не восстановившей) на Востоке поклонение живописным изображениям богов и полубогов (т. е. святых), после того как умер ее предшественник Лев IV, Статуелом (Иконоклас по-гречески).
.
Да в почему же во всяком случае в конце VIII века, при женщине во главе государства, раздался на греческом востоке епископский призыв, чтобы священники были мужьями только одной жены? Очевидно потому, что до тех пор они жили во многоженстве, а многоженство стало уже выходить из обычая и особенно было неприятно женщине-императрице. Но и тут мы еще не знаем, исчезло ли оно в Византии вскоре после упомянутого послания Павла. А почему же на Западе в XI веке Григорий Гильдебранд вместо одной жены совсем запрещает западным священникам супружескую жизнь, и почему ему удается этого достигнуть?
.
Здесь у нас не может быть другого выхода, как допустить, что до того времени западные прелаты жили не только во многоженстве, но и в официальной храмовой проституции, которая приводила к распространению венерических болезней (хотя имя богини Венеры и значит в переводе просто: Почитаемая, и есть, как-будто одно из множества прозвищ девы Марии). Я отлично понимаю, как все это не сходится с внушенными нам представлениями о жизни средневекового духовенства в Риме, но тем не менее и за это имеются веские факты. Разве мы не знаем, например, что средневековые феодалы на западе, не смотря на то, что были женаты, имели право провести еще первую ночь со всякой девушкой, выходящей замуж в их владениях, так что нежелающая невеста должна была принести им за себя известный выкуп? А ведь мы только что видели, что западноевропейские епископы и прелаты были тоже феодалами, да и евангельские сказания утверждают, будто бы Христос (легендарен, он, или нет) был снисходителен к «блудницам», и некоторые из них, как Мария Магдалина, Сусанна, и другие, причислены к святым.
.
После того как я показал в III книге «Христа», да и здесь, что вся классическая история — апокриф, приходится признать, что и вакханалии возникли уже в христианский период и что сказание о Вакхе, изобретателе виноделия, есть лишь одна из многих побочных легенд о том же евангельском Христе, завещавшем пить вино в свое воспоминание на тайной вечери. Кроме того, является вопрос, почему же и когда в западноевропейской церкви было нарушено такое определенное «завещание Христа» и вместо хлеба и вина стали давать причащающимся одни облатки?
.
Припомним только, как крепко население держится за религиозные ритуалы. Когда московский патриарх Никон приказал верующим креститься тремя пальцами, а не двумя, как установилось в Московии до него, и мотивировал это тем, что православный бог не в двух, а в трех лицах, разве большая часть священников и паствы не отхлынула от него из-за этого пустяшного изменения обычая? Разве сразу признали и предложенную Никоном перемену орфографии в имени Христа, хотя Никон и говорил совершенно правильно, что оно по-гречески пишется Иисус, а не Исус. Отсюда ясно до очевидности, что даже и маленькие изменения и установленном ритуале удается быстро и усиленно проводить лишь тогда, если они почему-либо болезненно отражаются на целой массе населения. Затея Никона не имела за собой этого оправдания и потому, как ни была она пустяшна и хорошо обоснована, но вызвала раскол православной церкви, который удалось преодолеть лишь в несколько столетий, когда само православие уже настолько ослабело, что стало достоянием лишь одной полуграмотной части населения.
.
Так почему же, повторяю, не вызвало раскола в западной церкви ни запрещение давать причащающимся вино, в противность завещанию «самого Христа», ни запрещение супружеской жизни духовенству в противность повелению «самого святого духа, через апостола Павла», чтоб епископ обязательно был мужем одной и только одной жены?
.
С этно-психологической точки зрения это могло произойти лишь потому, что завещание от имени «Христа» (кто бы он ни был и когда бы ни жил) пить вино в его воспоминание обратилось к концу средних веков в храмовые вакханалии, при которых опьяненные священники в храмах предъявляли свои божественные права на всякую женщину и девушку, которая им приглядывалась. В этом случае лингвистические следы служат лучшими документами, чем всегда апперцепционные исторические сообщения. А что же они нам указывают? У средневековых: христиан, по сообщениям самих историков, религии входили в ритуал ночные собрания, называвшиеся агапами, т. е. влюбленными ночами. И как ни стараются теологи объяснить, что эти христианские «вечери любви» были посвящены одним дружеским излияниям, но само исконное значение слова агапа обнаруживает совсем другое. Для обыкновенной бескорыстной любви по-гречески всегда употребляется слово филия (φιλία) — братская любовь, откуда происходит и наше выражение славянофил, украинофил, филолог, философ и множество других. А слово агапа (άγάπη) употребляется исключительно для эротической любви, и оно сохранилось в именах Агапий, Агапия, — возлюбленный и возлюбленная. Ведь никто вместо филолог не скажет агаполог, потому что это было бы смешно, но также неправильно понимать и старинные христианские агапы иначе как в смысле «влюбленных ночей».
.
Понятно, что все это с первобытной точки зрения не представляло даже ничего и предосудительного. Ведь вся наша современная инстинктивная мораль выработалась лишь как условный общественный рефлекс, возникший из целесообразности. Когда Ливингстон во время своего путешествия в XIX веке во внутреннюю Африку сказал раз проворовавшемуся негру:
.
— Подумай и скажи: хорошо ли воровать?
.
Тот подумал и ответил с полным убеждением:
.
— Хорошо, если я украду у кого-нибудь, но плохо, если украдут у меня.
.
Ливингстон был так поражен первобытной логичностью этого ответа, что сначала не знал, что ему возразить, а между тем и действительно никакой другой морали не могло быть у его собеседника, жившего в своем первобытном строе общества. Разве не чувствует то же самое и всякая ворона в своем гнезде, и разве грудной ребенок не тянет свою ручку ко всему, что видит вблизи, а захватив, отдает ли другим добровольно?
.
Но вот обворованные стали мстить за воровство, и тот же самый негр мог бы прибавить к своему размышлению еще новое.
.
— Хорошо, если я украду и не попадусь обокраденным мною, но плохо, если они меня поймают и побьют.
.
И лишь потом, когда с развитием государственности наказание за воровство стало общим правилом, страх перед ним заглушил у культурного человека первобытное удовольствие получить без труда желаемые чужие предметы, и выражение «не хорошо воровать» стало употребляться без всякой мотивировки, а лишь по выработавшемуся благодаря многочисленным наказаниям предков чувству отвращения к опасному поступку, вызывающему общее осуждение, и появился стыд за него перед собою и перед окружающими. Но и теперь стыд воровства еще не является прирожденным, и не будет таким, пока это, уже общее у европейцев в наше время, чувство не выработает в сперматозоиде мужчины или в ядрышке женского яичка свой наследственный ген, вызывающий чувство стыда за воровство как прирожденное чувство, вроде нашего прирожденного отвращения к вонючим предметам. А до тех пор оно будет исчезать всякий раз, когда почему-либо прекратятся в общество его первичные причины: наказание или общественное осуждение, которое особенно важно.
.
Для доказательства справедливости этого утверждения, возьмем, например, войну. Спросите современного ординарного человека в Европе, и большинство ответит также, как тот негр: «хорошо воевать, если победа будет наша, и плохо, если нас побьют». Но вот и здесь условия вооружения и тактики стали приводить уже к тому, что индивидуальный грабеж убитых убившими стал невозможен, и взамен такой привлекательной индивидуальной приманки воякам стали рисоваться в перспективе лишь поломанные члены. И в результате таких новых условий ведения войны личная воинственность сейчас же стала исчезать, и в настоящее время поддерживается лишь триумфальными встречами победителей, а сама война мотивируется различными причинами не личного характера.
.
Из этих двух примеров мы ясно видим, что наша современная мораль появилась и развилась у нас не потому, что в библейской книге Левит какой-то автор написал: «люби ближнего, как самого себя», и не потому, что это же повторил евангельский Христос, а очень продолжительным и сложным эволюционным путем. И сама такая заповедь была на деле лишь резюмировкой того, что выработала до нее уже общественная жизнь. Эта заповедь не причина, а следствие, это цветок на уже развившемся растении, а не его корень, который скрыт глубоко в земле вместе с нашими умершими предками.
.
С такой же точки зрения мы должны рассматривать и современную междуполовую мораль.
http://s8.uploads.ru/od8Hl.jpg
Рис. 111. Реальные учителя современной половой морали. Гонококки — микробы перелоя.
http://s8.uploads.ru/tMyd5.gif
Рис. 112. Реальные учителя современной половой морали. Спирохеты — микробы сифилиса.

— Хорошо ли ходить на вакханалии в честь «Почитаемой» (Венеры по-латыни)? — спросили бы вы вашиах отдаленных предков в Западной Европе.
.
— Очень хорошо! — ответили бы они все, за исключением девушек, боящихся стать беременными, ранее чем найдут себе помощника для воспитания детей. И вы ничем не смогли бы разубедить их и заставить отказаться от хождения в храмы на «влюбленные ночи». Но вот появились микробы-гонококки (рис. 111), и с этих храмовых агап стали возвращаться с гнойными воспалениями в мочевых каналах, названными в медицине гонорреями, и мучиться с ними по месяцам... И на только что предложенный вопрос вам стали бы давать другой ответ:
.
«Очень не хорошо! Почитаемая (Венера по-латыни) накажет отвратительной болезнью!»
.
В это только время и получилась бы возможность с успехом проповедывать пожизненное единобрачие светских и полное безбрачие духовных членов общества, как главных виновников «вечерей любви».
.
Мы видим отсюда, что публичный дом отделился от церкви не так уже давно, как мы привыкли думать, и заповедь Моисея: «не прелюбодействуй!», напрасно относимая «к 1496 году до Рождества Христова», была не причиной, а только формулировкой того, что уже сделали «после Рождества Христова» микробы венерических болезней и что укрепила сама полезность супружеской верности для обеспеченности существования женщин и детей и для продолжения человеческого рода на земле. Самый факт установления безбрачия католического духовенства со времени Григория Гильдебранда, как вещи по своей сущности противоестественной, показывает, что духовенство до него характеризовалось совершенно противоположными неестественностями, как это мы уже видели в дошедших до нас характеристиках предшествовавшего реформе понтификального духовенства, а успех декрета Григория Гильдебранда и уничтожение причастного вина при богослужениях показывает, что гонококки к его времени уже достаточно расплодились. К этому же заключению приводит и одновременное уничтожение полигамии у части исламитов, ставших с этого момента одноженцами (евреями). Да и самый обряд обрезанья был лишь воображаемым средством избавиться от венерических болезней без отказа от вакханалий, вероятно, изобретенным еще при Арии от какой-нибудь другой венерической болезни.
.
Мы не найдем, конечно, у тогдашних историков, которые притом же все были клерикалы, объяснения реальных причин так называемой религиозной революции Григория Гильдебранда. Они старались представить всегда своих родоначальников не такими, какими они действительно были, а такими, какими им хотелось бы их иметь, и если проговаривались, как мы видели не раз в этом кратком изложении, то рисовали дело не как правило, а как исключение. Все отрицательное, что оставалось от предков в памяти, клерикалы Эпохи Возрождения всего удобнее сваливали, как и теперь делают все узкие сектанты и политиканы, на своих религиозных или общественных противников. Но истинно серьезный исследователь должен всегда стоять выше документа, который исследует, и выше автора, иначе он никогда не выйдет из роли простого и бесполезного копииста. А в крупных исторических переворотах он должен всегда искать причины не в личностях, которых судьба или случайность поставила верховными руководителями движения, но руководиться тем, что корни всяких общественных движений уходят, как в почву, в предшествовавшие им поколенья. А в данном случае мы не можем не остановиться на гипотезе, что «влюбленные ночи» держались в христианской церкви, как правило, вплоть до XI века нашей эры и были прекращены не единоличной волей Григория Гильдебранда, а непомерно расплодившимися от них в Европе гонокоами, благодаря чему проституция при храмах удержалась почти до наших дней только в Индии, где венерическим болезням, повидимому, не благоприятствовал жаркий климат.
.
Но этот вопрос еще настолько не разработан, что я должен мотивировать свое мнение несколько подробнее.

77

ГЛАВА V.
НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ О СОСТОЯНИИ СРЕДНЕВЕКОВОЙ РИМСКОЙ РЕЛИГИИ РАНЕЕ ЦЕРКОВНОЙ РЕВОЛЮЦИИ ПРИ ГРИГОРИИ ГИЛЬДЕБРАНДЕ.
.
В главе о Тите Ливии я дал уже достаточно яркое описание вакханалий, будто бы существовавших в легендарном классическом республиканском Риме. Я рассказал и историю их уничтожения по этому же автору. Но раз древний Рим списан со средневекового, то и вакханалии его должны быть списаны с каких-то аналогичных явлений средневекового христианского Рима. Займемся же немного и этим вопросом.
.
Вот передо мною лежит интереснейшая книжка Шампфлери под названием: «История каррикатуры в средние века». Она написана автором в промежуток от 1867 до 1871 года.1 Но прежде чем пользоваться ею, дадим себе отчет в том, что представляет собою каррикатура. Ведь это искусство заключается лишь в том, чтобы преувеличивать уже имеющиеся особенности субъекта. Если у кого-нибудь длинный нос, каррикатурист вытягивает его вдвое или втрое, оставляя ту же форму; если низок лоб, он еще более принижает его; широкий рот он расширяет, а длинные уши удлиняет и т. д. Лишь при этих условиях вы тотчас же узнаете изображенного человека, а если художник припишет ему что-либо несуществующее, то будет уже не карикатура, а нелепость, и вы просто скажете, что этот урод какой-то совсем другой человек, а не тот, которого предполагают. Отсюда ясно, что старинная карикатура может очень прекрасно служить и для серьезных исторических изысканий, если уметь ее понимать и правильно ею пользоваться. Она может даже дать много более яркую картину современного ей состояния данной общественной среды, чем сухое прозаическое описание.
.
Посмотрим же, что она нам говорит о старинной религиозной жизни на Западе Европы.
.
«Странные увеселения, —отмечает Шампфлери,2— происходили в соборах и монастырях при больших праздниках церкви в средине века и в Эпоху Возрождения. Не только низшее духовенство участвует в веселых песнях и плясках, особенно на Пасхе и Рождестве, но даже и главнейшие церковные сановники. Монастерианцы мужских монастерионов плясали тогда с монастерианками соседних женских, и епископы присоединялись к их веселью. Эрфуртская хроника описывает даже, как один сановник церкви предался при этом таким эксцессам, что умер от прилива крови к голове»...
1 Champfleury: Histoire de la Carricature au Moyen Age. Paris. 1867—1871.
2 Champflery, p. 53.
http://s8.uploads.ru/NVc0o.jpg

Рис. 113. Ужин средневековых монастерионцев. Миниатюра в Библии XIV века (Парижская национальная библиотека).
И автор приводит, как самый скромный образчик, выдавая его за карикатуру, изображение ужина монастерианцев и их возлюбленных из Библии XIV века, хранящейся под № 166 в Парижской национальной библиотеке (рис. 113). Но каким же образом такая карикатура попала в Библию?? Стараясь приспособить тогдашнюю монастерионскую жизнь к современной морали, Шампфлери наивно уверяет нас, что на такие рисунки надо смотреть не как на иллюстрации былой действительности, а как на предостережение от возможности таких поступков! Но ведь если б таких сцен не было, то зачем же было и предостерегать от них, да еще в такой соблазнительной форме? Кто, например, стал бы предостерегать публику от разврата распространением возбуждающих половую деятельность порнографических картинок? Если б это были предостережения, то были бы представлены и какие-нибудь неприятные последствия от таких поступков, а ничего похожего тут нет. Подобные иллюстрации возможны лишь в том случае, если они рисуют просто обычный образ жизни тогдашнего духовенства, факт, который всеми признается нормальным, а если бы художник сделал это с целью порицания обычаев, уже переставших одобряться при новых веяньях в католической церкви, но еще существовавших перед церковной революцией Григория Гильдебранда, то он изобразил бы эту пирушку в какой-нибудь отвратительной форме, с чертями, влекущими участников в ад, с уродливостями венерических болезней и т. д. Другого решения тут нет и не может быть. И если Шампфлери 3 прибавляет, как бы в извинение, что «так же плясал и царь Давид при религиозных процессиях», то сам же дополняет из проповеди 205, приписываемой апокрифически блаженному Августину, будто это был лишь пережиток язычества:
.
«Существовал языческий обычай, сохранившийся у христиан, чтобы в праздничные дни производить «блеяния», т. е. пения и пляски, потому что эта привычка к «блеяньям» осталась от наблюдения языческих обрядов».4
.
3 Champfleury, p. 57.
4 Erat gentilium ritus inter christianos retentus ut diebus fostis ballationes, id est cantilenas et saltationes exorcerunt... quia ista ballandi consueludo de paganorum observalione remansit (p. 57). Но ведь дело не в том, от каких родителей родилось дитя, а в том, что оно прекрасно существовало, как христианский обычай, в средние века, когда язычества уже не было и в помине. А вывод отсюда только один: средневековые христиане считали и бога-отца, и бога-сына, и бога-святого-духа, за веселую троицу, которой нравятся и песни, и пляски, и двусмысленные шутки по предмету первой заповеди, данной богом человеку и животный в книге Бытие: «плодитесь и размножайтесь!» Совсем как описывается у классиков.
Но языческою церковью, как мы видели, после Гильдебрандовские католические авторы считали предшествовавшую им староверческую римскую церковь, а следовательно, и все классические описания относятся к ней. Это в ней блеяли по козлиному и скакали...
.
Еще в VII столетии, т. е. все-таки через 700 лет после возникновения христианства по обычной хронологии (а но нашей это выйдет в X или XI веке) собор в Шалоне на Саоне запрещает женщинам петь в церквах неприличные песни (chansons licencieuses). А «Григорий Турский», или какой-то апокрифист от его имени, поднимает свой голос против монастерионских маскарадов, происходивших в Пуатье, в связи с существовавшими в те века на религиозной подкладке «безумными праздниками» (fêtes des fous,) с «праздниками невинных» (fêtes des innocents) и с «праздниками осла» (fêtes de l'Ane).5
.
«Только в 1212 году, —говорит Шампфлери,6— парижский собор запретил монастерианкам устраивать «безумные праздники» в такой форме:
«От безумных праздников, где принимают фаллус, повсюду воздерживаться, и это мы тем сильнее запрещаем монетерианцам и монастерианкам».
Но запрещение, повидимому, мало помогло, потому что и потом, в 1245 году, обновленческий архиепископ Одон (Odon), посещая руанские монастерионы, увидел, что монастеринки предаются там на праздниках всевозможным непристойным удовольствиям (ejusmodi lasciviis operam dedisse).7 И он запретил им обычные пляски между собою и со светскими в честь веселого сына божия, его веселой матери-девы, и самого веселого бога-отца, отожествлявшегося, очевидно, с Зевсом и Юпитером (aut inter vos, seu cum secularibus choreas ducendo). И он прибавляет:
.
«Они предавались чрезмерным проказам, шутовским песням, особенно дурачествам, уводам, телодвижениям» и т. д.
5 A festis follorum (вместо phallorum?)  ubi baculus accipitur omnino abstineatur idem fortius monachis et monialibus prohibimus.
6 Champfleury, p. 57.
7 Nimia jocositate et scurrilibus cantibus utebantur, ut pole farsis, conductis, motulis ets.
В соответствии с этим понятием о веселом характере ранне-христианской божественной троицы в Безансоне на Пасхе пели; в церквах:
.
Не пьяный голос гласит всем верным:
Направьте Сион к веселию,
Одна только радость да будет у всех,
Искупленных, одной благодатью.
(Fidelium sonet vox sobria
Convertere Sion in gaudia,
Sit omnium una laeticia,
Quos unica redemit gretia.)
Очень сходны были с храмовыми «безумными праздниками» (т. е. с  festi follorum, переименованными из festi phallorum) упомянутые выше праздники «невинных» (т. е. не ведающих различия между дозволенным и недозволенным). И те и другие были, вероятно, лишь иными прозвищами первохристианских «влюбленных ночей» (άγάπαι по-гречески) и вакханалий. Они существовали по Шампфлери в Безансоне еще и между 1284 и 1559 годами, когда их запретила и там обновленческая церковь. Да и король Шарль VII в 1430 году снова запрещает в кафедрале в Труа (Trojes) эти религиозные «безумные праздники».
.
«Собираются вместе, — говорит он, — совершать праздники безумцев» с большими невоздержанностями, проказами, непристойными зрелищами, маскарадами, шутовствами, двусмысленными песнями и с другими безумствами... к большой хуле и бесчестию всего церковного сословия.8
.
8 Pour faire la feste aus folx avec grans excez, mocqueries, spectacles desguissemens, farses, rigmeries (т. е. двусмысленными песнями) et aulres folies au tres grand vitupere et diffame de tout l'estat ecclesiastique.
Даже и в 1497 году капитул Санли (Le chapitre de Senlis) разрешает праздновать духовенству Богоявление лишь под условием, что не будут на нем «петь бесстыдных песен, говорить бесстыдных шуток и совершать бесстыдных танцев перед главным порталом храма, и не будет ничего из того, что имело место на прошлогоднем «празднике невинных».
.
Так, только через тысячу четыреста лет предполагаемого существования христианства, прежние общепризнанные обычаи христианской церкви начали скандализировать ее верховных руководителей. Ведь совершенно же очевидно, что разнузданные песни в смеси мужчин и женщин не имеют никакого смысла, если они не являются поощрениями друг друга к разнузданным же поступкам, которые неизбежно и начинаются вслед за ними.
.
Обновленческий проповедник Гильом Пепэн (Guillaum Pepin) так пишет о староверческих монахах своего времени, еще не подвергнувшихся реформе:
.
«Многие не реформированные (Григорием Гильдебрандом) служители культа, даже и посвященные в церковный сан, имели обыкновение входить в женские не реформированные монастыри и предаваться с монашенками разнузданнейшим пляскам, и это днем и ночью. Молчу об остальном, чтобы не оскорбить благочестивые умы».9
А еще более знаменитый его современник, тоже обновленец, Мишель Мено (M. Menot) пишет:
.
«Постановление теологов парижанам для отвращения и презрения к повсеместно почитаемому, суеверному и скандальному религиозному обряду, который некоторые называют праздником безумных . . . Такие языческие остатки не ко времени. Действительно, до сих пор сохраняются у нас, по распространеннейшей традиции, беззакония Яна (другое произношение слова Иоанн), и подобные игрища в честь Яна устраиваются в начале января». 10
И даже в XVIII веке в сентябрьском номере журнала «Mercure de France» за 1742 год появляется статья, в которой приведен современный пасхальный ритуал 1581 года и говорится:
.
«По окончании завтрака после службы устраиваются в конце Нон танцы в монастыре или в срединной части церкви, если время дождливое, распевая какие-то стихи, чтобы уклониться от процессий... По окончании плясок . . . делают ужин с красным и белым вином».11
.
9 Solent multi clerici etiam religiosi non reformali ingredi monasteria monialium non reformatarum et cum eis choreas etiam insolentissimas ducere et hoc, tam de die quam de nocte, taceam de reliquo, ne forsam offendam pias aures (G. Pepinus: Sermones quadraginta de dcstructione Ninive, Paris, 1525).
10 Decretum teologorum parisiensibus ad detestandum, condemnandum et omnino adolendum quemdam superstitiosum et scandalosum ritum quern quidam «festum fatuorum» vocant... Tales paganorum reliquiae cessarunt... solo verò sparcissimi Iani (т. е. Иоанна) nefaria tradicio huc usque perseverant. Similia ludibria in capile Ianuarii faciebant in honorem Iani.
11 Finito prandio post sermonem, finita Nona, fiunt chorae in claustro, vel in medio Navis ecclesiae, si tempus fuerit pluviosum, cantanda aliqua carmina ut in processionariis continetur. Finita choreà ... fit collatio in capitulo cum vino rubreo et claro.
Отсюда ясно, что классические вакханалии не только существовали, но и процветали в римско-католических храмах вплоть до церковной революции Григория Гильдебранда в XI веке, когда впервые стали отличать Вакха от Христа.
http://s8.uploads.ru/TNP0i.jpg
Рис. 114. Скульптура в подземной зале кафедрального собора в Бурже. По рисунку Бальи (Bailly) реставрировавшего его.
«Не раз, —говорит автор «Истории карикатуры в средние века»,— когда я исследовал старинные соборы, стараясь найти секрет, сбивающий с толку (deroutante), непристойной их орнаментации, все мои объяснения казались мне самому толкованиями на книгу, написанную на каком-то чуждом мне языке».
«Что подумать, —продолжает он,— например, о странной скульптуре, помещенной в тени под колонной подземной залы (рис. 114) средневекового кафедрального собора в Бурже (Bourges)? Найдется ли такое парадоксальное воображение, чтобы определить соотношение подобной, выходящей из пределов возможности, шутки с благочестивым местом, где изваяно это изображение? Какие авторитетные влияния были нужны, чтобы не остановить руку ремесленника, исполнявшего такие детали?».12
И каждый читатель, который взглянет на приводимый им рисунок (рис. 114} согласится с ним и задаст, кроме того, другой вопрос: как могли терпеть такое изображение пользовавшиеся этой таинственной залой монахи, ранее того времени, как эта скульптура стала сохраняться в виде пережитка давно минувших дней?
.
Но и этим недоумение не ограничивается.
.
«На стенах зал некоторых старинных христианских храмов, —продолжает тот же автор,— мы с удивлением видим изображения половых органов человека, которые угодливо выставлены напоказ среди предметов, назначенных для богослужения. Как будто эхо античного символизма, такие порнографические скульптуры в храмах с удивительной невинностью высечены каменетесами . . . Эти ити-фаллические воспоминания старины, находимые в темных залах кафедральных соборов центральной Франции, особенно многочисленны в Жиронде. Бордосский ученый-археолог Лео Друэн (Leo Drouyn) показывал мне курьезные образчики бесстыдных скульптур, выставленных напоказ в старинных церквах его провинции, которые он скрывает в глубине своих папок! Но такой избыток стыдливости лишает нас важных научных знаний. Новейшие историки, умалчивая о христианских изображениях половых органов в некоторых помещениях старинных храмов, набрасывают покрывало на мысль того, кто хотел бы сопоставить памятники классической древности с памятниками средних веков. Серьезные книги о культе фаллуса с помощью серьезных рисунков осветили бы ярко этот предмет и обнаружили бы мировоззрение тех, кто и в средние века не мог еще отделаться от языческих культов».13
12 Champfleury, p. 230.
13 Champfleury, p. 240.
http://s8.uploads.ru/alxh0.jpg

Ещё примеры украшений храмов

И ни один ученый историк не может не согласиться с этими его словами. Мы переросли теперь тот низший моральный уровень, который был у наших предков в средние века. Нам органически противно изучать половые извращения старинных культов, как противно микробиологу размазывать на стеклышке микроскопа сифилитические и другие заразительные микробы. Но мы должны наконец сделать и это во имя истины, науки и дальнейшего целесообразного пути человечества к лучшей жизни.
.
В разбираемой вами теперь книге оригинальный ученый исследователь пролагает нам впервые дорогу к изучению, как он выражается, истории средневековой карикатуры, хотя его книгу лучше бы назвать историей религиозной символистики. Он тоже показывает нам на связь между культом фаллуса и культом Христа накануне церковной революции Григория Гильдебранда и даже и после него в отдаленных от Италии местах. Если бы между первым культом и вторым прошло около тысячелетия, то как же древний фаллический культ мог бы воскреснуть из мертвых как раз накануне церковной реформы Гильдебранда в XI веке нашей эры?
.
И мы неизбежно приходим к заключению, что он существовал у христиан на Западе непрерывно до XI века. Такие изображения на стенах средневековых храмов перестают для нас быть написанными на «незнакомом языке» только в том случае, если мы допустим, что культ фаллуса был обязательной принадлежностью того понтификального староверческого Рима, который разрушил Григорий Гильдебранд, заменив его, как антитезисом, идеализацией безбрачия.
.
А Лютер и Кальвин с такой точки зрения являются лишь установителями Гегелевского синтезиса в этой триаде резкого революционного перехода религиозной мысли и религиозного ритуала к новой высшей стадии развития мистических религиозных учреждений. В первой стадии римский храм «святого Камня» и все храмы в честь небесной девы и ее сына в Европе, Азии и Африке привлекали к себе публику не обещанием царствия небесного после смерти, а узаконением в дни общих храмовых праздников заманчивых тогда для публики половых эксцессов во всевозможных, нередко противоестественных формах. Они и описываются в Библии под именем содомского греха, варианты которого в дошедших до нас латинских и греческих «исповедных вопросниках» у христианских священников детализированы до отвратительной крайности.
.
С такой точки зрения и изображения вроде того, которое мы видели в подземной зале кафедрального храма в Бурже, и изображение половых органов мужчин и женщин в старинных храмах средней Франции, никак не являются издевательствами над церковью, а имеют такое же чисто пригласительное значение, как и изображение кружек с пенящимся пивом на дверях немецких провинциальных биргаллей.
.
И я уже показывал, что эти вакхические празднества в честь Христа и Небесной девы никогда не удалось бы уничтожить Григорию Гильдебранду, если б резкий переход от такого тезиса к его монашескому антитезису не подготовили повсеместно распространившиеся к тому времени микробы заразительных венерических болезней, особенно перелоя и мягкого шанкра, как результатов половых излишеств и извращений.
.
С этой точки зрения возникает даже вопрос: каким путем произошли все виды заразительных микробов? Много обстоятельств говорит за то, что они не существовали в до-человеческие времена, и формы некоторых из них, например, сифилитических спирохет настолько напоминают сперматозоиды различных видов животных, что невольно является вопрос: не представляют ли они лишь перерождение этих самых сперматозоидов от их приспособления к условиям среды, не соответствующей их нормальной жизни? Мы знаем, что обычно сперматозоиды одного вида животных неспособны оплодотворить яички самок другого вида, так как растворяются чужой для них кровяной сывороткой. Но не бывает ли случаев, когда вместо .растворения происходит только их перерождение в чужой крови и несколько измененные и размножающиеся делением организмы, которые, переполнив все тело зараженного, начинают, наконец, разрушать его ткани? Тогда понятно стало бы, может быть, происхождение не только сифилиса, но и проказы и чумы, как результатов противоестественных пороков ненормальных человеческих индивидуумов прошлого времени.
.
Все это ставит на очередь микробиологической науке систематические исследования результатов переноса сперматозоидов различных видов животных под термостатом в кровяную сыворотку других.

78

http://s8.uploads.ru/bzo1r.jpg
Рис. 115. Изображения на капители кафедрального собора в Магдебурге. Голая женщина на козле, обезьяна играет на гитаре и орел уносит сову  (Otto: Manuel do I'Archéologie de l'art religieux an moyen âge. 1884).
http://s9.uploads.ru/pFMGi.jpg
Рис. 116. Изображения на капители Страсбургского кафедрального собора XVII века. Медведь несет кропильницу со святой водой, за ним  с крестом волк, за ним заяц с факелом, а сзади свиньи и козел несут носилки с лисицей и внизу обезьяна держит свинью за хвост.
http://s8.uploads.ru/LQMBj.jpg
Рис. 117. Другая капитель Страсбургского кафедрального собора XVII в. Козел стоит перед причастной чашей, и осел читает Евангелие над головой обезьяны.

79

http://s8.uploads.ru/flmzR.jpg
Рис. 118. Барельеф на своде портала церкви Notre-Dame de Paris XII века с непристойными изображениями.
http://s8.uploads.ru/Zszqf.jpg
Рис. 119. Молодая жена натягивает нос своему мужу. Старинная скульптура на портале церкви Ploёrmel (по Champfleury).
Но возвратимся к нашему предмету.
.
Если непристойные изображения в старинных христианских храмах являются лишь пригласительными вывесками для побуждения публики к христианским увеселениям, практиковавшимся в храмах до XV века нашей эры, то что же обозначают изображения на них всевозможного вида ведьм, чертей и т. д.?
.
Позднейшие из них, где черти тащат грешников в ад, имеют конечно, устрашающее значение. Но что же значат такие, где, например, черт играет на гитаре, где изображены женщины верхом на козлах в припадке сладострастия (рис. 115)? Что обозначают, наконец, процессии в роде бывшей на капители Страсбургского кафедрального собора XIII века (разрушенного в XVII веке), где впереди всех медведь несет церковную кропильницу и чашу с освященной водой, а за ним волк несет крест, заяц факел, а сзади всех свинья и козел несут на плечах носилки, на которых стоит лисица, а за хвост свиньи держится обезьяна. Что значит и вторая скульптура, где осел читает книгу, а козел стоит перед причастной чашей (рис. 117)? Что значит скульптура, выставленная на показ публике на портале церкви в Ploёrmel, где молодая дева натягивает нос своему мужу в ночном колпаке (рис. 119)?
http://s8.uploads.ru/jKv2y.jpg
Рис. 120. Классицизм в старинном католицизме. Фигура нагого юноши, работы
Микель Анджелло (ум. в 1564 г.) на стене Сикстинской капеллы в Ватикане.

80

http://s9.uploads.ru/8uZ1U.jpg
Рис. 121. Историческое сновидение.
Ван Эйк Van Eyck), отец жанра пейзажа в живописи (1370—1426). Первое художе-ственное изображение девы Марии. Она представлена в виде молодой женщины, читающей книжку в обстановке XIV века. (Мадрид, Музой Прадо).
.
Шампфлери не хочет ясно и просто ответить на эти свои же вопросы из той же благочестивой скромности, которая помешала его другу, ученому-археологу Лео Друэну, даже показывать чужим свои копии с неприличных картин фаллических скульптур на стенах храмов старинной Жиронды. Но смысл последнего из перечисленных рисунков (рис. 119) совершенно ясен. Такой рисунок явно служит не неуместной карикатурой, а вполне уместной вывеской на легализированном доме любовных свиданий замужних женщин. Такие дома полулегально существовали в европейских столицах до последнего времени. Какая-нибудь состарившаяся великосветская кокотка, потеряв возможность зарабатывать непосредственно, устраивала у себя дом свиданий. Она разыскивала по слухам и приглашала к себе молодых женщин,  желавших пофрантить, но не получавших от мужей достаточно денег, и сводила их, нередко по альбомам фотографий, с богатыми прожигателями жизни. Известие о таком доме свиданий распространялось из уст в уста или даже через газеты, в роде короткого сообщения: «мадам такая-то возвратилась из Парижа, адрес ее такой-то». Принимались только замужние женщины и приличные мужчины, «из общества» обыкновенно по рекомендации друг друга, плата производилась непосредственно хозяйке, которая и делилась ею со своей клиенткой... И вот, представьте себе, какую вывеску сделала бы на своем доме свиданий (если б ей разрешили) эта бывшая кокотка, как не ту, которая дана на рис. 119?
.
А если читатель меня спросит, как же мужья терпели такие храмы, то я отвечу: человеческое тщеславие не имеет границ, и каждый муж самодовольно думал, что картина эта изображает чужих жен, а не его собственную, за исключением таких случаев, когда она бесповоротно попадалась, без возможности выкрутиться посредством какого-либо измышления. Все такие изображении на стенах храмов, конечно, могли возникнуть и существовать осмысленно, пока эти храмы служили не местами благочестивых размышлений в современном смысле, а увеселительными домами в честь веселых богов с эротическим оттенком, и сама причастная чаша в них служила лишь для попоек. Но эти изображения могли сохраниться по традиции некоторое время и после реформы церкви, как сохранились и теперь многие обычаи и подробности одежды, уже потерявшие всякий смысл.
.
Так, даже в XVII веке знаменитые художники писали на стенах католических храмов совершенно классические фигуры, вроде нагих юношей (рис. 120), а первое из известных до сих пор действительно художественных изображений девы Марии дает ее в средневековой обстановке (рис. 121).
.
Да и светский театр Эпохи Возрождения и ее кануна ничем не отличается от классического. Вот, например, изображение актера XIV века и рядом с ним два классические актера (рис. 122). В чем же их разница?
http://s9.uploads.ru/tbZ5C.jpg

Рис. 122. Единство актерских костюмов и приемов у классиков и у западно-европейских народов. Налево изображен средневековый актер (из книги Roman de Fauvel, XIV века), а направо два классических актера (в Терентии во рукописи, относимой к IX веку).
http://s8.uploads.ru/ExbCI.jpg
Рис. 123. Гномики-чертики одевают и причесывают молодую девушку (Из манускрипта XIV века, по Champfleury).

81

http://s9.uploads.ru/THiBM.jpg
Рис. 124. Архитектурный модильон церкви в Пуатье. Гномик-чертик держит раскрытое Евангелие, на котором написано: L'ASSAGE (ВКУСИ ЕГО)!
.
А что касается до изображения чертей на древних храмах, то мы всегда должны иметь в виду, что представления об этих фантастических существах сильно переменились в новейшее время. Теперь мы прежде всего представляем себе черта, как существо, стремящееся увлечь грешников в ад, а в средние века его представляли просто как ассистента при всяких разрешенных церковью эротических непристойностях и подзадоривающего к ним, т.е. амура на изнанку. Посмотрите только «Жития святых». Подстрекает ли там черт праведников к убийству, воровству, грабежу? Я не припоминаю ни одного такого случая, но помню много чертовых, подстрекательств к нарушению седьмой заповеди Моисея, и старинные рисунки часто изображают чертей, скрывающихся в рукавах и у подола хорошенькой женщины, причесывающего ее волосы и подающего ей зеркало, как, например, на рисунке (рис. 123) XIV века, приведенном и у Шампфлери.14
.
14 Champfleury, p. 188.
Так что же удивительного, если эти существа рисовались в средние века и на храмах, служивших не только местами молений и жертвоприношений, но и увеселительными местами в честь веселого Христа и не менее веселого отца богов, не отличавшегося от классического Юпитера?
.
А без этого предположения присутствие только что описанных картин и танцующих чертей на средневековых храмах вы никак не сможете себе объяснять.
.
Ведь даже и изображение херувимов и серафимов, летающих на наших церковных, картинах около небесной Девы, ничем не отличаются от амуров, парящих около классической Венеры и других античных красавиц (рис. 125 и. 126).
http://s8.uploads.ru/Sl5yw.jpg
Рис. 125. Единство классических амуров и христианских церковных херувимов. Картина Рафаэля: Триумф Галатеи (Рим, Фарнезина).
http://s9.uploads.ru/61nHr.jpg
Рис. 126. Единство классических амуров и христианских херувимов Картина Рафаэля; Мадонна (Ватикан).

Сравните сами, и вы увидите, что это та же школа и та же эпоха, да и чертики, с их проказами, как будто срисованы с забавных испанских мартышек, к которым приделаны козлиные рожки. И гномы того же происхождения. И вот, мы должны неизбежно признать, что ни одна из существующих религий не возникала на нашей земле сразу в своей окончательной форме по приказу творца миров, а, как в своем учении, так и в ритуале развивалась эволюционно.
.
И когда, идя иногда упорно по ложному и демагогическому пути, она попадала, наконец, в такое положение, что ее служителям нельзя было ни двинуться вперед, ни отступить назад, она подвергалась резкой революции, перебрасывавшей и ее учение, и ее ритуал от тезиса, к антитезису, после которого приходил гегелевский синтезис, и она на известное и нередко продолжительное время опять развивалась плавно и эволюционно, как насекомое после своей метаморфозы.

82

ГЛАВА VI.
РИМ, ИТАЛИЯ И ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА ПОСЛЕ ЦЕРКОВНОЙ РЕВОЛЮЦИИ ГРИГОРИЯ ГИЛЬДЕБРАНДА. КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ И НАЧАЛО ВОЛШЕБНОЙ СКАЗКИ О ДРЕВНЕМ, ЯЗЫЧЕСКОМ, МОГУЧЕМ РИМЕ.
.
«После падения Григория, —говорит нам художественно Грегоровиус (кн. 7, гл. VII)— Рим представлял собою как бы сцену, покинутую актерами; лишь мало-по-малу эта сцепа стала снова наполняться действующими лицами, на этот раз более мелкими. Дела великого человека так же, как и самое его падение, отражаются во времени на подобие волны, расходящейся из центра; ее бесчисленные круги становятся все слабее и слабее и окончательно исчезают на далеком пространстве. Как некогда, окружая тело Александра Великого, стояли его генералы, так теперь у гроба Григория стояли люди, составлявшие созданную им иерархию. Кто должен был наследовать церковную власть? Мелкие чувства зависти и властолюбия не грозили ли положить конец ее существованию? В светском государстве это могло бы иметь место. Но в государстве духовных лиц, где возможность установления .родовой династии была совершенно исключена, порядок преемственности определялся каждый раз иерархическими началами, которые отныне уже не могли быть нарушены.
«Смерть Гюискара лишила омонашенную теперь Западную церковь могущественной поддержки; этот необыкновенный человек, так же, как Григорий, поднявшийся из ничтожества, и так же. как он, покрывший себя славою героя в истории Италии, умер в Кефалонии 17 июля, немного времени спустя после Григория.
«Что представлял собою Рим в то время, —говорит тот же историк города Рима, за которым я следую здесь в фактической части,— мы не знаем, и в этом отношении возможны только одни догадки». «В это время правления антипап и антипрефектов в городе царило самое ужасное безначалие. Ежедневная уличная борьба, тирания грубых нобилей, бедственное положение обнищавшего народа — вот все, что представлял тогда Рим. Казалось, Григорий VII обрек на изгнание целый ряд своих обновленских преемников. Мы видим, что, начиная с него, многие папы почти все время своего правления проводят в изгнании и отлучены от церкви». Римская область разрывалась на части то староверскими, то обновленскими епископами; что же касается графов Кампаньи, то они пользовались расколом церкви, чтобы грабить ее. К концу XI века европейское страны походили на поле битвы. Ужасы нескончаемых раздоров между староверами и обновленцами ослабили благоговейное отношение к Риму и сделавшийся священным ничтожный до тех пор город, в Палестине приобретал все больше и больше значения святыни, по мере того как распространялись в публике латинские переводы Евангелий, относящие туда место деятельности своего  «учителя».
.
И вот, хотя положение христиан в Сирии и не представляло тогда ничего ужасного, начались призывы к освобождению гроба господня от исламитов. Был созван всеобщий собор реформированного духовенства Западной Европы и его соратников. На Клермонском поле встретили приветствием нового великого римского понтифекса — теперь папу римского Урбана — 13 обновленских архиепископов, 205 епископов, множество уверовавших в них нобилей, съехавшихся из разных мест Франции, и толпа в несколько тысяч человек пришлого народа, ждущая от него спасения своих душ и расположившаяся лагерем вокруг города оглашая воздух восторженными кликами, эта толпа ждала лишь одного демагогического слова, чтобы разразиться грозою, подобно туче, насыщенной электричеством. Едва ли когда-нибудь еще евангельское учение имело такую увлекательную силу.
.
«Урбан знал, — говорит Грегоровиус (VII, 7), — что многотысячная толпа, стоявшая перед ним, почти вся состояла из грабителей и убийц, и тем не менее это обстоятельство нисколько не ослабило его энтузиазма, но еще более содейстиовало подъему его мысли и чувства. Контраст, который мы встречаем здесь, поражает нас своей исключительностью»... «К общественному чувству делается воззвание во имя Евангелия, и разбойники и убийцы призываются па служение ему, именно потому, что они разбойники и убийцы». Папа ярко изобразил им порабощенное положение воображаемого священного города в Сирии, о котором царь царей будто бы жил, страдал и умер и, чтобы усилить впечатление своих слов, сопровождал их плачем, рыданиями и изречениями пророков. Взывая к единодушию христиан, он приглашал их опоясаться мечем и идти на освобождение Христа.
.
— «Восстаньте! —говорил он,— направьте свое оружие, обагренное кровью ваших братьев, против врагов христианской веры! Вы, угнетатели сирот и вдов, убийцы, осквернители храмов, грабители чужого достояния, вы, которых нанимают для того, чтобы проливать христианскую кровь, которых так же, как коршунов, влечет к себе запах поля битвы! — спешите, если, только вам дорого спасение вашей души, стать под знамя Христа, на защиту Иерусалима! Повинные в преступлениях, лишающих вас царствия небесного, искупите их этою ценою, потому что такова воля Господня»!
И тесно сплотившиеся слушатели неоднократно прерывала слова паны фанатическими возгласами:
.
— Deus lo volt (этого хочет бог)!
.
Дрожащими от волнения руками обновленческие князья, рыцари, епископы и кнехты спешили пришить к своему платью красный крест. Честолюбию, искательству приключений и всякому преступлению была дана возможность прикрыться этим символом; рабы, крепостные, должники и все, кто был осужден на изгнание, стекались под знамя крестового похода, вполне уверенные, что они при жизни получат отпущение грехов, а по смерти будут приняты в рай, но прежде всего обретут в Сирии золотые горы.
.
Успех проповеди превзошел ожидания Урбана. Он отклонил, однако, настойчивую просьбу некоторых епископов стать лично во главе похода и назначил своим заместителем Адемара, эпископа в Пюи.
.
И вот, излагая все это почти собственными словами официальных историков, я снова и снова спрашиваю читателя.
.
Могло ли все это логически случиться, если бы Евангелия успели к этому времени уже выдохнуться вследствие более чем тысячелетнего бессилия обновить человечество? Не пришлось ли бы Урбану выбирать для такой религиозной авантюры другое знамя и другое место?
.
А ведь тогда все французские, английские и даже немецкие рыцари толпами побежали в Сирию. «Только город Рим был еще староверен, и историку крестовых походов не приходится заносить в их летопись «gesta Dei per romanos». В войске, выступившем после этого в поход под знаменем Евангелия, римлян ее было.1 Богатому сенату и римскому народу обновленец Урбан казался, вероятно, только смешным, когда увещевал их отдаться евангельскому энтузиазму и, покинув Рим, он не нашел сторонников среди ученых, у которых и тогда может быть еще не умерло воспоминание, что сцена действия Библии и Евангелий была не в Сирии, а у подошвы Везувия.
.
1 Грегоровиус VII, 7.
В совершенно иных условиях находились отдаленные страны и дворы недавних норманских государей южной Италии. Будучи рыцарями по рождению, эти странствующие искатели приключений завладели своими землями не по традиции, а по праву завоевателей, принудивши исламитов и греков, со всеми их традициями, бежать из Сицилии. Перенос Иерусалима в Сирию не представлял для них ничего удивительного, и вот, под предводительством Танкрэда и Боэмунда соединились толпы южно-итальянских нововерцев-крестоносцев, но и теперь без римлян. И летописец Дюшен, явившийся в своем поэтическом описании их войска предшественником Тассо, ни словом не упоминает об их участии в крестовых походах.
.
Историки нас уверяют, будто «знать и горожане римские стояли тогда по своему образованию ниже, чем в Болонье, Пизе, Павии и Милане», и будто в изящной и научной литературе Рим занимал в XI веке по сравнению со всею остальной Италией «последнее место». Но не потому ли это выходит, что мы относим всю римскую литературу X и XI веков в «классическую древность?» Ведь это объяснение много правдоподобнее с эволюционной и материально-культурной точек зрения, даже и без моих астрономических вычислений. Да и точно ли в Риме отсутствуют всякие признаки высшей культурной деятельности в XII—XIII веках? Разве поэма Вильгельма Апулийского о подвигах Роберта Гюискара уступает произведениям Виргилия? Разве не Римом распространены в музыке ноты, изобретенные в XII веке Гвидо Аретинским? Ведь мы знаем, что подвергнутый равеннскими монахами гонению, этот музыкальный изобретатель должен был бежать из Помпозского монастыря именно в Рим к Иоанну XIX, который приказал применить его метод в латеранской певческой школе. Сохранилось даже и письмо, в котором Гвидо рассказывает о своем торжестве. Точно также и автор Помпозского книжного каталога хвастливо отмечает, что библиотека Помпозы полнее римских, а это замечание доказывает, что римские библиотеки тогда считались самыми обширными. Да и знаменитый Герберт в конце X века обратился не в Ломбардию, а в Рим, желая приобрести книги для своей библиотеки. Аббаты монастыря Помпозы, Гвидо и Иероним, собирали книги отовсюду. В массе теологических сочинений там отмечены имена: Евтроний, Historia Miscella, Плиний, Солин, Юстин, Сенека, Донат и Ливий, хотя из этого еще никак нельзя заключить, что их рукописи не были лишь зародышами тех книг, которые в пополненном и обработанном виде мы имеем теперь. В монастерионе 2 Монте Касино изучалась в XI—XII веках даже медицина, процветавшая в Солерно под влиянием испанских исламитов. В 1060 году в этом монастерионе прославился, как врач и ученый, Константин Африканский,3 уроженец Картагена и «переводчик на латинский язык арабских и греческих произведений». Этот замечательный знаток «халдейской мудрости» был первым в Европе ученым, о котором достоверно известно, что он знал «арабский язык». Монастерион Монте Касино был ревностным сторонником обновленческой церкви. Двое из числа тех пап, которые стояли за реформу, происходили из него, а бенедиктинский монастерион Фарфа, напротив, упорно отстаивал права старого понтификата. При Оттоне III там усердно занимался науками и литературой аббат Гуго, автор нескольких произведений, посвященных описанию упадка этого аббатства, и замечательное собрание его регестов служит с прошлого столетия одним из главных источников по истории средних веков. Дипломы, дарованные князьями, императорами и папами, реестры владений, наследственные аренды (emphithenses) и судебные акты, написанные на пергаменте и обнимающие более трех столетий, собраны там с изумительной тщательностью.
.
2 Я снова обращаю внимание читателя, что первичное название монастырей было мон-астерионы и их обитатели назывались мон-астерианцами, что указывало на их связь со средневековыми астрологами и, повидимому, не требовало монашеской жизни.
3 Для меня очень сомнительно, что Африкой в то время называлась не Испания, а современный африканский континент. Это имя значит в переводе просто «Золотоносная» (aurica), а золото в Африке добывается только в Трансваале, да между реками Замбезе и Лимпопо.
«Подъем папского авторитета, —говорит Грегоровиус (VII, 7),— казалось, должен был бы сопровождаться более обстоятельным изложением истории самого папства, а тем не менее и в этом веке она сводится лишь к крайне скудным каталогам и к отрывочным хронологическим заметками. «Произведения Боницо (1075 года), не свободные от тенденции, являются первой попыткой изложить историю папства».
Но иначе, — ответим мы, — не могло и быть, с новой точки зрения. Апокрифировав евангельские идеи в I век нашей эры, как могли авторы того времени копировать опровергающие это рукописи? А без копировки они, естественно, должны были превратиться в хлам.
.
Урбану II наследовал клюнийский монах Райнер. 14 августа 1099 года он был посвящен в обновленские папы под именем Пасхалия II. Но борьба в Риме между обновленцами и староверами еще существовала по-прежнему. Старовер Климент III переживший трех знаменитых обновленских пап, готов был вести состязание и с четвертым папой. Поселившись в Альбано, он отдал себя под защиту графов Кампаньи, и только с помощью норманнских войск Пасхалию удалось прогнать его оттуда. Хота эти староверы и причинили Пасхалию много тревог, но им не удалось его вытеснить и связанный с этим вопрос об инвеституре, оставался все еще не разрешенным. Политическая власть в Риме перешла теперь опять в распоряжение староверской римской знати и превратила ее в правление олигархии. Завоеванный обновленцами мир продолжался только до приезда германского цезаря. Его приезду предшествовало появление большой кометы, о которой найденные в Китае записи повествуют под 1106 годом:
.
«Явилась комета на западе (10 февраля, при Солнце в Козероге), похожая на большой сосуд. Ее светящаяся оболочка была разбросана и казалась развалившейся звездой. Она имела 60 локтей в длину и 3 в ширину, с направлением на северо-восток. Она прошла через область β-δ-ξ Андромеды и через звезды в Рыбах, прошла через голову Овна, через Плеяды и Рога Тельца».
И она же, очевидно, описана и под 1110 годом.
.
Суеверные люди увидели в ней грозного вестника войны, чумы и общей гибели из-за реформы старого понтификата. Императорская власть, глубоко униженная обновленцами, теперь снова возрождалась в лице сына Генриха IV, готовая отомстить за свое унижение и подчинить себе понтификат в лице преемников Григория. После долгих переговоров Генриху V удалось достигнуть того, что взятый им в плен Пасхалий, чувствовавший себя беспомощным, изъявил согласие возложить на него императорскую корону и подписать такой документ:
.
«По божьему соизволению суждено было твоей империи вступить с церковью в совершенно исключительный союз, а мужество и мудрость твоих предшественников доставили им обе короны: и римскую, и имперскую. Господь, в своем величии через нас, его слушателей, возвысил тебя, возлюбленный сын Генрих, в этот королевский и императорский сан. Посему, в лице твоем, мы подтверждаем, через посредство данной привилегии, все права, которые наши предшественники признали за имперской властью твоих предшественников, как католических императоров, а именно: мы признаем за тобою право возложения инвеституры, через вручение кольца и посоха, на всех епископов и аббатов твоей империи, которые будут избраны свободно и без подкупа. После канонического их утверждения, они должны получить посвящение через надлежащего епископа. Но никто из тех, кто будет избран духовенством и народом помимо твоего согласия, не может быть посвящен прежде, чем ты пожалуешь его саном. Епископам и архиепископам дозволяется посвящать по каноническим правилам тех епископов и аббатов, которые получили от тебя инвеституру. Твои предшественники, дарованием множества бенефиций, настолько увеличили коронные права церквей империи, что необходимо, чтобы в свою очередь епископы и аббаты своей поддержкой способствовали укреплению империи и чтобы борьба, сопровождающая народные выборы, сдерживалась королевской властью. Таким образом, будучи мудрым и могущественным, ты должен пещись о том, чтобы величие римской церкви и благосостояние всех церквей империи поддерживалось с божьей помощью цезарскими ленами и милостями. И если бы кто-нибудь из духовных или светских лиц осмелится пренебрегать данной тобою привилегией и отвергать ее, то должен он быть предан анафеме и лишен всех своих почестей. Да хранит господь в своем милосердии тех, кто будет блюсти .эту, данную нами тебе, привилегию, и да дарует он счастье империи твоего величества».
С появлением этой буллы все запретительные декреты по инвеституре, изданные Григорием VII и его преемниками, теряли силу.
.
Но вот комета исчезла и обновленцы ободрились. Буря негодования поднялась среди них. Они находили, что папа своей слабостью погубил великое дело Григория VII, созданное такой упорной борьбой. Те из кардиналов-обновленцев, которым удалось избежать плена, поносили Пасхалия за то, что он не предпочел скорее погибнуть мученической смертью, чем подчиниться велениям кайзера, и требовали уничтожения договора. Фанатики указывали на Пасхалия пальцами, как на богоотступника, и несчастный папа, приведенный в совершенное отчаяние, скрывался в одиночестве в Террачине в затем на острове Понца. Побуждаемый обновленческими епископами, образовавшими сплоченную оппозицию, Пасхалий созвал, наконец, в марте 1116 года, собор в Латеране, и торжественно предал анафеме данную им цезарям привилегию на инвеституру, как акт, исторгнутый силою. Даже и перед смертью он убеждал кардиналов бороться против «дерзких притязаний германцев».
.
Начались новые беспорядки, пошли папы и антипапы и, наконец, чтобы умиротворить возмущенную империю, а, может быть, и сам проникнувшись новыми идеями христианства, Генрих уступил. Были составлены два договора: король должен, отказаться от права на инвеституру кольцом и посохом, и признать за церковью свободу выборов и посвящения епископов и восстановить все ее владения. Со своей стороны и новый великий понтифекс Каликст II (1119—1124) соглашался на то, чтобы избрание епископов в Германской империи происходило присутствии императорских послов и признал за императором в пределах Германии право на инвеституру скипетром, как знаком пожалования леном. А за пределами Германии сначала должно было происходить посвящение избранного лица, и только после того, в течение 6 месяцев, это лицо могло быть пожаловано скипетром.
.
Победа, одержанная обновленцами, была, по существу, гораздо значительнее выгод, приобретенных сопротивлявшимся им государством. Последнему пришлось признать за церковью важнейшее для него право на свободу выборов, а церковь отказывалась только от вмешательства в вассальные отношения епископов к светской власти. Церковь сохраняла за собой право возведения епископов в их духовный сан, а императору предоставлялось право наделять тех же лиц, стоящих к нему в вассальных отношениях, властью владетельных князей или феодалов.  Во время этой же борьбы между старой и новой церковью, и может быть, благодаря ей во многом, пробудилась и философская мысль, поднялся интерес к изучению светского права, и «любовь к классической древности». Наступил расцвет республиканской свободы и гражданское общество перешло к более независимым и более мягким человеческим формам.
.
В это же время под влиянием Евангелий, повидимому, произошло и обособление мессианцев (евреев), как от исламитов, так и от христиан. Нам говорят, что мессианская (т. е. еврейская) церковь продолжала свободно существовать в Риме, несмотря на все пережитые им перевороты. И возможно, что она тогда отличалась от христиан только традиционным обычаем обрезания, а не догматами, а от исламитов — ничем. Вениамин Тудельский, посетивши Рим между 1160 и 1180 гг., т. е. уже в обновленский период, говорил, что нашел в нем около 200 мессианцев, т, е. обрезанных христиан, и одноженных исламитов, но ее считал ли он такими одних священников? Ведь он же утверждает, что некоторые из них занимали высокие должности при понтификальном дворе, как например, Даниил, Иегиэль, Иоав, Натан, Менахем, и другие. В дни коронационных празднеств, они также распевали гимны, и только в одном случае мы находим указание на преследование некоторых из них за предполагаемое колдовство в 1020 году, когда по случаю землетрясения папа приказал казнить нескольких «иудеев», но это но имеет никакого отношения к религии (judaices— judices).
.
А во время шествий пап «иуди» стояли  juxta palatium Cromacii ubi Iudaei faciunt Laudem (против дворца Кромация, где молятся иудеи) неподалеку от Иорданской горы (Monte Giordano). Лучшими врачами и самыми богатыми менялами были они, и от них же происходят некоторые аристократические роды. Так дед Петра Льва, игравшего самую выдающуюся роль в борьбе за инвеституру, был иудеем из Транстеверина, и только позднее получил имя Бенедикта Христиана. Его честолюбивому сыну, названному Львом в честь папы Льва IX, скоро проложили блестящую дорогу богатство и прирожденные способности. Он породнился с римскими староверскими нобилями, которые охотно брали богатых евреек в жены своим сыновьям и отдавали собственных дочерей за еврейских сыновей. Бенцо, лично знавший Льва, говорит о нем:  Leone, originaliter procedente de judaica coogregatione (Лев происходил из иудейского вероисповедания) ... Да и S. Bernhard (Ep. 139) отмечает: judaicam sobolem sedem Petri occupasse (иудейское потомство заняло седалище Петра). Архиепископ равеннский Гвальтиеро (Mansi, XXI, 434) называет секту Анаклета (как именовал себя в папстве Пьерлеоне) ересью коварства иудейского, а, с другой стороны, Бароний приводит из кодекса Монте Касино, в котором имеются стихотворения Альфано, надгробную надпись, посвященную этим архиепископом родоначальнику того же самого Пьерлеоне:
.
Hic jacet in tumulo Leo vir per cuncta fidelis sedis apostolicae temporequo viguit. Romae natus, opum dives, probus et satis alto Sanguine materno nobilitatus erat.
(Здесь лежит в могиле Лев, верный муж, повсюду уважаемый во время апостолического седалища. Рожденный в Риме, богатый властью, честный муж и знатный по высокой крови своей матери.)
И вот сыну этого Льва, названному Petrus Leonis, или Пьерлеоне, удалось приобрести огромное политическое влияние.
.
Кроме замка у театра Марцелла, он имел в своих руках находившийся по соседству остров на Тибре и затем еще замок св. Ангела, отданный в его распоряжение Урбаном II. Преемники Урбана точно также искали покровительства Пьерлеоне, и его фамилия через очень короткое время стала славиться, как одна из самых знатных в Риме. Уже со времени Льва Пьерлеоне, члены ее носили титул «консулов римлян», а в XV веке рассказывали, будто два брата Пьерлеоне, графы авентинские, переселились в Германию и там положили основание дому Габсбургов. Даже австрийские императоры чувствовали себя польщенными, вступая потом в родство с ними.
.
И вот, как только умер Гонорий II началась над его гробом новая борьба староверов с обновленцами. Староверы выбрали Пьерлеоне великим понтифексом под именем Анаклета II, а обновленцы, собравшись тайно в церкви св. Григория, выбрали папой кардинала Григория под именем Иннокентия II.
.
Оба претендента, избранные в один и тот же день, оказались в положении Иакова и Исава, оспаривающих друг у друга права первородства. Обновленцу Григорию, благодаря коварству его партии, удалось первому получить благословение, но Анаклету присягнул почти весь Рим с его территорией. Иннокентий II бежал в тот же день в замок Палладиум на Палатине. А Анаклет II, поддерживаемый своими братьями, Львом, Джордано, Роджеро и Угиччионе и многочисленными клиентами, направился к базилике св. Петра, приказал кардиналу Петру совершить над собой посвящение, взял приступом Латеран и сел в находившееся здесь папское кресло. И в шумных процессиях, которыми он чествовал свое вступление на престол, мы опять встречаем у легендарного дворца Кромация членов иудейской общины с огромным свитком Пятикнижия.
.
Иннокентий бежал в Транстеверин и скрылся там в замке своей фамилии, а Анаклет спокойно отпраздновал Пасху в базилике св. Петра. Он отлучил от церкви своего противника, низложил обновленских кардиналов и назначил на их место новых.
.
Явился вопрос, которого из претендентов признает папой христианский мир?
.
Германия, Англия и Франция, большая часть Италии и все монашеские ордена прозвали папой Иннокентия II. Оставалось ждать, кого утвердит германский кайзер-цезарь, но тот не отвечал, и, встречая общее молчание на свои призывы, Анаклет решил искать союзника в ближайшем соседстве.
.
Со времени Вормского конкордата в партиях, существовавших раньше, произошла удивительная по внешности перемена. Король Германов и все его постоянные сторонники в Италии держали теперь в своих руках католико-французское обновленческое знамя, между тем как нормандцы, некогда бывшие носителями этого знамени, покинули его, являясь естественными врагами имперской власти. Анаклет заключил с нормандцами оборонительный и наступательный союз, и вслед за тем кардинал-легат поспешил в Палермо, и на Рождестве 1130 года совершил помазание Рожера I как короля Сицилийского.
.
Так было создано сицилийское королевство, просуществовавшее 730 лет и окончившее свое существование уже в наши дни. А обновленец Иннокентий II бежал еще далее во Францию, где покровителем его явился клервонский аббат Бернард, который прославился как чудотворец и проповедник самой строгой монашеской жизни. Он постепенно учредил 160 монастырей своего ордена, заменивших монастерионы прежнего периода во всех европейских странах, но, обладая живым умом, не мог обречь себя на одинокое существование в пустыне и принял самое деятельное и влиятельное участие в обновленческих делах своего времени.
.
На соборе в Реймсе Англия и Испания признали Иннокентия папой, и здесь же старовер Анаклет был торжественно отлучен от церкви, Но это не послужило ни к чему, и обновленцы не могли его свергнуть до самой его смерти, последовавшей 25 января 1138 года, после того как он в течение восьми лет поддерживал старую умирающую церковь Рима и выдержал два похода на Рим.
.
Но время господства староверов уже миновало и в Риме.
.
О прекращении умершей римской церкви было торжественно возвещено обновленцем Иннокентием II на Латеранском соборе 1139 года, и декреты Анаклета были отменены. На римский папский престол беспрепятственно взошел теперь Иннокентий II, который провел свое время частью в изгнании, частью, как военачальник, в военных экспедициях, но тотчас после своего торжества он вдруг увидел, что вместе со старой верой зашаталась слова и власть св. Петра в Риме. Подавленный горем, он умер 24 сентября 1143 года в тот момент, когда Капитолий оглашался ликующими возгласами проникших в него республиканцев.
.
Как же это произошло?
.
«Возникновение сената в Риме, —говорит Грегоровиус (VIII, 4),— явилось отчасти последствием независимости ломбардских городов. Граждане этих городов, обнесенных крепкими стенами, воспользовались борьбою обновленческой церкви с государством, защищавшим старую церковь. Она ослабила, как епископства, так, и имперскую власть, и города выступили третьей юной силой. С началом XII века большинство общин в Ломбардии, Тусции, Романьи и Мархии управлялись классическими консулами, которые избирались ежегодно и были облечены юрисдикцией прежних графов. В их же распоряжении находилась и большая часть доходов.
.
Свободные республики возбуждала зависть римлян простым своим существованием. Но епископ, которому принадлежала власть в Риме, был великий понтифекс. Его верховная власть над страной, в отличие от власти епископов, была основана не на привилегиях иммунитета, пожалованного в недалеком прошлом, а по меньшей мере, на франкских установлениях. Он всегда мог выдвинуть в защиту своей светской власти могущественные средства: священный папский сан, войска императоров, нормандцев, и денежные сборы с христиан. Таким образом той автономии, которая существовала в ломбардских городах, Рим долго не имел, хотя он и начал борьбу за независимость раньше их — еще при Альберике и Креоцентиях.
.
Но прежде чем мы скажем об этом перевороте, с которого, по нашему мнению, списаны классические, посмотрим на общественный строй Рима XI века.
.
Прежний титул герцога (dux — вождь) теперь уже более не употреблялся, но знать все-таки называла себя «консулами» (библейские — судьи), и в XII веке этому прежнему титулу было присвоено даже особое значение. С именем консула тогда было связано, главным образом, представление о лице, облеченном судебною властью и принадлежащем к составу городского управления. Титул Consul с добавлением Romanorum употреблялся в Риме конца средних веков, раньше чем он был введен в итальянских городах. Знать называла консулами своих наиболее могущественных сочленов, стоявших во главе аристократической республики. Титул Capitaneus (т. е. главарь), обычный в северной Италии, существовал также и в Риме, и здесь его получали те лица из знати, которым понтифекс жаловал земли в ленное владение. Этими «главарями» были наиболее могущественные провинциальные магнаты, графы и виконты Кампаньи, и, присягая понтифексу, как вассалы, они принимали на себя обязательство служить ему на войне. Однако римским понтифексам все-таки удалось устранить от городских дел некогда столь влиятельную провинциальною знать, и даже тускуланские патриции к тому времени уже утратили свое могущество и были лишь изгнанниками в своих провинциальных городах. Только позднейшие фамилии консулов, как Франджипани и Пьерлеоне, возникшие во время междоусобной войны, пользовались большою властью.
.
Наряду с капитанами существовали и мелкие Феодалы (milites — бояре, военачальники), которые были вассалами крупных феодалов. В Риме, и особенно в Кампанье, где большая часть поместий находилась во владении церквей, такие военачальники составляли класс знатных рыцарей, аналогичных вальвасорам в Ломбардии и Романье. Эта-то родовая аристократия и держала в Риме бразды правления в своих руках уже в XI веке и в особенности со времени так называемой борьбы за инвеституру. Хотя борьба на самом деле шла не за нее одну, а за реформу самой церкви, но власть знати была, наконец, свергнута плебеями в 1143 году. Община низвергла консульское правление знати и поставила на его место общинный совет, дав ему римское название сената (Sacer Senatus — священный совет старейшин). Инициатива и здесь исходила, впрочем, от самой знати, и городской класс только присоединился к восстанию. Менее знатные люди, движимые завистью к «консулам», соединились тогда с классом горожан, и новая городская община, овладев Капитолием, провозгласила себя «настоящим» сенатом. Она объявила войну более могущественным лицам из знати, и напала на тех из них, которые не пожелали примкнуть к ней. Рим разделился на два враждебных лагеря: одна сторона боролась за старый государственный порядок, за власть аристократии в лице консулов, другая за новый порядок, за власть народной общины в лице демократического сената на Капитолии.
.
Что же представлял тогда Капитолий?
.
«В течение более чем 500 лет, —говорит историк города Рима (VIII, 4),— непроницаемый мрак ночи окутывает Капитолий. Беглое упоминание о нем встречается только у Анонима Эйнзидельнского; даже в преданиях и легендах мы находим о нем только спутанные упоминания. Так мы узнаем, что в X веке уже был монастерион Девы Марии Капитолийской. Классическая крепость на Тарпейской скале никогда не упоминается на ряду с Септизониумом и замком св. Ангела, как укрепленное место в городе. Население около Капитолия размещалось внизу ближе к Марсову полю и по соседству с Тибром. важном также и в стратегическом отношении, и лишь с X века Капитолий приобретает историческое значение и сосредоточивает в себе политическую деятельность города, в котором пробудился дух гражданской независимости. В XI веке Капитолий был центром всех чисто городских дел. Во времена Оттона III и знатных патрициев в нем, и, конечно, не на грудах развалин, происходили собрания. Во времена Бенцо, Григория VII и Геласия II римляне призывались в этот же Капитолий, когда предстояли бурные выборы префектов, когда необходимо было получить согласие народа на избрание Каликста II или требовалось призвать римлян к оружию. Возможно, что свое помещение префект города имел также в Капитолии, так как префект, назначенный Генрихом IV и удаливший понтифекса Виктора III из Рима, жил именно здесь. Судебные разбирательства производились во дворце, находившемся тоже в Капитолии, почему и судебные акты помечались такою формулой:
Actum civitate Romana apud Capitolium.
Можно ли даже и в мыслях допустить, что все это совершилось на грудах старых колонн, а не о нарочно и удобно устроенных помещениях, развалины которых мы в видим теперь? А вот в каком нелепом виде рисует нам эти торжественные законодательные собрания великий «историк города Рима», держась классической точки зрения о «былом величии» этого места:
.
«Сидя на опрокинутых колоннах храма Юпитера или под сводами государственного архива, среди разбитых статуй и досок с надписями, капитолийский монах, хищный консул, невежественный сенатор, могли при виде этих развалин чувствовать изумление и погружаться в размышления об изменчивости судьбы». Картина видимого повсюду разрушения должна была напомнить, им стих Варгилия о Капитолии:
.
Теперь золотой, а некогда покрытый
Дикой колючей зарослью.
Но этот стих уже следовало заменить другим, противоположным, так как Капитолий вторично принял свой дикий вид:
.
Некогда золотой, а теперь покрытый
Развалинами и сорной зарослью.
.
«И вот, —продолжает автор, не замечая комической невероятности таких законодательных собраний, при папах, претендующих на мировую власть,— сенаторы, приходившие на развалины Капитолия в высоких митрах и парчовых мантиях, имели разве только смутное представление о том, что некогда именно здесь объявлялись государственными людьми законы, произносились ораторами речи, торжественно праздновались победы над народами и решались судьбы мира. Нет насмешки ужаснее той, которую пережил Рим!» (VIII, 4),
А я отвечу автору:
.
— Нет насмешки над здравым смыслом более едкой, чем та картина заседаний пышного папского сената XI века среди мусора, какую вы здесь изобразили, глубоко уважаемый мною, лучший, единственный историк города Рима и города Афин!
.
Не ведь и никто другой, держась старой точки зрения, не мог бы сказать ничего лучшего.
.
А вот и далее продолжает он:
.
«Среди мраморных глыб (и, прибавим мы, заседающих на них сенаторов) паслись стада коз, почему эта часть Капитолия и носила тогда название кКозлиной горы» (Monte Caprino), подобно тому как Римский Форум назывался тогда «выгоном» (уж не сенаторов ли?). На площади его были поставлены балаганы для товаров, и римляне уже давно устраивали здесь свои базары».
«Кроме монахов церкви Santa Maria in Ara-Coeli, священников церкви св. Сергия и св. Вакха (т. е. скажем прямо, Бахуса, как того же Христа под славянским прозвищем — бох) и затем обитателей замка Корси, здесь жило очень немного народа».
«В настоящее время не существует (да, очевидно, и не было!) никаких следов тех классических храмов, которые находились на вершине Капитолия. На Clivus уцелело только несколько развалин, приписываемых храмам Сатурна и Веспасиана, Фундамент Копкордни, своды (очевидно, средневекового) архива, вполне сохранившиеся и теперь комнаты Schola Xantha, остатки ораторской трибуны и верстового столба, и, наконец, арка, приписываемая Септимию Северу, устоявшая и теперь против разрушительного действия времени».
В описании Капитолия, которое дают позднейшие книга «Чудеса города Рима» (Mirabilia Romae), мы видим его как бы при свете угасающей зари.
.
«Капитолий, — говорит эта книга, — называется так потому., что был главою (Caput) всего мира и в нем жили консулы и сенаторы (т. е. судьи и старейшины, как их называет Библия), которые управляли городом и миром. С лицевой стороны его были высокие и крепкие стены, покрытые стеклом, золотом и искусной мозаикой. Внутри этого укрепления был дворец, отделанный золотом и разукрашенный драгоценными камнями. Он один стоил третьей части всего миря. Тут стояли статуи, число которых соответствовало числу провинций, и у каждой статуи на шее висел колокольчик. Как только в какой-либо римской, провинции происходило возмущение, соответствующая этой провинции статуя поворачивалась в ее сторону и звонила своим колокольчиком. Следившие за статуями прорицатели сообщали об этом сенату... Здесь, было много также и храмов. На вершине укрепления находился храм Юпитера и Монеты, возвышавшийся над Porticus Crinorum. Со стороны форума был храм Весты и Кесаря (Кайзера по-немецки). Здесь стояло кресло языческого жреца, на которое в 6 день марта сенаторы возвели Юлия Цезаря, На другой стороне Капитолия возле форума Геркулеса (т. е. того же Христа под другим прозвищем) находился храм Юноны (т. е. той же девы Марии, так как Юнона постоянно называлась Virgo Coelestis — Небесная Дева, а еврейское значение этого имени: голубка). В Тарпейуме был храм Убежища, где Юлий Цезарь был убит сенаторами. Там, где теперь стоит церковь Santa Maria, были два храма. Они соединялись с дворцом и были посвящены: один—Фебу, другой—Карменте, и здесь было видение на небе императору Октавиану. Возле Camelaria стоял храм Януса, хранителя Капитолия. Капитолий назывался золотым, потому что превосходил все царства мира своею мудростью и красотой».
А какое же видение было Октавиану?
.
По первичному изложению «Чудес города Рима» видение это явилось в его дворце, а не в храме Юпитера. В Палатинской хронике также сказано лишь, что Октавиан имел его в Капитолии, посредине города, где Пифия (Pithonia) возвестила ему, что  infans hebraeus juhente Deo e Caelo, beator descendens in hoc domicilium statim veniet... quare exiens inde Augustus Caesar a divinatione, aedificavit in Capitolio aram magnam in sublimiori loco, in qua et scripsit latinis literis dicens: Haec ara filii Dei est. (Еврейское дитя, сходящее с неба по божьему соизволению. придет немедленно в это жилище... Удалившися отсюда, как бы в силу прорицания цезарь, Август выстроил в Капитолии на самом высоком месте большой жертвенник, на котором и написал латинскими буквами: здесь находится жертвенник сына Божия.)
.
Мы видим, что о храме Юпитера совершенно умалчивалось во времена составления Мирабилий (XIII век), и они упоминают о легенде лишь бегло.

83

Имя Ara Coeli значит Небесный жертвенник, а вопрос о Юноне выяснился благодаря одной надписи, которую нашли при раскопках. Эта надпись была посвящена Флавии Эпикариде, жрице Deae Virginis Caelestis (богини Небесной Девы), о которой в той же записи говорится: .Juno Caelestis — Virgo Caelestis (небесная Юнона — Дева небесная). Мы встречаем упоминание об этой богине в разных других надписях и у некоторых классиков, всегда при том же самом ее определении: Juno Caelestis — Virgo Caelestis или просто Caelestis. Поклонение этой Deae Caelestis на вершине Капитолия вполне соответствует всем историческим и топографическим воспоминаниям данной местности. Самый древний жертвенник назывался Ara Deae Caelestis (жертвенник Небесной Девы) или еще проще Ara Caelestis. Отсюда произошло и наименование всей этой части Капитолия, которое постепенно свелось к имени Ara Coeli 4 (Небесный Жертвенник). Отсюда же видно, что псевдо-классическая богиня Юнона — не что иное как христианская Дева Мария о одном из ее многочисленных средневековых эпитетов.
.
4 Borsari: Topographia di Roma Antica, p. 200; Gatti: Atti del'Accademia Pontific. dei Nuovi Lincei, 1896, p. 331  (Грегоровиус VIII, 4, примечание 27).
А вопрос о том, где находился храм Юпитера Капитолийского, т. е. средневекового бога-Отца, до сих пор остается нерешенным археологическими изысканиями. Нам говорят, что с той поры, как вандалы разрушили (какими мощными орудиями?) эту святыню и увезли (ох!) крышу храма, он был обречен на полное забвение. Но уже тот факт, что главный храм в Риме будто бы не был превращен в христианскую базилику с самого начала и когда-то сравнен с землею — всегда казался странным даже ортодоксальным историкам, хотя бы в объяснение этого факта они и приводили «исключительное отвращение христиан к этому центру поклонения богу-Отцу (Ю-питер значит Иегова-отец).
.
Но перейдем и к другим особенностям средневекового Рима.
.
Установление демократического сената в Риме в 1143 году ее было одною иллюзией. Оно, действительно, имело место и прославило средневековых римлян. Знаменитый реформатор того времени Арнольд Брешианский неправильно считается тут главным виновником переворота, который неизбежно вызывался ходом событий. Отнять у знати ее власть, а у духовенства — его земли, лишить папу власти светского государя и передать его верховные права народной общине — были тогда очень определенные исторические задачи. Со времени борьбы за обновление церкви третье сословие не переставало бороться с феодальной системой, как светской, так и с духовной. Огонь свободы, зажженный итальянскими республиками, разрушил феодализм древне-франкской империи и дыхание скептицизма уже коснулось церковной науки. Но было бы неправильно утверждать, что уничтожение феодализма являлось такой целью, которая преследовалась в XII веке сознательно, как было бы неосновательно предполагать, что демагоги того времени были способны мечтать о европейской федеративной республике.
.
Учение Арнольда встретило в Ломбардии и в Риме полное сочувствие только потому, что секуляризация церковных имуществ, которую проповедовал Арнольд, отвечала потребностям того времени. Гражданская община достигла того, что была признана и новым папой Евгением III, причем последнему удалось сохранить за собою суверенные права, так как сенат получал от пего свои полномочия. Первоначально горожане преобладали в сенате и это придало ему плебейский характер, хотя в то время и многие знатные лица уже были членами общины. Ежегодно, в сентябре или ноябре, весь состав сената обновлялся. А выборы производились в присутствии папского уполномоченного.
.
Как велико было вначале число сенаторов, неизвестно. Вскоре после 1144 года, за норму было принято 56 сенаторов, и это зависело, повидимому, от того, что в то время (так же, как будто бы и в древности) Рим был разделен на 14 округов, из которых на каждый полагалось избирать по 4 сенатора, так что сенат мог возникнуть из 14 городских корпораций. Сенат в полном его составе составлял Большой совет, или Consistorium. Во главе его стоял комитет, члены которого назывались consiliatores, или procuratores республики. Такие же консилиаторы имелись при консулах в Генуе и Пизе в качестве совещательных членов; но в Риме они являлись органом исполнительной власти, как высший правительствующий совет, сенату же принадлежала только законодательная власть. Консилиаторы эти избирались из состава сената и менялись по нескольку раз в год. Таким образом существовало два совета: милый, состоявший из консилиаторов, и большой, Consistorium, состоявший из сената. А все полноправные граждане и избиратели сената составляли народное собрание, которое созывалось на Капитолии (и, очевидно, не на грудах старых развалин, а в специально и недавно построенных зданиях для этой цели). Решения, принятые сенатом и отчеты магистрата, выходившего в отставку, представлялись на одобрение этого собрания. Трудно сказать, какие доходные статьи были в распоряжении сената, и что составляло его регалии. Монетное дело было, вероятно, уже в то время изъято сенатом из ведения папы и после перерыва, длившегося в течение нескольких столетий (??), у римлян снова (?) получили обращение серебряные монеты с прежней классической надписью: Senatus Populus que Romanus. Только на некоторых из таких монет было еще изображение апостола с надписью вокруг: «Царь римлян» и это, конечно, были монеты понтификата.
.
Гражданская юстиция также перешла в ведение сената. Но судебная палата (Curia Senatus), заседавшая тоже на Капитолии (и тоже едва ли на куче древних развалин!) и состоявшая из сенаторов и юристов, нередко пополнялась дворцовыми судьями и  judices dativi в качестве шеффенов, так что некоторые судебные акты являются совместными решениями и сенаторского, и папского суда.
.
Сенат стремился подчинить своей юрисдикции даже такие гражданские дела, в которых обе стороны, как истец, так и ответчик, принадлежали к духовному званию. Но папы оспаривали эти притязания и папская курия продолжала действовать на ряду с курией сената. В спорным делах церквей постоянно находят решения, постановленные судом папы независимо от суда сената, и часто случалось, что стороны апеллировали то к папе на сенат, то наоборот.
.
Таковы были основные черты устройства, принятого тогда римлянами, и с той поры Рим по праву стал самоуправляющейся республикой, которая объявляла войну и заключала мир независимо от своего великого понтифекса. Так клерикальная революция окончилась гражданскою. Изнемогая под бременем ее, обновленец Евгений оплакивал свою судьбу и, вздыхая, повторял слова св. Бернарда, что римскому пастырю приходится пасти не овец св. Петра, а волков, драконов и скорпионов. Он бежал из Рима в Сутри и Витербо, где оставался до конца года. После того он направился в Пизу, а в марте 1147 года, через Ломбардию, во Францию.
.
Совершенно так же, как описывается у классиков, Рим теперь имел, вместо бежавшего папы, сенат и вел войну с латинскими и тусцийскими городами, которые, в свою очередь, снова соединились вместе, чтобы вести борьбу с Римом. Церковная власть распалась на несколько деспотий с баронами во главе, которые, относясь одинаково враждебно и к папе, и к сенату, ослабляли автономию Рима. Тирания этих знатных лиц чувствовалась особенно сильно в Лациуме, бедной провинции, где не было, как в Тусции и Умбрии, богатых общин, которые могли служить противовесом знати.
.
В этот именно период времени появляется в Риме и выступает демагогом Арнольд Брешианский, находившийся до того в неизвестном изгнании. Когда папа бежал во Францию, он выступал перед народом, восставая против светской власти папы. Учение Арнольда о бедности и чистоте нравов приобрело ему много сторонников, в особенности женщин. Последователей Арнольда называли «ломбардцами» («lombardini»), или арнольдистами. Демократизированный теперь римский сенат, не колебались, примкнул к политической доктрине, которую развивал пламенный последователь Евангелия Матвея. Во всеуслышание перед народом он объявлял, что даже и обновленческий папа не есть преемник апостолов и пастырь душ, а поджигатель и убийца, церковный палач и губитель невинности, который только откармливает свое тело, и наполняет свой денежный сундук чужим добром. Оказывать ему повиновение и почтение никто не обязан.
.
«Он был советником в делах городского устройства и в этом отношении, —говорит Грегоровиус (VIII, 4),— не составлял какого-либо исключения, так как в Италии во все времена церковные реформаторы переходили в сферу политики и превращались в демагогов. Арнольд имел в виду объединить мелкую знать, которая относилась к плебеям дружелюбно, и противопоставить ее, как вооруженную силу, аристократии консулов и капитанов.
.
Следуя примеру представителей мелкой знати, примкнувших к общине, низшее духовенство также прониклось идеей равенства лиц священного сана. Но и это не сделало Рим могущественным, благодаря его захолустному положению в Западной Европе, и сама демагогия Арнольда вскоре заставила римлян обратиться за помощью, как и всегда ранее, к чужеземной силе.
.
Прошло 673 года с тех пор, как римские сенаторы явились в Византию к Зенону и объявили ему, что Рим удовольствуется, если Италией будет править в качестве византийского патриция Одоакр. Миновало 614 лет с того времени, как сенат в своем последнем письме к Юстиниану умолял его быть покровителем Рима. Теперь перед троном германского кайзера Конрада снова стояли римляне, отчаявшиеся самостоятельно ввести в этом городе гражданский порядок, хотя и называли себя сенаторами. Они настаивали на том, чтобы цезарь Германии принял в свои руки наследие Константина и Юстиниана.
.
«Пресветлому властителю города и всего мира, Конраду Августу, божией милостью цезарю римлян, — писали они, — сенат и римский народ шлет привет и пожелание благополучного и славного царствования! Мы уже уведомили ваше цезарское величество о событиях, которые произошли у нас, и о том, что мы остаемся верны вам, и что блеск вашей короны составляет предмет наших ежедневных забот. Мы, однако, удивлены, что вы совсем не удостоили нас ответом. Мы единодушно желаем, чтобы Римская империя, которую господь вверил вашему руководительству, была снова поставлена на ту степень могущества, на которой она стояла при Константине и Юстиниане, управлявших, опираясь на полномочия, полученные от римского сената и народа. Поэтому мы, с божией помощью, восстановили сенат и низвергли многих врагов вашей императорской власти, дабы стало вашим то, что принадлежит цезарю. Мы заложили доброе основание. Мы обеспечиваем правом и миром всех тех, кто этого желает. Овладев замками городской знати, которая в союзе с Сицилией и папой Евгением думала угрожать вам, мы частью заняли эти замки, частью разрушили. За это папа. Птолемей Франджипани, сыновья Пьерлеоне (кроме Иордана, в нашей милиции) и многие другие теснят нас со всех сторон. Они хотят помешать нам короновать вас императором. Но из любви к вам мы терпим многие беды, так как для любящего ничто не тяжело, и вы вознаградите нас, как отец, предав врагов империи заслуженной им каре. Не слушайте тех, кто клевещет на сенат. Они рады посеять между вами и нами раздор, чтобы погубить и вас, и нас. Не забывайте, сколько зла причинили вашим предшественникам папский двор и эти бывшие наши сограждане, которые с помощью сицилианцев в настоящее время еще больше стараются повредить городу. Но, по милости Христа, мы мужественно стоим за вас и уже изгнали из города многих из самых злых врагов империи. Спешите оказать нам помощь вашей императорской властью! Город отдает себя на вашу волю. Вы можете теперь пребывать в Риме, столице мира, проявляя все свое могущество после того как устранены преграды, которые воздвигались священниками, или управлять всей Италией и германским государством более неограниченно, чем почти все ваши предшественники. Мы просим вас — не медлите! Снизойдите успокоить ваших покорных слуг письменно и через послов! Мы прилагаем теперь все старания к тому, чтоб восстановить Мильвийский мост, который был разрушен во вред императорам, и надеемся скоро закончить каменную кладку. Ваше войско будет иметь возможность переправиться через него и миновать замок св. Ангела, где Пьерлеоне, сговорившись с Сицилией и с папой, замышляют гибель для вас.
«Да здравствует Цезарь! Да исполнится его воля! Да победит он врагов, и охранит империю! Да пребудет он в Риме и правит землей! Да будет он повелителем мира, как некогда Юстиниан! Пусть Кесарь владеет тем, что принадлежит Кесарю, а папа — тем, что составляет неотъемлемое достояние папы. Так заповедал Христос, и Петр уплатил дань».
Но Конрад III предпочел получить корону из рук римского папы, а не римского сенатора, и благоразумно не перенес, своей резиденция в это стратегически негодное место.
.
То же сделал и его преемник, Фридрих Барбаросса, и так продолжалось до 1154 года, когда на понтификальный престол вступил Николай Брэкстер под именем Адриана IV. Адриан IV немедленно стал в резкую оппозицию к римской общине и потребовал изгнания Арнольда. Он полагал, что одного удаления этого демагога уже достаточно будет для того, чтобы покончить с существованием республики. Не имея основания возлагать какие-либо надежды на Фридриха, римляне тайно обратились тогда за помощью к Вильгельму I, который в феврале 1154 года наследовал на троне Сицилии своему знаменитому отцу Рожеру и немедленно вступил в пререкания с папой.
.
Не имея никакой возможности овладеть Латерапом, Адриан вынужден был оставаться в базилике св. Петра, обращенной в укрепление. Но ненависть римлян к обновленческому духовенству, оппозиция которого являлась преградой к их гражданскому благоустройству, росла все более, и скоро привела к катастрофе. Когда на Via Sacra один из кардиналов был ранен кинжалом, Адриан отнесся к этому, как к поруганию церкви, и наложил на Рим интердикт.
.
Чтобы понять все значение этого наказания, надо принять во внимание христианские верования того времени. С наложением интердикта прекращалось всякое богослужение. Ни одно из таинств не совершалось более, за исключением крещения и причащения умирающих, но и они выполнялись в такой форме, которая наводила ужас. Тела умерших закапывались в землю без совершения обряда погребения и вступавшие в брак получали благословение на кладбищах.
.
Знатные римляне отнеслись к интердикту с пренебрежением, но благочестивые и бедные люди, в особенности женщины и священники, отказались от сопротивления. В народе начались волнения, заставившие и сенаторов броситься к ногам папы и умолять его о помиловании.
.
Папа согласился снять с Рима отлучение от церкви, но с условием, чтобы Арнольд был немедленно изгнан. Несчастный реформатор разделил участь всех пророков: очарованный им сначала народ изменял ему при первой неудаче.
.
После девяти лет служения делу гражданской независимости, Арнольд бежал из Рима, и взамен его явился в Рим германский император с войсками. По окончании своего коронования он отправился в свой лагерь на Нероновом (т. е. попросту Черном) поле, а папа остался в Латеране. Но уже достаточно фанатизированные Арнольдом толпы народа ринулись через Тибрские мосты в Леонину. Перебив здесь попадавшихся в одиночку немцев и ограбив духовенство, кардиналов и сторонников имперской партии, они направились затем в лагерь Фридриха. Битва продолжалась с переменным счастьем до самой ночи, когда, наконец, римские повстанцы уступили противнику, превосходившему их силой.
.
«Наши воины, —пишет германский историк,— рубили римлян, как бы говоря при этом: «получай, Рим, германское железо, вместо аравийского золота! Вот как покупает Германия себе имперскую власть!».
Около тысячи народа было частью убито, частью утонуло в реке, многие были ранены и около 200 взято в плен. Остальные бежали за стены города. Все римляне отказались продавать императору продовольственные припасы и решили продолжать борьбу. Он снял свой лагерь 19 июня, взял с собою папу и всех кардиналов и направился прежде всего к Соракте. Везде он приказывал разрушать замки, которые были воздвигнуты римскими нобилями в их поместьях.
.
В это время по соседству с Соракте, был казнен и Арнольд. Остатки его сожженного тела были брошены в Тибр. С того времени и начинается ряд знаменитых мучеников человеческой свободы. Они погибали на кострах, но их смелый дух, как Феникс, возрождался из пламени и продолжал жить в последующих поколениях.
.
Весною 1159 года, римляне отправили к Фридриху послов, прося амнистии и обещая восстановить его власть в Риме. Согласившись вступить в переговоры с римской общиной, Фридрих решил признать сенат, но на основах, которые он сам определит. Однако соглашение не могло состояться отчасти вследствие условий, поставленных неуступчивым сенатом, отчасти по случаю смерти папы.
.
Низвергнуть римскую республику оказалось для папы Адриана не под силу. Как только он умер, немедленно начался раздор в уже обновленной теперь римской церкви, как это и было неизбежно при противоречии ее идеологии и организации с требованиями общечеловеческой жизни.
.
Для избрания преемника Адриану было созвано в базилике св. Петра собрание, в состав которого вошли кардиналы, императорские послы, духовенство, знать, народ и сенаторы. Последние взяли на себя охрану собора и держали двери его запертыми. Прошло три дня, но соглашение все еще не было достигнуто. И вот, более сильная на месте римская аристократическая партия провозгласила 7 сентября напою Роланда Бандинелли, родом из Сиены.
.
Но, едва этот кандидат был облачен в красную мантию, как кардинал Октавиан, глава императорской и вместе с тем демократической для Рима партии, сорвал ее с его плеч. Вслед затем какой-то римский сенатор-аристократ, в свою очередь отнял мантию у Октавиана, но капеллан последнего сбегал за другою, и Октавиан второпях надел ее наизнанку. Как ни смешон был вид кардинала в подобном наряде, собранию уже было не до того, так как начался большой беспорядок. Стоявшие наготове толпы воинов с оружием в руках проникли в базилику св. Петра, после чего демократическая партия объявила Октавиана папой и была поддержана низшим духовенством, в особенности капитулом базилики св. Петра, народом, большинством сенаторов и многими капитанами; был пропет Te Deum, и новый папа-демократ, под именем Виктора IV, был торжественно отведен в Латеран.
.
Роланд и его сторонники бежали в укрепленный Ватикан. Через три дня они были освобождены оттуда бывшими староверами. В торжественной процессии, при звоне колоколов, с развевающимися хоругвями, Роланд проследовал по улицам Рима, но затем, в сопровождении всех своих сторонников из духовенства, множества вооруженного народа и знати, коллегии судей и школы певчих, немедленно покинул город и направился в Кампанью. Здесь 20 сентября он был посвящен под именем Александра III.
.
Но хотя Александр III и обеспечил себе поддержку Франции и Англии, признавших его папой, однако, он оставался большую часть времени в Сане (Sens), и Рим спокойно управлялся сенатом. Признав за ним суверенные права, город Рим тем не менее оставался независимой самостоятельной республикой.
.
В ноябре 1165 года римляне заключили с Генуей договор, согласно которому эта республика получила право свободной торговли на всем протяжении от Террачины до Корпето, а генуэзцы в свою очередь предоставляли такие же права римлянам. Но очень скоро у Рима началась большие осложнения с Германской империей из-за небольших соседних городов, Альбано, Тиволи и Тускулума, которые не пожелала признать суверенитет их сената и примкнули к императору. Это быстро привело к катастрофе. Теснимый римлянами Тускулум обратился за помощью к имперцам, и канцлер Райнальд только что перед тем, 18 мая, овладевший с помощью пизанцев Чивита Веккией, вступил в него, после чего город был осажден римлянами.
.
На выручку осажденным прибыл Христиан Майнцкий с 1 300 германцев и наемных брабансонов. Хотя число римлян и превосходило число германцев в 20 раз, но германцы не впали в отчаяние. Правда, брабансоны были сначала быстро оттеснены римлянами, но кельнские рыцари, сомкнувшись тесным строем, сделали во-время вылазку из Тускула, а один из отрядов Христиана напал на неприятеля с фланга. Римская кавалерия обратилась в бегство, пехота также рассеялась. Бежавшие с поля битвы погибали под мечами преследователей или сдавались в плен. В перепуганный Рим вернулась лишь третья часть всего римского войска, и только неприступные стены и наступившая ночь заставили германцев прекратить преследование.
.
Эта замечательная битва происходила 29 мая 1167 года, а она снова обнаруживает плохие боевые способности римлян. Их ужас в городе —говорят нам— не поддавался описанию. В противоречие классическим характеристикам, старики и женщины оглашали улицы воплями и рыданиями. Убитый горем папа плакал. Германцы, усиленные подкреплениями, взятыми из городов Кампаньа, расположились в окрестностях. Перед Римом стояло, участвуя в осаде, население все тех же городов: Тибура, Альбы, Тускула и других, как и в описаниях классиков. Чтобы довершить падение Рима, Христиан призвал императора, и Фридрих, принудив Анкону капитулировать, 24 июля уже водрузил свое имперское знамя на Monte Marino.
.
В течение восьми дней обновленческая Мекка выдерживала приступы германских евангелистов-арнольдистов и милиции Витербо. Собор Петра был взят 29 июля 1167 года, а на другой день Фридрих, подобно Генриху IV, немедленно водворил в соборе своего ставленника, и во время торжества, надел на голову золотой обруч римского патриция. Затем, 1 августа Пасхалием III была коронована жена Фридриха, Беатриса, а сан Фридрих явился с императорской короной на голове. А аристократический папа Александр III убежал, что обессилило его партию. Мир был заключен с Римом на таких условиях:
.
«Сенат и народ приносят императору присягу на верность и обязуются охранять его суверенные права в пределах города и вне его. Император признает сенат в его установленной форме, но свои полномочия сенат получает от императора».
Римская республика отныне была подчинена непосредственно имперской власти, но рок, казалось, наложил на Фридриха свою руку. 2 августа 1167 г. мрачные тучи разразились ливнем над городом, и затем наступил палящий зной. Началась чума. Всадники, пехотинцы и оруженосцы заболевали и умирали, часто неожиданно, едучи или идя по улице. Вскоре не стало хватать сил для погребения умерших.
.
В течение целых столетий город не переживал таких ужасных бедствий, как битва при Monte Porcio и вслед за тем чума. Панический страх овладел и германцами.
.
— Карающая рука господня, — говорили они,— поразила нас За то, что напали на священный город.
.
Император снялся с лагеря 6 августа и двинулся в путь с остатками своего войска, в котором люди походили на тени. На дороге у него еще умерло более 2000 людей, а остальные, возвратясь в Германию, принесли с собою смерть на родину.
.
Прошло еще восемь лет, и в день битвы при Леньяно, 29 мая 1176 года, союзная гражданская милиция ломбардских городов разбила на голову могущественного императора. Последствием этой победы были прежде всего тайные переговоры его с враждебным ему ранее папой Александром, и Александр не замедлил воспользоваться победой ломбардцев в интересах церкви, хотя города и заподозрили его в измене.
.
Так обновленческая борьба римского понтификата быстро превратилась в борьбу за власть, при которой Евангелие стало только ширмой. «Нигде в мире, —говорит Грегоровиус(VIII, 6),— мы не встречаем подобного сочетания событий, свидетельствующего о глубоком трагизме, на которое обречено человечество своими бесчисленными нуждами. Сцена борьбы неистовых партий при звоне оружия и бегство пап неизменно сменялась в Риме сценой возвращения пап и встречи их ликующим населением. Эти постоянно повторявшиеся удаления и призывы пап придают истории города Рима чисто эпический характер, и мы не знаем никакого другого более великого эпоса, как его история.
.
Народ и сенат признали Александра III, будучи к тому вынуждены, но по вопросу о порядке управления городов, борьба между республикой и папой, как верховным главой, по-прежнему не прекращалась. Папская власть не внушала страха; недовольство и готовность к новому восстанию чувствовалась не только в самом Риме, но и во всей церковной области. Каждый город римской территории мечтал устроиться по примеру ломбардцев, т. е. иметь свой собственный муниципалитет, с консулами или иными правителями во главе общинного совета. Уже успев привыкнуть к независимости, многие провинциальные бароны Тусции и Сабины не находили нужным соблюдать покорность. Они не признавали над собою власти ни сената, в состав которого по заключении мира нобили вошли еще в большем числе, ни папы.
.
В марте 1179 года Александр, заботившийся теперь уже не о преобразовании церковных догматов, а только о всемирной власти пап, созвал в Латеране вселенский собор в числе 300 епископов, и там было постановлено, что избрание папы отныне решается большинством двух третей кардиналов. Затем снова было объявлено, что по каноническому закону папа избирается исключительно коллегией кардиналов и независимо от всякого вмешательства светской власти.
.
Так, после долгой борьбы, папе Александру удалось, наконец, достигнуть того, что он был признан единодержавным главою церкви, и только в Риме и в церковной области он по прежнему не имел власти. Сенат, как и прежде, лишь номинально получал свои полномочия от папы и в сущности был от него независим, опираясь на силу милиции. Одержав изумительные победы над отдаленнейшими странами, Александр тем не менее чувствовал себя в Риме, как в стане своих врагов. Уже летом 1179 года он покинул этот город и с той поры, снова в положении изгнанника,  жил то в городах Лациума, то в Тускуле, и 30 августа умер в Чивита Кастелана. Римский народ, осыпавший когда-то его путь цветами, теперь, после его смерти, бросал на его гроб камни, и кардиналам лишь с большим трудом удалось похоронить его в Латеране.
.
Со времени Адриана I ни один из пап не оставался так долго на своем престоле, как Александр III, но из 22 лет своего правления, он 18 лет провел в борьбе со староверием и 20 лет и изгнании.
.
Со времени конгресса в Венеции и покаяния Генриха английского, всемирный авторитет папства в Западной Европе достиг  при нем небывалой высоты.
.
Из того факта, что три преемника Александра вынуждены были жить в изгнании, мы уже можем заключить, какие отношения существовали между обновленным понтификатом и городом Римом. Люций, преемник Александра, очень скоро стал во враждебные отношения к римлянам, так как не пожелал признать за ними тех прав, которые были признаны ранее его. Он торжественно провозгласил римлянам анафему, объявив, что они, восставая против светской власти пап, следуют учению Арнольда и являются такими же еретиками, как вальденцы, катары, гумилиаты, лионские нищие и последователи других сект, все более и более распространявшихся в то время. Но скоро (25 ноября 1185 года) он умер в Вероне.
.
Преемник Люция, — не менее печальный образ, чем сам Люций, — оставался все время в изгнании в Вероне. Оп был посвящен в сан папы под именем Урбана III 1 декабря 1185 года и умер в феврале в это же время. И как раз около того времени произошло событие, чрезвычайно важное для всего христианского мира: 2 октября 1186 года Саладин овладел палестинским Элъ-Кудсом, и падение этого города, куда было перенесено уже место действия библейских и евангельских сказаний, потрясло всю Европу настолько сильно, что наиболее важные дела, волновавшие Запад, отошли на задний план, и деятельность папы, императора, королей и епископов была еще раз снова направлена на Восток.
.
Новый папа, Климент III, вернулся в Рим и в феврале 1187 года был принят здесь со всеми почестями. За 44 года, которые протекли со времени республиканского переворота, совершившегося в Риме и ознаменовавшегося учреждением сената, папы почти без перерыва были жертвами этого переворота. Трагично кончили свое существование Иннокентий II и Целестин II. Люций II был на смерть ранен брошенным в него камнем, Евгений, Александр, Люций III, Урбан III и Григорий VII умерли, оставаясь в изгнании. Но теперь папство, в лице Климента III, возвращалось, наконец, в Рим и с городом был заключен мир, как с независимой властью.
.
Провозглашение демократических начал в Риме было замечательным событием того времени, оно и дало, с нашей точки зрения, материал для классических сказаний о древнем республиканском Риме, но теперь этот период несколько затуманился. Право чеканить монету было предоставлено снова папе, и только третья часть ее отныне принадлежала сенату. Положение папы в городе, впрочем, и теперь ничем не отличалось от положения епископов в других независимых городах, несмотря на то, что ему были присвоены титулы и почести светского властителя. Могущество его теперь зависело от того, что он был самым крупным землевладельцем, раздавал самые крупные лены и мог призвать к оружию много «людей». Все значение его, как местного государя, заключалось только в праве на инвеституру, которым он обладал по отношению к представителям исполнительной власти в республике, свободно избранным общиной. Устранение светской папской власти единственно силами самой римской общины является, —говорит Грегоровиус (VIII, 6),— одним из самых замечательных событий в средневековой истории Рима, который только с этого момента (а никак не до начала нашей эры!) получил право на общее внимание в гражданском отношении».
.
С 1143 года в сенате сначала преобладали представители простого народа, затем мало-по-малу в него стали проникать знатные люда, и со времени Климента III и Целестина III большинство сената уже опять состояло из патрициев древнего рода, а не граждан и рыцарей. Наплыв знати в сенат был настолько велик, что нормальное число 56 членов сената вскоре оказалось превзойденным.
.
В зависимости от этих осложнений, уже в 1191 году произошел переворот. Простой народ восстал против аристократии, уничтожил конституцию, и, как было уже однажды, поставил во главе правительства одно лицо. Римляне назвали своего верховного главу уже не патрицием и не подестой, как в итальянских городах, а верховным сенатором, и этот верховный сенатор, Бенедикт, прежде всего лишил папу всех его доходов. Через два года он был, однако, низвергнут восстанием и заключен в Капитолий. где содержался долгое время, и после него верховным сенатором был провозглашен Джованни Капоччо. Затем его место занял Джовании ди Пьерлеоне, а в 1197 году, произошел опять переворот: прежняя конституция с 56 сенаторами и исполнительным комитетом консилиаторов была снова восстановлена. Великий первосвященник уже не вмешивался в эти перевороты, а римляне, не будучи в силах и теперь образовать могущественного государства, предались мечтаниям о своем прошлом.

84

ГЛАВА VII.
ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗВИТИЕ ВОЛШЕБНОЙ СКАЗКИ О ДРЕВНЕМ МОГУЧЕМ РИМЕ.

.

Где развивались легенды о былом могуществе города Рима? В самом Риме или за границей его области, за которой слава его тем более увеличивалась, чем дальше было до него расстояние? Повидимому вдали. Прежде всего стала апокрифироваться развивавшаяся в Болоньи в средине века юриспруденция, но пока не древнему Риму, а Византии. А императоры и республики ссылались еще ранее на подделываемые ими заколы Юстиниана, чтобы обосновать свои притязания. Недавнее возникновение итальянского муниципального и республиканского строя вскоре стало отрицаться, и происхождение их объяснялось на основании якобы древнего римского права. Со времени конституции Лотаря 824 года и затем конституции Оттонов, права чужеземных национальностей в Риме все более в более умалялись, пока, наконец, при императоре Конраде, единственно действующим законом не оказалось «римское право», которое ради авторитета приходилось составлять апокрифически и даже выдумывать подробности его составления в самые древние времена. А на деле из древних регистров даже по управлению церковными доменами до Пипина не известно ни одного. Лишь когда возник спор из-за наследства Матильды, и город Рим предъявил притязания на регалии св. Петра, а папство увидело, что собственности, которою оно обладало, грозит опасность, были составлены в довольно большом числе документальные и, яко бы, старинные доказательства прав святого престола.
.
В первый раз это было исполнено только в 1181—1185 годах, при Люции III, клириком Альбином. В 1192 году эта же обширная работа была проделана Ченчием, римлянином из фамилии Савалли, камерарием при Клименте III и Целестине III. Так поздно и по таким причинам возникало в действительности знаменитое «римское право!».
.
А что касается до составления общей истории римского государства, то об ней даже в XII столетии не было и помину. Начались лишь отдельные летописи. Так судья Фалько на писал в 1140 году «хронику Беневента»; консул Каффаро, исполняя поручение возложенное на него генуэзской республикой, составил «Анналы Генуи»; Бернардо Марангоне написал древнейшую хронику Пизы; двое судей из Лоди, Отто и Ацербо Морена, и миланец Сир Рауль описали деяния Фридриха; Гуго Фалькандо дал ценное описание одного периода из истории Сицилии при нормандцах (1154—1169). Петр Маллий, каноник собора св. Петра в Риме, составил описание этой базилики и посвятил свой труд Александру III. Но работа Маллия сводится к сухому нагромождению отрывочных заметок. Он начинает с постройки этой базилики яко бы при Константине I и уделяет много места Карлу и пожалованной им в дар этому собору церковной области. Документальное обоснование прав собора Петра является для Маллия главной задачей.
.
Труду Маллия аналогично древнейшее описание Латеранской базилики, составленное Иоанном, каноником этой церкви, по приказанию также Александра III.
.
А основанием обеим этим монографиям послужили два различных по своему характеру литературных произведения того времена: «Ordines Romani», «или Книга церковных ритуалов», и «Чудеса города Рима» (Mirabilia Romae), причем Маллий делал позаимствования из той и из другой книги.
.
«В Навмахии, рядом с церковью Santa Maria in Transpontia, —говорит он, например,— стоит памятник Ромула, называемый Meta. Он был покрыт плитами из прекрасного камня, который теперь употреблен на устройство лестницы базилики св. Петра. Вокруг памятника была мостовая из травертина на протяжении 20 футов, и здесь же был устроен водосток и разбит цветник. Неподалеку стояло «Терпентиновое дерево» (Terebinthus) Нерона, — такое же высокое, как замок императора Адриана. Оно было отделано прекрасным камнем. Подобно замку, это здание было круглое и имело два этажа, которые с краев были покрыты каменными плитами, заменявшими желоба. Возле него был распят апостол Петр».
Этот «Терпентин», о котором приводятся сведения в «Mirabilia Romae» и у Маллия (и в «Ordines Romani»), имеет тесную связь с легендарным терпентиновым деревом, около которого был будто бы погребен св. Петр. Средневековая легенда превратила это дерево в огромный памятник, на подобие Meta Romuli. Это — сказочный памятник, который часто встречается на изображениях Рима, — прежде всего, на картине Чимабуэ.
.
«Там же, — продолжает автор, — находится замок, считавшийся памятником императора Адриана, как видно из проповеди, произнесенной св. папой Львом в день св. Петра. В этой проповеди сказано: «В память императора Адриана». (Таков первоисточник наших сведений о памятнике Адриана! Одна церковная проповедь XII века!) Это здание представляет храм изумительной величины, который построен весь из камня и украшен изображениями различных исторических событий. Снаружи на нем поставлены окружающие его бронзовые перила, огромные павлины и бронзовый телец. Два из числа этих павлинов находятся теперь у Райского фонтана (Paradiso). По углам храма стояли четыре вызолоченных бронзовых коня, в каждом его фасаде была бронзовые двери. В самом центре здания помещалась гробница из порфира, которая теперь перенесена в Латеран и в ней погребен папа Иннокентий II. Крышка этой гробницы находится в раю (paradiso) базилики св. Петра, на гробпице префекта Цпптия, друга Григория VII.
Это фантастическое, даже и по мнению ортодоксальных историков, описание Маллий заимствовал с очень незначительными отступлениями из «Чудес города Рима».
.
Отсюда мы видим, что только в XII веке возникла римская археология. Ее первоисточники были Mirabilia Romae, а также и более поздняя и сравнительно недавно найденная книга «Описание златого града Рима» («Graphia aureae urbis Romae»), если она не подлог. Значит ваши сведения о памятниках древнего классического Рима основываются на двух книгах, которые получили свое начало даже и по мнению такого специалиста, как Грегоровиус, никак не раньше, чем когда был установлен уже республиканский сенат XII века в Риме.
.
«С той поры, —говорит он (VIII, 7),— обе книги постоянно переписывались, расширялись и искажались до нелепости».
В сущности и то и другое сочинения представляют одинаковое содержание, различаясь друг от друга только порядком изложения. Нельзя сказать, что церковный Рим игнорируется в них намеренно, но в них обоих видно явное предпочтение сказочному Риму. И это предпочтение казалось в то время настолько естественным, что даже папские архивариусы, как Бенедикт, Альбин и Ченчи, не задумывались включить Мирабилии в свои официальные сборники.
.
В виду упоминания в них о гробницах Иннокентия II и Анастасия IV, о замках Франджипани и Пьерлеоне и затем о дворце сенаторов на Капитолии, надо полагать, что самые древние из имеющихся у нас манускриптов Мирабилий были написаны не ранее половины XII века, а в «Описаниях златого города Рима» встречаются, конечно, отделы, относящиеся и к более ранним временам, как, например, «Книга об императорских ритуалах времен Оттонов», но и это дополнение сделано, по Грегоровиусу, также впоследствии, и вообще мы не имеем списка Мирабилий, который можно было бы отнести ко времени до XII века.
.
В этом замечательном произведении неизвестного схоласта, описывающего достопримечательности города Рима в примитивной, наивной форме и на соответственном примитивном латинском языке, мы впервые находим явственные зачатки римской археологии, достигшей в наше время таких поразительных по своим фантастическим выводам размеров.
.
Для нашей цели, т. е. для обнаружения средневекового происхождения всех римских памятников древности, в высшей степени интересно воспроизвести ту картину, которую представлял Рим XII века, когда его величественные здания еще не стояли, как остовы, расчищенные с научною целью, огороженные и окопанные, а представляли собою или грозные, неприступные замки консулов или общественные и церковные постройки, или частные дворцы и жилища, старейшие из которых были известны в народе уже под легендарными, а другие, поновее под действительными названиями. Да и легендарные часто носили тогда другие названия, чем теперь. Так то, что называют теперь форумом Нервы, называется в «Ordo Romanum» (который приписывается канонику Бенедикту, 1143 г.) форумом Траяна; современная арка Януса называется там Templum fatale, арка Севера называется просто триумфальной аркой, базилика Константина — храмом Ромула (как и выходит по нашей гипотезе, что Ромул списан с Константина), арка Тита и Веспасиана называется Septem Lucernarum, совсем без имени этих императоров... А как случайное дополнение прибавлю, что храм Ромула Беккер (I, 377) считает за Aedes Penatium, Бунзен за храм Венеры и Ромы, а Грегоровиус говорит, что это Basilica Nova Константина.
.
Насколько легкомысленны были авторы этих «Чудес города Рима», видно повсюду. Так, например, поглощенный всецело святцами, наивный переписчик принял Fasti Овидия за мартиролог святого и часто делает отсюда позаимствования: Sicut reperitur in Marthirologio Ovidii de Fastis,  — говорит он. А Альбин это называет: Marthirologio Ovidii de Faustis  и Ромуальд просто — Marthirologio.
.
«Бессмыслица, —говорит сам историк города Рима,— доходит нередко до смешного. — Ворота Септимия (Porta Septimiana) пояснены в «Чудесах Рима» так: «там семь похвал делались Октавиану». А в «Описаниях златого города Рима» и у Альбина говорится, что имя это происходит от Семи Наяд (Septem Najades juncte Jano). Так из «Семи Похвал» в из «Семи Наяд» вышли ворота классического римского императора Септимия Севера».
.
Имя Латеран производится в «Описаниях златого града» от того, что тут будто бы была на кирпиче лягушка: in palatio Neronis, quod ex Iatere et rana dicis Lateranum а в одном списке к атому еще добавлено:  rana quam latenter peperit Nero (лягушка, которую тайно родил Нерон).
.
Название Квиринал выводится от квиритов: quia ibi stabant quirites, а Нерва назван богинею Нервиею.
.
Мирабилии состоят из нескольких: отделов, размещенных в разных копиях в различной последовательности. Там есть между прочим: о стоявшем в Риме украшении в виде кедровой шишки, о Капитолии, о храме Марса в Риме, о мраморных конях, об императорских судьях в Риме и о колонне Антонина.
.
А чтобы дать понятие об общем характере «Чудес города Рима», я приведу из них только несколько выдержек.
.
«Здесь (близ Форума) находится храм Весты, в котором, по преданию, спал дракон, о чем можно прочесть в житии св. Сильвестра. И там же был храм Паллады, форум Цесаря (кайзера по-немецки) и храм Януса, который, как утверждает Овидий в своих Fasti, предвидел все совершающееся в году от его начала и до конца. Ныне этот храм Называется башней Ченчи Франджипани» (какой он, конечно, и был от самою своего начала).
http://s8.uploads.ru/cljeK.jpg
Рис. 127. Циркус Максимус в Риме (реставрация Релендера).
.

О зданиях на Палатане, который назывался также Двордовая гора (Palatius Mons), упоминается лишь вкратце: «Внутри «Дворцового холма» находится храм Юлия, напротив его — храм Солнца. На том же самом Дворцовом холме помещается храм Юпитера, называемый «Большой дом» (Casa major)». А вот что о Circus Maximus: «Цирк Приска Тарквиния красивый, с сиденьями, расположенными настолько большими уступами, что зрители совсем не загораживают друг другу зрелища. Наверху его находились аркады, украшенные сплошь стеклом и желтым золотом, и здесь 14 мая женщины садились кругом и смотрели на происходившие игры. На середине его стояли два обелиска (aguilae), один, поменьше, имел 87 футов высоты, другой, более высокий, 122 фута. Наверху триумфальной арки, стоявшей у входа, поставлен был вызолоченный, бронзовый конь, который, казалось, готов был умчаться, унося на своей спине воина. На арке, находившейся на противоположном конце, стоял другой конь, также бронзовый и вызолоченный. На возвышении, с которого можно было видеть игры, находились места, назначенные для цезаря (кайзера) и королевы». «Против храма Траяна, там, где еще доныне сохранились его двери, стоял храм Зевса».1 «Возле Schola Graeca находился храм Лентула; на другой стороне, где теперь стоит башня Gentius de Origo, был храм Вакха. В Элефанто был храм Сивиллы, храм Цицерона in Tulliano, храм Зевса с золотой беседкой внутри его, и храм Севериана». «На Марсовом поле — храм Марса; здесь 1 июля избирались консулы, которые сохраняли свои полномочия до 1 января. Если избранный консулом оказывался невиновный ни в каких преступлениях, то он здесь утверждался в своем сане. В этом храме римские победители выставляли rosta кораблей, служившие предметом зрелища для всех народов». «Вверху над фасадом Пантеона были поставлены два бронзовых, вызолоченных тельца (как в легенде об Ароне-Арии). Против дворца Александра находились два храма Флоры и Фебы. Позади дворца, где теперь помещается раковина-чаша, стоял храм Беллоны, на котором было написано:
.
Я ранее был древним Римом: но теперь
Я буду называться новым Римом;
Из праха восстановленный, в к небу возношусь».
1 Т. е. бога отца. Припомним, что слово Зевс есть лишь эллинизированное латинское слово Деус, почему в остальных падежах и сохранилось начальное d (родительный диос, дательный дио и т. д.).
Отсюда видно, что и храм Беллоны был построев уже в Новом Риме.
.
Памятники, считаемые теперь за классические, часто обозначаются в «Чудесах Рима» еще именами церквей, считаемых теперь за построенные будто бы на развалинах тех памятников. Как археологическое воспроизведение древнего города, книга «Мирабилий» является таким образом логически и хронологически связанной с эпохой провозглашения римской городской республики в XII веке.
.
С полным сознанием того, что его работа преследует в сущности археологические задачи, автор Мирабилий говорит:
.
«По мере наших сил, мы приложили старание дать на память потомству возможно ясное описание этих и многих других храмов и дворцов, существовавших в Золотом городе в языческие времена и принадлежавших императорам, консулам, сенаторам и префектам, и все эти здания, блиставшие своими украшениями из золота, серебра и бронзы, из слоновой кости и драгоценных камней, мы описали так, как читали о них (в несуществующих нигде) древних хрониках, видели собственными глазами и слышали в преданиях».
Так в XII веке и даже в XIII—XIV веках начали распространяться (главным образом самою церковью, чтобы привлечь больше пилигримов) всевозможные сказания о «древнем могучем Риме».
.
Во всяком случав до Флавия Блонда, завершившего эту волшебную сказку, неведомый автор «Чудес города Рима» сделал первую попытку легендаризированного описания исторических зданий средневекового Рима. Конечно, в книге Мирабилии (так же, как и во всех других археологических исследованиях) древний город встает перед нами лишь в воображении авторов новейшего времени. Ведь первые печатные издания этой книги появились лишь в конце XVII века. Издание Montfaucon'а относится к 1702 году. Позднейшие были в Effemeridi Literarie di Roma.. Потом их издали Grässe, Höfler, Urlich и др. А из рукописей, найденных в разных библиотеках, самыми древними считаются: кодекс каноника Бенедикта (Liber Polypticus), Codex Vaticanus под № 3973 (Хроника Ромуальда), Codex Ottobon. № 3057 (Codex Albinus). Де-Росси думает, что это первый по времени список. Существует еще много и других кодексов, но все они вне пределов Италии и более позднего времени. Изданный Л. Мерклиным (Дерпт, 1852) Anonimus Magliabecchianus XV века представляет компилятивную обработку Reggionaria, Mirabilia и других топографических заметок. В нашей Академической библиотеке книга «Mirabilia Romae»  e codicibus Vaticatiis emendata имеется в издании G. Parthey, 1869 года. Им я и пользовался, как первоисточником при обработке этой части своего исследования.
.
В Мирабилиях мы находим легенды о классических статуях, которые называются существовавшими еще и тогда в Риме в полной целости, как совсем недавние. Такова, например, легенда о мраморной Венере в Риме, которая прекрасно характеризует настроение тогдашних людей. Какой-то юноша, шутя, надел мраморной Венере на палец кольцо, и она, —говорили,— как бы в знак состоявшегося обручения, удерживала с тех пор это кольцо на своей руке и не давала никому его снять.
http://s9.uploads.ru/KH0Dx.jpg
Рис. 128. Триумфальная арка, вероятно, в память взятия графом Балдуином Эль-Кудса, называемого христианами Иерусалимом, в 1099 году нашей эры. Она — говорят нам — «восстановлена в первоначальной форме папой Пием VII (1800—1823 гг.) и на ней сделана» надпись: Senatus Populusque Romanus Divo Tito Divi Vespasianis Augusto  (Сенат и народ римский Божественному Титу Божественного Веспасиана Августейшему).
.
Авторами таких легенд о статуях могли быть одинаково и римляне, и иноземцы, и некоторые из этих сказок, без сомнения, были созданы возбужденной фантазией северных пилигримов. Такова история о бронзовой статуе на Марсовом поле, которая указывала пальцем на землю и на голове имела надпись: «стучись здесь! (hic percute!)». Она была разгадана — говорят нам — только знаменитым папой Гербертом, откопавшим здесь чудный подземный дворец, и обязана своим происхождением, конечно, какому-нибудь пилигриму, бредившему о волшебных сокровищах древнего Рима, будто бы зарытых в земле.
.
По словам «Мирабилий», Ромул поставил в своем дворце собственное золотое изображение с таким изречением: «Не упадет, пока дева не родит», и эта статуя низверглась, как только родился Христос. Там же упоминается легенда и о другой статуе, которая обратилась с речью к императору Юлиану, склонившемуся к христианству, и убедила его вернуться к язычеству.
.
Впоследствии легенда о статуях на Капитолии получила связь с циклом сказаний о «волшебнике Вергилии». Произведений этого великого латинского поэта тогда еще не существовало, и «мы, —говорит Грегоровиус,— затруднились бы указать школу какого-нибудь грамматика, который излагал бы своим ученикам Энеиду или Эклоги». Легенда о Виргилии, жившем в средние века, составляет в наши дни излюбленный предмет исследований и толкований. Известно, что уже не раз некоторые места в произведениях Виргилия недаром считались относящимися к христианству. Таковы известные стихи IV эклоги:
.
Ultima Cumaei venit jam carminis aetas,
Magnus ab integro saeculam nascitur ordo.
Jam redit et Virgo: redeunt Saturnia regna,
Jam nova progenies caelo demittitur alto.
(Пришел последний срок Кумейским песнопеньям,
От всех веков великий век родится,
Приходит Дева, и Сатурна царство,
И новое дитя нам посылает небо.)
И если церковь отнеслась к Виргилию с почтением, видя и поэте нового Исайю, то литературно-образованная публика вплоть до Эпохи Возрождения считала его за философа, математика и великого мага. Так мы находим во французском повествовании о Виргилии легенду о том, что он, будучи волшебником, воздвиг для спасения Рима башню, в которой находились статуи, звучавшие колокольчиком, если где-нибудь Риму грозила опасность. По другому сказанию, эта башня днем сверкала золотом, а ночью освещалась яркой лампой и была видна плывущим кораблям. И в ней же находилось зеркало, отражающее в себе все, что происходит в мире, и оно же обнаруживало всякий враждебные замысел против Рима. Как уверяют археологи, башня Франджипани близ арки Тита (после того как она, по приказанию Григория IV, была разрушена в XIII веке) имела в народе название «башни Виргилия», в во всяком случае он был тогда известен лишь как маг, а не как поэт.
.
К числу чудесных талисманов Вергилия, сохранившихся к Риме, принадлежала, и так называемая Bocca della verità (пасть правды), находившаяся, как утверждает легенда, в церкви Santa Maria in Cosmedino. В атриуме этой базилики и теперь еще сохранилось большое клоачное отверстие, имеющее вид маски, В средние века в народе существовало поверие, что древние римляне, давая клятву, должны были класть руку в открытую пасть этой маски, устроенной Виргилием, и она откусывала руку тому, кто давал ложную клятву, пока, наконец, чудодейственная сила маски не была разрушена одною хитрою женщиною, виновной в нарушении супружеской верности.
.
Обо всех этих чудесах Виргилия «Мирабилии» уже умалчивают и упоминают о нем только по следующему поводу:
.
«На Виминале стоит церковь св. Агаты, куда был заточен римлянами Виргилий, который, однако, приняв невидимый образ, исчез и удалился в Неаполь; поэтому и говорят: vado ad Neapolum». Повидимому, речь здесь идет о легенде, в которой рассказывается, как Виргилий умчался на воздушном корабле в Апулию из тюрьмы, в которую он был заключен императором, когда позволил себе в странной форме отплатить одной римлянке за ее чопорность. Так как об этой легенде упоминается только в Мирабилиях, то надо думать, что римляне XII и XIII веков знали не одну легенду о Виргилии, но и ряд других.
.
Родиной волшебника Виргилия считался тогда Неаполь, его любимый город, где находилась также и легендарная гробница Виргилия. Англичанин Гервазий Тильберийский, сообщая в своем сочинении Otia Imperialia, посвященном императору Оттону IV, о разных всемирных чудесах, с особенным интересом говорит о чудесах, совершенных Виргилием в Неаполе. Он прославился и тем, что соорудил Salvatio Romae, удивительное государственно-полицейское учреждение. С помощью бронзовой мухи он изгнал из города настоящих мух, заключил всех змеи в Капуанские ворота, избавил с помощью бронзового коня всех, коней от прогибания спины; куском волшебного мяса сохранял мясо на рынке всегда свежим, засадил Гору Дев лечебными травами, из числа которых горная арника («баранья трава») возвращала слепым овцам зрение. Посредством бронзовой статуи, изображавшей, трубача ила стрелка из лука, он улавливал южный ветер и заставлял Везувий оставаться спокойным. Другие деяния Виргилия была: сооружение Castel dell Uovo с фундаментом в виде положенных друг на друга яиц, прорытие подземного хода Позиллиппо и устройство лечебных ванн в Путеоли, хотя пользование этими ваннам и оказалось невозможным, так как завистливые салернские врачи уничтожили все пояснительные надписи. Чудес у Виргилия (имя которого значит — Сын Девы, напоминая этим Христа), так много, что они не уступают чудесам и самого евангельского сына девы Марии. Не одного ли происхождения обе эти легенды?
.
Канцлер Генриха Конрад говорит с полным убеждением, — которое, конечно, разделялось и его императором,— что сам удостоверился в чудесах Виргилия и своими глазами видел, как от костей поэта, выставленных на воздух, небо мгновенно застилалось мраком в на море поднималась буря. Письмо Конрада к Генриху Гильдесгеймскому, содержащее самые неправдоподобные описания и помещенное, как редкая жемчужина, в славянскую хронику Арнольда, кладет начало бесконечному ряду путевых писем по Италии. Конрад находит в Италии и Парнасс, и Олимп и радуется, что Гиппокрена, источник вдохновения, течет теперь в пределах Германской империи, а далее — описывает, как, объятый страхом, он минул Сциллу и Харибду, пришел в восторг, увидев тут же Скирос, на котором Фетида скрывала своего сына, героя Ахилла, считает театр в Тавромении за ужасный лабиринт Минотавра и знакомится в Сицилии с сарацинами, обладавшими завидною, унаследованною от апостола Павла, силой, благодаря которой они могли убивать ядовитых змей простой своей слюной.
.
Интересное описание Рима было сделано и испанским евреем Веньямином Тудельским, изложенное отчасти фантастически, в духе того времени, и написанное на еврейском языке. За весь период средних веков это единственный, дошедший до нас рассказ путешественника, посетившего Рим.
.
«Рим, —пишет Веньямин Тудельский,— состоит из двух частей. Их разделает река Тибр таким образом, что, стоя в какой-либо одной часта, можно видеть другую. В первой части находится самый большой храм. По-римски он называется S. Petrus; здесь же стоит (а не стоял!) дворец великого Юлия Цезаря, со множеством зданий и сооружений, совершенно не похожих на все другие здания, существующие на свете. Город, местами представляющий одни развалины, местами обитаемый, имеет в окружности 24 мили. В нем 80 дворцов, 80 царей. Начиная с Тарквиния и до Пипина, отца Карла, отнявшего от измаильтян Испанию и покорившего ее под свою власть, все эти цари назывались императорами. На окраине Рима стоит дворец Тита, которого отказались встретить 300 сенаторов, так как он не исполнил их веления: овладел Иерусалимом не в двухлетний срок, а лишь после третьего года. Далее, можно видеть еще .дворец Веспасиана, могущественное и прочное сооружение, напоминающее храм. Затем дворец царя Галбина, имеющий, соответственно числу дней в году, 360 зал, и занимающий по окружности три мили. В этом дворце в одну из междоусобных войн было убито свыше 100 000 идумеян; их кости висят там доныне. Желая, чтобы последующие поколения навсегда сохранили память о древней войне, государь этот приказал изобразить ее во всех подробностях с помощью скульптуры. Высеченные из мрамора изображения воспроизводят ряд битв и их участников на конях, с оружием и руках. Далее, там находится подземная пещера, в которой восседают на тронах царь и царица, и имеется около сотни статуй, изображающих всех римских царей включительно до наших дней. В церкви св. Стефана у его изображения в святилище стоят две бронзовые колонны, сооруженные царем Соломоном, почившим в мире. На каждой колонне есть надпись: «Соломон, сын Давида». Живущие здесь евреи сообщили мне, что каждый год 9 июля из этих колонн как бы сочится вода. Здесь же находится пещера, в которую были положены Титом, сыном Веспасиана, священные сосуды, взятые из храма в Иерусалиме. Существует еще другая пещера в горе близ реки Тибра. В ней покоятся 10 праведников (да будет благословенна их память!), убитых в правление тиранов. Перед Латеранским храмом стоит статуя, изображающая Самсона с каменный глобусом (!) в руке; затем статуя Авессалома, сына Давида, и царя Константина, который построил город Константину и назвал его Константинополем. Статуя этого царя, изображенного сидящим на лошади, сделана из бронзы, но раньше вся она была позолоченной».
Вот каковы паши первоисточники о древней истории Рима и описания его памятников!
.
Такого рода сказания, — говорят нам, — существовали будто бы о Риме еще с давних пор. Уже в VI веке, —говорят нам,— армянский епископ Захария утверждал, что в Риме Веспасианом поставлены 25 бронзовых, статуй еврейских царей, а «Описания златого града Рима» («Graphia aureae urbis Romae») сообщают, что в Латеране хранятся Моисеев кивот запета Господня, семиручный светильник и мощи Моисея и Аарона. Даже и в Мирабилиях мы находим рассказ о том, как близ церкви св. Василия (в стене форума Августа) был сооружен большой бронзовый стол, на котором по-гречески и по-латыни был написан золотыми буквами мирный договор, некогда заключенный римлянами с Иудой Маккавеем.
.
Многие сооружения, считаемые классическими, были тогда просто частной собственностью. Вот, например, хоть арка, называемая теперь по имени Септимия Севера.
.
«В 1199 году Иннокентий III утвердил за церковью св. Сергия и св. Вакха обладание частью этой арки. Мы утверждаем за вами, —гласит булла,— половину всей триумфальной арки, состоящей из трех отдельных арок, — именно одну из двух арок меньшей величины (над которой воздвигнута одна из башен), стоящую ближе к вашей церкви, и половину всей средней арки с камерами, примыкающими к меньшей арке». А далее сказано, что другою половиной арки владеют наследники некоего Цимина.
Мы видим, что эта триумфальная арка принадлежала тогда двум различным родам и имела тогда наверху башню. Разные баснословные рассказы о чудесах в Риме приведены в у Guidi в «Descrizionc di Roma nei geographi arabi».2
.
2 Arch. d. Societ. Rom, V. I, p. 174.
Церковь признавала тогда своею собственностью замок св. Ангела и Пантеон. И вот па величественных «стенах Аврелиана» мы находим наряду с именами классических императоров и консулов и имена средневековых сенаторов времен Барбароссы... Которым же надписям верить? Какие из них считать за подлинные? В 1157 году сенат восстановил часть стены близ Porta Metrobia, и в настоящее время в этом месте на башне Маранны еще можно видеть доску с надписью, в которой все это изложено и затем приведены имена сенаторов, бывших тогда правителями. Эта сенаторская надпись самая древняя и единственная в Риме.
.
Но мы имеем еще и другое, более замечательное свидетельство о сенате в XII веке. 27 марта 1162 года римский сенат постановил принять меры к охранению того, что он счел за колонну Траяна, «дабы она никогда не могла быть разрушена или повреждена и, оставаясь неприкосновенной в ее настоящем виде, служила бы всегда к славе римского народа, пока существует мир. Тот, кто дерзнет нанести ей ущерб, будет предан смерти, а имущество его будет конфисковано».
.
Но этот памятник великих воинских подвигов Траяна принадлежал в то время женскому монастырю св. Кириака, и римский сенат не находил в этом обстоятельстве ничего удивительного. Он признал за монастырем право владения колонной и стоявшей возле нее небольшой церковью св. Николая. Другая колонна, которой дали имя Марка Аврелия, принадлежала мужскому монастырю св. Сильвестра in Capite. Надпись, находящаяся на атриуме этого монастыря, гласит:
.
«Так как колонна Антонина, принадлежащая монастырю св. Сильвестра, и стоящая возле нее церковь св. Андрея с дарственными приношениями пилигримов в верхнем и нижнем алтарях, уже с древних пор арендными договорами передавалась в сторонние руки, то мы, желая, чтобы это отчуждение никогда более не повторялось, властью св. апостола Петра и св. Стефана, Дионисия и Сильвестра, проклинаем и предаем анафеме монахов и аббатов, если они осмелятся сдать в аренду колонну и церковь или уступать их в виде бенефиции. И если кто-нибудь вздумает отнять у нашего монастыря эту колонну силою, тот да будет проклят, как грабитель церкви, и навеки предал анафеме. Да будет так! Постановлено властью епископов и кардиналов в присутствии многих священнослужителей и мирян. Составил и скрепил Петр, милостью бога смиренный аббат монастыря, совместно с братией, в лето от Рождества Христова 1119 в XII индиктион».
Но зачем же, — восклицаете вы, — эти арки и колонны сдавались в аренду, как доходные предметы? — Ответ тут может быть только один: они приносили какой-то доход своим владетелям, а следовательно и легенды о их древнем происхождении сочинялись с корыстной целью. Какого рода было их употребление — я не могу сказать, но несомненно оно основывалось на каком-то суеверии...
.
И совершенно понятно, что при сильном желании находить во всяком памятнике, прошлое которого уже забыто, классический остаток, любители древности приходили к тому, что при реставрации делали на нем и надпись, соответствующую своим догадкам. Так могла возникнуть и надпись на арке Тита.
.
По мере достижения независимости, римляне стали относиться к своей древности с особой любовью. У нобилей явилось желание самим прославиться возведением построек и тем содействовать украшению города. С этою именно целью была воздвигнута на мосту сенаторов (ponte Rotto) башня, которая в позднейшие годы средних веков получила название Manzone, в народных же преданиях известна до настоящего времени под именем дома Пилата или дома Кола ди Риенцо. Сохранившиеся развалины этой башни, построенной из прочного кирпича, являются в настоящее время одним из самых замечательных памятников старинной архитектуры частных зданий в Риме в средние века. Снаружи она была украшена изваяниями, грубые полуколонны из кирпича поддерживают фриз, представляющий самую разнородную смесь розеток из мрамора, арабесок и небольших мифологических рельефных фигур. В нише, устроенной в наружной стене у входа, первоначально находился бюст строителя (в Риме, значит, делались тогда и бюсты). Впоследствии этот бюст пропал и сохранилось одно лишь посвящение, изложенное высокопарным слогом.
.
В другой пространной надписи, написанной леонинскими стихами, так поименованы строитель и его семейство:
.
«Величественный дом сей подымается к звездам. Он воздвигнут первым из первых, великим Николаем, пожелавшим восстановить славу своих предков. Его отца звали Кресцептием, мать Теодорой. Этот знаменитый дом построен отцом для своего второго ребенка Давида».
И вот без всякого основания создалось предположение, будто этим строителем был один из Кресцентиев: великий Николай и даже именно тот знаменитый Кресцентий, который жил во времена Оттона III! Хорошо еще, — прибавим мы, — что не Николай Мирликийский.
.
От этого здания «уцелели до сих пор лишь ничтожные развалины, которые теперь превращены в конюшню и сеновал.
.
Живописцы в то время, повидимому, уже пользовались благосостоянием и почетом. Так в 1148 году какой-то живописец Бентивенга был даже сенатором.
.
В это же время пользовалась известностью в Риме семья скульпторов-художников, главою которой был Ranucius. Ими были исполнены мозаичные работы в церкви Santa Maria di Castello in Corneto. Затем около 1180 года появляются на сцене Космати, семья еще более знаменитых художников-скульпторов XII вена. Таковы были первые шаги мозаики, началом для которой послужило так называемое opus Alexpndrinum, т. е. мозаичная отделка церквей, при которой употреблялись в дело кусочки цветного мрамора. Такие работы сводились к архитектурным украшениям и изготовлялись каменотесами. На Латеранской площади, — как пишет в своем описании Веньямин Тудельскпй, — стояла конная статуя Марка Аврелия. По приказанию Климента III перед нею был устроен фонтан, и Рикобальд утверждает, что Климент III приказал отлить ее из бронзы и поставил в Латеране, Это утверждение Ривобальда имеется и у Muratori (IX, 178), и его напрасно считают ошибочным.
.
Таковы были на заре нарождавшегося искусства первые его представители, гордо называвшие себя мастерами мраморных изделий (marmorarii) и учеными римскими мастерами (doctissimi magistri Romani). Помещаясь в своих уединенных мастерских, они, среди шума и бедствий междоусобных войн, создали всю классическую скульптуру. Их искусство переходило от отца к сыну и внуку, и постепенно развивалось, создавая школы. С половины XII века римские скульпторы стали получать все более и более заказов, так как почти все папы без исключения уже заботились об украшении статуями церквей.
.
Люций II выстроил заново церковь св. Креста (S. Croce). Евгений II возобновил церковь Santa Maria Maggiore и украсил ее портиком. Великие понтифексы, так же как и кардиналы, строили и дворцы. Так Анастасий IV воздвиг дворец близ Пантеона, а Евгений III — дворец в Сенье, где имел свою резиденцию. Евгений III увеличил число построек и в Ватикане. Существует предположение, что именно оба эти понтифекса положили основании и Ватиканскому дворцу.
.
Таким образом в конце XII века в Риме наблюдается пробуждение искусства, тесно связанное с возникновением его во всей Италии, И совершенно ясно с эволюционной точки зрения, что прежде всего здесь надо искать творцов всех тех прекрасных статуй и скульптур из мрамора, которые относятся к глубокой — слишком глубокой! — древности...

85

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ.
ПАПСКИЙ РИМ.

http://s9.uploads.ru/bws9U.jpg

Рис. 129. Вид базилики св. Петра в Риме заложенной, до легендам, еще Константином Великимм, но фактически доведенной до современного вида великими понтифексами и папами в разные века, вплоть до недавних.
ГЛАВА I.
ГВЕЛЬФЫ И ГИБЕЛЛИНЫ. ПЕРВЫЕ ВЛИЯНИЯ ЕВАНГЕЛЬСКОЙ ИДЕОЛОГИИ НА НАСЕЛЕНИЕ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ.

http://s9.uploads.ru/H6jzY.jpg
Рис. 130. Папа на прогулке.
.

Предшествовавшим очерком мы и могли бы закончить наше изложение реальной истории города Рима в средние века, если б многие из апокрифированных в древность классических памятников латинской науки, искусства и литературы не принадлежали более поздней эпохе, чем XII век. Приходится поэтому рассмотреть и так называемую эпоху гуманизма, неправильно называемую ренессансом, так как она ничего не возрождала, а все создала сама, хотя и апокрифически от имени воображаемых древних знаменитостей.
.
«После рыцарского и религиозного одушевления XII века мы видим картину Западного человечества, ведущего горячую борьбу за свое гражданское устройство и уже пользующегося многими новыми благими жизни, благодаря труду, знанию и искусству. Старинная германская Римская империя сходит вместе с Гогенштауфенами с исторической сцепы, оставляя в Италия свободное место самостоятельным национальным государствам. Тринадцатый век есть время великой борьбы за свободу против устаревшей легитимности, время буржуазной революции против феодального дворянства, демократии против императорской монархии, церкви против империи, свободной мысли против церкви».
Так начинает Грегоровиус девятую книгу своей «Истории города Рима в средние века», и, не будучи в силах где-либо логически мотивировать причину возникновения древнего республиканского Рима, он прекрасно мотивирует причины нового.
.
«Это, —говорит он,— была победа капитализма над феодализмом, завоевание жизненных благ посредством знания и труда, создание национальных культур. Долгим процессом развившиеся силы светского общества требовали для своей охраны приемников, в которых они могли бы быть собраны. Такими и были вольные города, лучшее произведение средневековья, в которых происходила непрерывная выработка новой культуры».
Образовалась союзы городов, но соединение их в один скрепленный общим договором итальянский союз под главенством Рима снова оказалось невозможным, благодаря его неудобному для этого географическому положению.
.
Началась борьба гвельфов, защитников светской власти пап над всем миром, с гибеллинами, защитниками всего мира от светской власти пап при помощи императорской власти, и эта борьба дала начало, как я уже говорил, легендам о горациях и куриациях.1 Не церковь расстроила объединение итальянских городов, основав французскую монархию, а невозможность устроить в Риме столицу сильного государства. Итальянские города впали в состояние замкнутой обособленности. После окончания мировой борьбы между церковью и империей и не находя твердой опоры в городе Риме, они не искали другого центра из-за его популярности и потому направили скопившиеся в них силы на опустошительные между классовые войны, которые необходимо привели к владычеству сначала толпы, потом городских тиранов и, наконец, мелких владетельных князей, с каких и были списаны классические демагоги и тираны.
.
1 Горации значит — горцы, а куриации — церковники, от curia церковь, того же корня как греческое кюр — господин.
В городе Риме муниципальное направление проявилось в том же духе. Не будучи способным и теперь, как во все прежние времена, возвыситься до столицы мира (urbs orbis) или сделаться главою союза итальянских городов, он ограничил свое честолюбие владычеством в пределах римского герцогства вокруг Капитолия. Даже в то время как германская Римская империя истощилась до того, что от нее осталась только тень, а церковь достигла своей великой цели сделаться всемирным опекуном, римляне держали свой взор неизменно направленным на серые стены Капитолия, закрывая свои ворота палам, так же, как и императору, и думали только о лучшем устройстве своей общины. Так, папство, бывшее в XIII столетии на вершине своего мирового могущества, было в то же время совершенно бессильно в Риме, а Рим попрежнему был бессилен сделаться могучим городом, среди своих болот.
.
В начале и в конце этого великого века стоят Иннокентий III и Бонпфаций VIII, как пограничные столбы самого важного периода истории средневековой культуры, которые вместе с тем обозначают высший подъем и начало падения папства вообще.
.
8 января 1198 года был избран папой кардинал Лотарь, принявший имя Иннокентия III. Подкупленный его денежными подарками, римский народ отрекся даже от важного права на свободное избрание сенаторов, которое Иннокентий признал папскою привилегией.
.
Но было бы ошибочно думать, что после этого папа получил непосредственную королевскую власть над Римом. Все папы той эпохи признавали город Рим не только за гражданскую, но и за политическую, автономную власть. То обстоятельство, что в первой половине XIII столетия очень многие римляне посылали консулов в чужие города, доказывает, какой силой обладало тогдашнее римское дворянство и каким уважением оно пользовалось. Многое происходило совершенно так же, как описано в библейской книге Маккавеи, самое имя которых в переводе значит Молоты, по-латыни Мартеллы, т. е. как будто потомки Карла Мартелла (715—814гг.). Города, находившиеся большею частыо в оборонительном союзе с Римом, нередко посылали торжественные посольства к римскому народу, чтобы выпросить себе у него в правители благородного римлянина. Ряд таких подестов, которые во всех актах называют себя римскими консулами (Consules Romanorum, с которых списаны и классические консулы), открывает собою уже в 1191 году Стефан Карцулло. За ним следует в 1199 году Иоанн Капоччи, оба в Перуджии, и Петр Паренциус в 1199 году в качестве консула в Орвието, где он был убит сторонниками гибеллинской партии.
.
Главное внимание Иннокентия тотчас же направилось на окрестности города. Земледельческий Лациум, не имевший, как и в настоящее время, ни торговли, ни промышленности, был тогда по преимуществу местопребыванием крупных и мелких земельных баронов, так как значительных городов там не было. Большая часть тамошних населенных мест представляли клочки земли, обнесенные стеною (Castra) с укреплением на скале (Rocca или Arx), преимущественно сатурнинсного типа, образованным из кругов циклопических камней. Там и жил барон или его наместник, или папской кастеллян, тогда как прикрепленное к земле рабочее население жило у подошвы скалы, скученное на его земле. Даже в в настоящее время в латинских горных местностях существуют старинные селения, называемые Rocca. Распоряжавшийся там господин был маленьким династом в своем округе, владельцем земли и владыкой над жизнью и смертью людей, поселенных на его земле, типическим горацием (от греческого гòра, по-русски горà).
.
Путешествие Иннокентия III по Лациуму имело целью утвердить тамошних вассалов и города в верности римской церкви, и он достиг этого.
.
Но более всего папство поддерживали отдаленные страны. Спор за германский престол был окончательно решен Иннокентием на великом соборе 11 ноября 1215 года в Латеране. Адвокаты Оттона и представители Фридриха выслушали решение, которым первый был отвергнут, а последний признан. Более 1 500 прелатов из всех христианских стран, вместе с князьями и посланниками королей и республик, преклонили колена перед могущественнейшим из пап, который сидел теперь на всемирном престоле, как повелитель всей Европы. Этот собор. последний торжественный акт Иннокентия III, был выражением огромной и новой силы, которую получила в Западной Европе христианская церковь. Папство при Иннокентии III достигло головокружительной высоты, на которой оно, конечно, не могло удержаться, потому что находилось в противоречии с основным источником своей собственной евангельской идеологии и потому естественно тотчас же возникли секты.
.
Учение о совершенной бедности, как об истинном последовании Христу, составляло догматическое ядро еретических учений того времени, и уже это одно показывало, что Евангелия распространились на Западе Европы не за 1000 лет до того. Лионские бедные или Вальденцы были особенно опасны для церкви, потому что их аскетическое учение как раз и было евангельским и давало врагам понтификальной монархии острое оружие. Папство поняло, что оно окажется в величайшей опасности, если не присвоит и себе требования христианского самоотречения. И вот из среды церкви вдруг появились два апостола той же бедности — Франциск и Доминик. Отношение их к церкви изображено в легенде о сне папы, который увидел, что падающий Латеран был поддержан двумя незаметными людьми, в которых он, проснувшись, узнал этих двух святых. Но они были совершенно различны.
.
Франциск был сын богатого купца в Ассизи, где он родился в 1182 году и, начитавшись еще свежих тогда Евангелий, оделся в лохмотья. Над ним смеялись, называли безумным, но вслед затем, начитавшись по его рекомендации тех же Евангелий, другие юноши последовала его примеру, и он основал общественный дом в капелле Портикула, возле Ассизи, и евангельский наивный призыв «отрекись от всего, что имеешь, и следуй за мной» раздался на улицах между энтузиастами бедности, спешившими буквально выполнить эту заповедь.
.
«Загадочное стремление к мистическому братскому союзу, основным положением которого было отречение от собственности, средством для жизни — милостыня (из рук не отрекшихся от нее) и украшением — нищенская одежда, —говорит Грегоровиус (IX,3),— есть одно из самых необыкновенных явлений конца средних веков», и оно, — прибавляю я, — останется навсегда загадочным, если мы не допустим, как я показал в первом томе «Христа», что и сами Евангелия возникли в средние века и были переведены на латинский язык не за тысячу лет до Франциска.
.
Францисканцы водворились в Риме в 1229 году в госпитале С. Блазио, потом Иннокентий IV, не могший им сопротивляться явно, так как сам признавал Евангелия, передал им в 1250 году монастырь св. Марии в Ара-Чели, потому что они, ведя нищенский образ жизни, не мешали ему, как ее покровителю, стремиться к светскому господству над миром. Но еще более доволен был он, когда кастилианец Доминик де-Калагорра вознамерился в 1205 году, во время путешествия по южной Франции, посвятить свою жизнь обращению к понтификальному престолу тех самых еретиков, которые восставали на него во имя евангельских идеалов.
.
Иннокентий лучше понял практические взгляды этого пламенного проповедника против своих противников, чем мечтания Франциска, и склонился к признанию ордена с соответствующим уставом. Но смерть помешала ему в этом, и только 22 декабря 1216 года Гонорий III утвердил орден доминиканцев в то время, когда Доминик де-Калагорра был снова в Риме. Он дал братьям проповедникам (frates praedicatores) право духовного пастырства и проповеди во всех странах, и очень скоро орден доминиканцев сделался грозным тем, что захватил в свои руки инквизицию, сначала вместе с францисканцами, а потом один.
.
Эти два ордена были совсем другие, чем прежние. Прежние основывали аббатства, где члены их занимались науками на покое, а их аббаты в качестве имперских или ленных князей, управляли вассалами. А новое монашество поместилось в городской среде, в народной сутолоке. Оно тоже принимало в себя не только монахов, но и мирян, в форме так называемых терциариев. Старинные ордена были аристократическими и феодальными, а Франциск и Доминик демократизировали монашество и в этом заключалась причина их популярности. Народ видел, как презираемая бедность возведена была ими впервые на алтарь и поставлена в сиянии небесной славы. Поэтому приток бедноты к новым орденам был очень велик. Уже в 1219 году Франциск мог насчитывать на общем собрании в Ассизи 5 000 братьев, следовавших за его орденским знаменем. Основание нищенских монастырей скоро сделалось в городах таким важным обстоятельством, каким в наше время могло бы быть разве применение какого-нибудь открытия, изменяющего условия жизни. Богатые и бедные вступали в эти ордена, и умиравшие всех сословий желала быть одетыми в рясу святого Франциска, чтобы вернее попасть в рай.
.
Нищенствующие монахи имели влияние во всех слоях общества. Только теперь, а не в первые века нашей эры, распространилось евангельское христианство. Но к чему же оно привело? Они окончательно оттеснили белое брачное духовенство от исповеди и проповеди. Они засели в коллегии кардиналов и делались папами. «Их голос, —говорит Грегоровиус (IX, 3),—  проникал в самые тихие семейные жилища, в собрания горожан и к блестящему двору, где доходил до ушей короля, которого они были исповедниками и советниками; он раздавался в залах Латерана и в бурных парламентах республик. Они все видели и все слышали. Они странствовали но стране, по-евангельски, «без посоха, без сумы, без хлеба, без денег» и босиком. Но эти толпы нищих были в то же время организованы в сотнях новых монастырей, распределенных по провинциям. Они управлялись одною властью — генералом, по приказанию которого каждый из братьев готов был сделаться миссионером и мучеником, проповедником крестового или карательного похода, мировым судьей, вербовщиком войск для папы, судьей еретиков и инквизитором, тайным посланником и шпионом, самым строгим сборщиком и взыскателем всевозможных поборов и десятин для Латеранской кассы».
.
Римская церковь воспользовалась демократическим направлением этих орденов, содействовавших сближению ее с простым народом и совершенно освободившихся от надзора светского духовенства и епископов. Папы постепенно образовывали из них готовые к бою войска, содержание которых им ничего не стоило. Убеждение в божественной власти пап тысячами путей вносилось этими нищенствующими монахами в сознание западноевропейского человечества, которое, под влиянием вызванных Евангелиями угрызений совести, мечтательности, благожелательности, преданности и самопожертвования, склонялось в терпеливом послушании перед велениями непогрешимого папы.
.
Однако демократическая природа францисканцев трудно поддавалась управлению. «Их мистицизм грозил выродиться в ересь, и апостольский принцип бедности ставил церковь не раз в опасность. Орден раскололся уже вскоре после смерти его основателя, так как одна партия, более умеренная, руководителем которой был Фра Элиа, наиболее уважаемый из учеников святого, требовала допущения, при известных условиях, дохода от имущества. Заповедь нищенской бедности превзошла законы человеческой природы, которая практически может выражать свою жизненную и волевую силу только в имущественных отношениях, и вот, основатель нищенствующего ордена уже покоился в соборе, блещущем золотом и мрамором. Его нищие дети скоро устроили себе приятную жизнь в снабженных имуществом монастырях всего света, а бедность осталась за воротами ах монастырей».
Но все же из пепла благочестивого святого возникла и более строгая партия, отличавшаяся восторженной горячностью. Она провозглашала принцип абсолютного отсутствия имущества не только среди своих светских братьев, но и среди самой миродержавной церкви. Евангелием этой «Секты святого духа», или спиритуалов, были пророчества калабрийского аббата Иоакима де-Флоре, который считал существовавшую до того времени церковь только преддверием к царству святого духа. Эти мужественные монахи имели смелость думать, что Франциск должен занять место апостолов, а их монашеское царство — место папского, чтобы начать предвозвещенный век святого духа, с которым не будет связано никакой формы общежития, никакого управления, ничего «твоего и моего».
.
Так сильно действовали тогда Евангелия на людей, у которых не было еще другого чтения! И разве можно даже подумать, что эти ростки выросли лишь через 1200 лет после их посева? Всякое зерно высохло бы за такое время и окаменело. Ничто не может красноречивее доказать распространение «первых сантиментальных романов» на западе Европы лишь в XII—XIII веках, как эти нищенствующие ордена и крестовые походы.
.
Но возвратимся к Риму.
.
Старый кардинал Ченчиус Савелли сделался преемником Иннокентия под именем Гонория.
.
Единственное страстное желание наполняло его душу, это — осуществление объявленного Иннокентием III крестового похода в Палестину, во главе которого он надеялся видеть Фридриха, Но прежде чем он пригласил последнего в Рим для коронования, он 9 апреля 1217 года короновал Петра де-Куртенэ в византийские императоры, что прядало новый блеск церкви, которая с этого времени надеялась иметь в своем ленном владении короны Востока и Запада. Французский граф призывался латинскими баронами на латинизированный теперь Константинопольский трон в качестве супруга Иоланты, сестры второго Франкского императора Византии, Генриха, в лице которого 11 июня 1216 года угасла мужская линия фландрских графов. Петр прибыл в Рим со своей женой, четырьмя дочерьми и большой свитой и получил в Риме корону из рук папы.
.
А Фридрих не исполнил своего обета и лишь со смехом смотрел на удивительный крестовый поход нескольких тысяч детей, указывавший не столько на неизменность стремления рыцарства на Восток, сколько на болезненное вырождение крестовых походов.
.
Гонорию III наследовал человек сильного характера, Гуголин, остийский кардинал-епископ, избранный 19 марта 1227 года под именем Григория IX. На третий день после своего посвящения он уведомил о своем избрании Фридриха, и вместе с тем, потребовал от него выступления в крестовый поход. Фридрих выступил, но, заболев на море, приказал своей галере вернуться и снова высадился в Отранто. Разгневанный папа взошел в полном облачении на кафедру собора в Ананьи и объявил отлучение императору, а выстроенные в ряды по сторонам главного алтаря священники побросали в знак грозности этого акта на землю бывшие в их руках зажженные свечи.
.
В своем окружном послании ко всем епископам, Григорий изобразил самыми черными красками неблагодарность Фридриха и это побудило императора к столь же беспощадному ответу. Представитель высшей государственной власти выставил пороки церкви на обсуждение всего света и подтверждал мнения еретиков о противоапостольском поведении пап. И вслед за тем он выступил в крестовый поход, оставаясь под отлучением. Когда 28 июня 1228 года Фридрих из Бриндизи вышел в море, церковь сопровождала его гневными словами, что он отправляется в Иерусалим как «пират», а не как крестоносец. Вместо благословения за ним следовало церковное проклятие, которое встретило его даже у воображаемого там «гроба Спасителя». Но Фридрих не обратил на это никакого внимания, 18 марта 1229 года он собственноручно надел в Иерусалиме корону на свою голову. Посредством договора с султаном он возвратил христианам этот город и, неожиданно прибывши 10 июня в Бриндизи, выгнал папские войска из своих владений.
.
Бежавший Григорий IX пробыл всю зиму в Перуджии, не обнаруживая желания вернуться в Рим. Но вдруг 1 февраля 1230 года Тибр вышел из берегов, Леонина и Марсово поле были покрыты водой, Сенаторский мост был снесен и наводнение вызвало голод и повальные болезни. Римляне, которые во время долгого изгнания папы забыли о нем, теперь под влиянием суеверного страха вспомнили, что «святой отец есть властитель их области». В Перуджию спешно отправились посланные. Они упали к ногам папы и просили его простить введенный в заблуждение народ и возвратиться в осиротелый, город, чтобы бог перестал его карать.

86

ГЛАВА II.
НАЧАЛО ИНКВИЗИЦИИ.

.

Григорий нашел Рим в состоянии глубокой нищеты, совершенного одичания и наполненным «еретическими плевелами», к которым склонялась даже часть духовенства. Он велел восстановить Сенаторский мост, очистить клоаки, подвозить хлеб, раздавать народу деньги и построить богадельню в Латеране. Это привлекло к нему массы и облегчило ему главный его удар, направленный на христианских вольнодумцев, естественно возникавших теперь повсюду, вследствие зияющих противоречий между понтификальной церковью и все более и более распространяемыми ею же Евангелиями. Истребительные войны Иннокентия III против усердных чтецов этих сантиментальных повестей и изданные им повеления об искоренении их особенно усердных последователей во всех городах, казалось, лить увеличивали их число. Тысячи людей опоясывались поясом св. Франциска, но и из них многие отпадали от папства. В церковной области, в Витербо, в Перуджии, в Орвието, христианские секты стали многочисленны. Ломбардия была переполнена ими, в гвельфском Милане была их главная церковь. Бесполезно горели костры. Отпавшие собирались в самом Риме во время изгнания папы. Политические воззрения соединялись в этом случае с религиозными и в числе римских почитателей евангельского учения гибеллинская секта арнольдистов была несомненно многочисленнее, чем секта лионских бедняков. Догматические разногласия по поводу Евангелий не отделялись от политических, так как церковь считала лжеучением даже указы городских магистратов, направленные к обложению духовенства налогами или к разбору его недоразумений с мирянами обычными судами.
.
В первый раз еще в Риме был массовый суд над инотолкователями Евангелий, и публично запылали костры, с которых списаны Нероновы, и это опять, и опять, и опять служит ярким подтверждением того, что Евангелия распространились на Западе не за тысячу лет до того, а почти непосредственно перед возникновением разногласий при их истолковании. Инквизиторы поместили свой трибунал перед дверями церкви Марии Маджиоре. Кардиналы, сенаторы и судьи занимали места на трибунах, а зевающий народ окружал страшный трибунал, произносивший приговоры несчастным всякого состояния и пола. Многие духовные лица, уличенные в буквальном понимании евангельских заповедей, были лишены их священнических одежд или же присуждены к ссылке на покаяние в дальние монастыри, если они провозглашали свое раскаяние. А упорных христианских вольнодумцев сжигали на дровяных кострах, иногда на площади возле самой церкви. Так как эти мрачные трагедии, бывшие отражением альбигойских войн, следовали за разливом Тибра и эпидемией, то они связывались с ними и вызывали в Риме большую тревогу. Господствовавшая церковь объявляла, что из-за них произошли все эти бедствия и не прекратятся, пока демагоги не будут уничтожены. Было постановлено, что всякий сенатор при вступлении в должность принимал на себя обязанность арестовывать всех толкователей Евангелий, на которых укажет инквизиция, и после надлежащего разбирательства в течении восьми дней казнить их. Имущество их должно было делиться между доносителем и сенатором и отчасти идти на покрытие расходов по улучшению городских стен.
.
Пристанища толкователей Евангелия должны быть разрушены. За укрывательство их назначена денежная пеня или телесное наказание и потеря всех гражданских прав. «Каждый сенатор должен был подтвердить клятвою этот указ и, пока он этого не сделал, он не считался вступивший в должность». «Это было, —говорит Грегоровиус,— ужасное время, и полным выражением его были эдикты Григория IX, в силу которых выслеживание христианских вольнодумцев ставилось высшей обязанностью гражданина; это было время, когда каждый публичный или частный разговор о какой-нибудь заповеди Евангелия наказывался, как преступление».
.
Так перепугана была обновленная церковь своими же собственными книгами, после того как они совершили свое дело, разрушив прежний понтификальный строй с его устаревшей идеологией в легкобрачными священниками-жрецами, а теперь они грозили сделать то же и со сменившим его псевдо-евангельским, папским строем церкви. Да и в самом деле, в чем состоит евангельская мораль? Взгляните на ее главные изречения: восхваление всеобщего нищенства с одной стороны, и поощрение скопчества с другой, и вы увидите сами, что она была на половину демагогична и на половину противоестественна.
.
Вслед за духовенством стали заниматься преследованиями еретиков князья и правители республик. И мы можем смело сказать, что не за иноверие — ведь терпели же все они не только магометан, но и евреев, о которых сами же распространяли слухи, будто они распяли Христа! — это было за то, что все имущие считали их социально опасными и, примазавшись для виду сами к господствующей теперь евангельской церкви, спешили сжигать неудобных толкователей евангельского учения и конфисковать их имущество. Некоторым королям пламя костров служило для прославления их благочестия, другие из страха или из расчета старались доказать свое подчинение возвысившимся теперь папай самыми жестокими преследованиями всех несогласных с ними. Даже Фридрих II. который по своему образованию был выше своего века, и тот издал в 1220 и 1232 годах самые жестокие законы против самотолкователей Евангелий, ничем не отличавшиеся от папских эдиктов.
.
«Еретики» (т. е. понимавшие в прямом смысле заповеди от имени Христа «роздай свое имущество бедным и иди вслед за мной»), — говорит он, — хотят разорвать неделимую одежду нашего Господа. Мы повелеваем, чтобы они были в виду народа предаваемы живыми огненной смерти».
«Его законы против христианских еретиков, —говорит Грегоровиус (IX, 4),— находятся в самом резком противоречии с его же опередившим свой век законодательством, данным в августе того же 1231 года королевству Сицилии». А с нашей точки зрения выходит, что тут не было никакого противоречия, если император Фридрих, бросив троп и взяв суму, не хотел идти нищим просить милостыни у остальных таких же нищих. Жестокие законы против «христианских еретиков» (т. е. проповедников всеобщего нищенства и попрошайничества «во славу Господа Иисуса») были единственным средством самозащиты тогдашнего общества от неминуемой гибели из-за ряда противоестественных и якобы «христовых заповедей», распространенных Евангелием скопца Матвея накануне (а, повторяю снова, не за 1 200 лет назад!) самою же римской церковью. Припомним только его заповедь о скопчестве:
.
— «Могий вместити, да вместит!»

87

ГЛАВА III.
БОРЬБА ЦЕРКВИ И ГОСУДАРСТВА НА ЗАПАДЕ ЕВРОПЫ НАКАНУНЕ РЕФОРМАЦИИ. РАЗГАР КЛАССИЦИЗМА.

.

Но великий суд над христианскими толкователями Евангелий так мало, воздействовал на римлян, что уже 1 июня 1231 года они принудили Григория IX снова удалиться из Рима в Риети, где он и оставался до лета 1232 года.
.
«Римскпй народ, —говорит опять Грегоровиус,— проникся в это время новым духом. Как в древности (??), во времена Камилла и Кариолана, он и теперь выступил на завоевание Тусции и Лациума. Снова (??) появились на поле брани римские знамена с древними инициалами S. P. Q. R. (Senatus Populus que Romanus) на красном с золотом поле, и римское национальное войско снова было составлено из римских граждан и союзников от вассальных городов, под начальством сенаторов. Они угрожали даже самому папе под стенами его родного города Ананьи,  где он находился с августа месяца, но народ (plebs) помирился с ним за деньги».
Но точно ли, читатель, все это повторилось снова совершенно в том же виде и в том же месте, через полторы тысячи лет? И не проще ли допустить, что древняя легенда была списана именно с этого события? Посмотрим же с этой точки зрения и на то, что было далее, после того как плебеи «помирилось с папой за деньги».
.
«Один бес, —говорит биограф Григория XI,— был благополучно изгнан из Рима, но зато семь других вошли в него». Зажиточные римляне уже в 1234 году опять начали отчаянную борьбу против светской власти папы у себя в городе, и в это же время, —говорит историк города Рима,— они «припомнили (!!) свои древние обычаи, поставивши пограничные камни (termini) и снабдили их надписями S. P. Q. R., которые должны были обозначать юрисдикцию города Рима».
А мы опять ответили: им нечего было и припоминать, так как псевдо-древние камни и были с писаны с этих.
.
Зажиточные римляне требовали от папы свободного избрания сената, права чеканки монеты, передачи себе разных податей и обычной папской дани себе в 5 000 фунтов. Они отменили судебную власть духовенства и освобождение его от повинностей, что сделали тогда и многие другие республики. Они заявили также требование, чтобы папа никогда не налагал отлучения ни на какого римского гражданина, так как Вечный город, по их словам, пользовался привилегией быть свободным от церковных наказаний.
.
И в это же время они сами повсюду жгли «христианских инодумцев, требовавших буквального понимания евангельских заповедей!»
.
Я предлагаю самому читателю разрешить это противоречие, если он все еще думает, что их сжигали исключительно за мнение, будто Иисус был не «единосущен», а «подобосущен» богу, или за другие такие же никому не вредящие глупости, а не по политико-экономическим соображениям на основании экономического материализма того времени.
.
Чем это кончилось бы, если б Рим был предоставлен самому себе или мог стать когда-нибудь могучим городом, трудно сказать. Но папы в тяжелые дни постоянно призывали чужую силу для усмирения своей непокорной страны, и отдаленный христианский мир никогда не отказывал им в денежной или военной помощи. Григории IX заклинал католический мир доставить ему оружие против строптивого Рима. Он написал жалобы на него своим вассальным королям, португальскому и арагонскому, а также графу руссильонскому, герцогу австрийскому, епископам Германии, Испании и Франции, и помощь была ему оказана. Крестоносцы предоставили церкви свой меч и свои таланты против Рима. Даже англичане и французы, и верующие и авантюристы, встали под понтификальные знамена. Силы римлян были истощены и их финансы, не смотря на принудительно полученные с церкви налоги, истрачены. Город не достиг цели своей борьбы и в середине мая 1235 года еще раз признал над собою верховную власть папы.
.
А классики нам говорят о каком-то былом владычестве этого органически бессильного города над целым миром!
.
Вот каков был мирный договор:
.
«Мы, Ангелус Малабранка, милостию божиею правящий сенатор Высокого города, обещаем, по уполномочению высокого сената, по поручению и с общего согласия славного римского народа, созванного звоном колоколов и звуками труб на собрание в Капитолии (и очевидно, не на груды развалин!), а также и по предложению достопочтенных кардиналов Романуса, епископа Порто и Руфины, Иоанна Колонны из Пракседе и Стефана от св. Марии в Транстевере, по поводу спора между святой римской церковью, святым отцом, и сенатом и народом римским, от имени сената и народа:
«Мы согласны удовлетворить требования папы относительно башни и заложников в Монтальто, относительно установленной при сенаторе Луке Савелли присяги на верность и относительно поставленных в церковных землях пограничных знаков. Что же касается распоряжений о судьях, требовавших этой присяги в Сабине и Тусции и занимавших церковные владения; об объявлении в опале кардинала Рейнера из С. Марии в Космедине и нотариуса Бартоломея; о разграблении Латеранского дворца и домов некоторых кардиналов; о вознаграждении за убытки, наложенном на епископства Остию, Тускул, Пренесте и другие церковные владения; о постановлении, что папа не должен возвращаться в Рим до тех пор, пока он не выплатит римлянам: договоренный в Рокка ди Папа заем в 5 000 фунтов и все убытки, — то все эти распоряжения мы по уполномочию сената и народа отменяем, как ничтожные.
«Для уничтожения всякой причины несогласия между нами, церковью и папой, почитаемым нами, как благочестивыми сынами из благоговения перед Христом, которого он наместник на земле, и перед верховным апостолом, которого он преемник, а также и потому, что все это содействует исполнению желания высокого и славного города, мы приказываем следующее. Все духовные лица, находящиеся в Риме и вне Рима, и члены семей папы и кардиналов не должны привлекаться к светскому суду или быть принуждаемы к этому через раскрытие жилищ или каким-нибудь другим способом, или быть тревожимы по какому-либо случаю. Но то, что здесь сказано о семьях папы и кардиналов, не должно применяться к римским гражданам светского состояния, имеющим дома или людей в городе, хотя бы они были или назывались фамилиарами. Никто из духовенства, братьев монашеских орденов или мирян, если он идет к апостольскому престолу и к св. Петру, или там остается, или оттуда возвращается, не должен привлекаться к суду светского судьи, но, напротив, он должен находиться под защитою сенатора и сената. Никакой налог не должен взиматься ни в городе, ни вне его с церквей, духовенства и монашествующих орденов. Мы установляем вечный мир с императором и его людьми; с народом Ананьи, Сеньи, Вялетри, Витербо, с народом Кампаньи, Маритимы и Савины, с графом Вильгельмом (Тусцийским), со всеми прочими жителями отчины св. Петра и со всеми друзьями церкви. Мы приказываем и подтверждаем настоящим декретом, чтобы вперед никакой сенатор, будет ли он один, или их много, не поступал против этой нашей льготной грамоты. Буде же кто либо поступать против нее, тот должен подвергнуться сильнейшему гневу и ненависти сената и сверх того обязан будет уплатить пеню в сто фунтов золота на восстановление городских стен. Но и после уплаты этой пени настоящая привилегия не менее сохраняет свою силу».
Этим мирным договором окончена была одна из самых жестоких войн, когда-либо веденных римской республикой против папской власти. Республика не потеряла вследствие этого своей автономии, но она была снова введена в границы, установленные для нее Иннокентием III.
.
Уже целый год Григорий IX пребывал в изгнании в Тусции и потом еще два года, несмотря на мир, оставался вне Рома, так как в нем он ни на минуту не мог бы найти спокойствия. Но все же он, благодаря своей популярности в Западной Европе, требовал себе власти над ее королями, основываясь на подложном даже и по мнению самих современных церковных авторов декрете Константина I.
.
«Головы королей и князей, —писал Григорий IX императору Фридриху,— склоняются к ногам священников, и христианские императоры должны подчинять свои действия не только одному римскому папе, но и другим представителям духовенства. Господь предоставил лишь себе суд над святым престолом, суду которого во всем тайном и явном он подчинил весь мир. Всему миру известно, что миродержавный монарх Константин с согласия сената и народа города Рима и всего римского государства признал, как право, что наместник верховного апостола есть повелитель во всем свете над духовенством и над всеми душами, а также имеет господство над всеми земными вещами в телами, И так как он признал, что тот, кому бог передал небесную власть над Землей, должен быть правящим судьей и в мирских делах, то он передал римскому папе знаки императорского достоинства, и императорский скипетр, и город Рим со всем его округом, который ты хочешь отвратить от нас, соблазнивши своим золотом, и империю на вечные времена. И, считая нечестием, чтобы земной император пользовался властью там, где глава всей христианской религии поставлен правителем от небесного царя, Константин предоставил Италию в управление папе, а сам нашел себе местопребывание в Греции. Святой престол передал (будто бы!) империю немцам в лице Карла, который со смирением взял на себя это слишком тяжелое для римской церкви бремя. Но, передавши через коронование и помазание твоим предшественникам и тебе судебную и военную власть в империи, папа этим не отказался от своих верховных прав, ты же нарушаешь эти права папы и не меньше того позоришь свою честь и верность, не признавая твоего собственного творца».
Но Фридрих, как более могучий властелин, конечно не согласился с этим. А римская знать прибавила к своим титулам еще один псевдо-античный. Благородные римляне стали называться «проконсулами римлян», когда они занимали высокую должность в городе или в провинции и заседали в качестве подест в городском совете какой-нибудь республики, или в качестве ректоров управляли каким-нибудь округом понтификальных владений. Хотя «классический» титул Consul Romanorum, который аристократы носили еще тогда, когда они составляли политическую корпорацию, противополагавшуюся общине, оставался и в это время в употреблении, но он потерял уже свое важное значение с тех пор, как исчезли городские правящие консулы, и консулами стали называться старшины цехов. Все его права перешли теперь исключительно к присвоенному высшей аристократии титулу проконсула. Возможно, что наиболее выдающиеся представители аристократии начали употреблять этот титул и для обозначения действительного отличия их в сенате, где они образовали нечто вроде палаты пэров, и это новое титулование было официально признано в первой трети XIII века, как папами, так и императором. И с него было списано классиками «античное проконсульство».
.
Таким образом и Фридрих, и римская знать снова стали в оппозицию к своей церкви.
.
Утомившись непомерными притязаниями римского папы, Фридрих апеллировал, наконец, к созываемому для разбора взаимных жалоб собору.
.
«Из моря вышел зверь, —писал он словами Апокалипсиса,— исполненный имен богохульных, который опустошает все своими лапами как у медведя, и своею пастью как пасть льва, телом же он подобен барсу. Зев его отверзается, чтобы извергать хулу на бога, и не устает произносить такую же хулу на его скинию и на живущих на небе».
Отсюда видно, что действительный смысл Апокалипсиса не был затерян еще в в XIII веке.
.
Фридрих решил смотреть на церковь только как на враждебную ему политическую силу и совершенно разрушить ее организацию внутри государства. Беспощадное преследование ждало епископов и низшее духовенство за сопротивление в Сицилийском королевстве, а евангельские проповеди на тему «если имеешь две рубашки, отдай одну из них неимущему», провозглашаемые признанными вне закона нищенствующими монахами, наказывались смертью, заточением или изгнанием. Церковные имущества всюду конфисковались или облагались налогами, 9 августа 1240 года из аббатства Гротта-Ферата, папа (теперь одновременный защитник и чужого нищенства и своего богатства «во имя царствия небесного») созвал в Рим собор на ближайшую Пасху. А Фридрих послал своему духовенству письменные извещения, в которых запрещал всем ехать на собор, и его духовенство поддержало его.
.
«Как можете вы, —говорил один из них,— быть в безопасности в Риме, где все, граждане и духовенство, ежедневно сражаются за и против двух противников? Жара там невыносимая, вода гнилая, пища грубая и сырая. Воздух там можно ощупать руками, и он кишит москитами, всюду множество скорпионов, народ грязен и отвратителен, полон злобы и бешенства. Под всем Римом выкопаны пещеры, и из катакомб, наполненных змеями, подымается ядовитый и смертоносный туман».
Так впервые мы узнаем о катакомбах в Риме, которые поэтому должны быть признаны характеристикой всего понтификального Рима и уничтоженными не ранее средины XIII века обновленческою церковью, когда римский великий понтифекс переименовался в папу, а монастерианцы стали современными монахами.
.
Однако многие из прелатов Испания, Франции и Верхней Италии, несмотря на такие большие опасности для своей жизни, не отказались от путешествия в Рим на генуэзских кораблях. Но они увидели скоро паруса сицилийского флота, который с боевыми намерениями шел к ним навстречу. Знаменитое морское сражение 2 мая 1241 года возле острова Монте-Кристо и Джиглио было одним из самых удивительных зрелищ, когда-либо виданных на море. Более ста прелатов, кардиналов, епископов и аббатов отчасти были потоплены, отчасти взяты в плен, а императорский адмирал со всей своей добычей направился, торжествуя, в Неаполитанский залив. Война между папой и императором разгорелась новым пламенем, но как раз в это время татарские орды Октая опустошили Россию, Польшу и Дунайские страны и возобновили на латинском западе тот страх, который некогда предшествовал гуннам. Христианский мир умолял императора и папу о спасении.
.
Испуганный Фридрих отправил послов к папе, но тот хотел, подобно Григорию VII, скорее умереть, чем уступить. И неизвестно, чем кончился бы спор, если б папа вдруг не умер. Это .произошло 21 августа 1241 года в Латеране. (Григорий IX)
.
Престол «св. Камня» остался пустым, как после смерти Григория VII. Римляне шумели, сенатор грозил вожакам заточением. Несогласные с ним кардиналы заперлись, кто в Ананьи, кто в своих замках. Римская церковь почти два года была без папы. Великая духовная монархия, казалось, превратилась в олигархию, так как курия из немногих пребывавших в Анапьи кардиналов осуществляла церковную власть. Фридрих настоятельно требовал от кардиналов, чтобы они, наконец, избрали главу церкви. Наконец, 25 июня 1243 года они провозгласили в Ананьи папой кардинала церкви С. Лоренцо в Люцине под именем Иннокентия IV.
.
Но и новый папа определенно высказался, что никогда не заключит мира с Фридрихом и не потерпит, чтобы он или его сыновья, эти «порождения ехидны», были на троне.
.
Однако основанная Фридрихом в его королевстве монархическая власть оказалась достаточно прочной. Народ и города, вознагражденные за потерю своих свобод строгими законами, направленными против абсолютизма баронов, не поднялись на него. И он умер королем после непродолжительной болезни 19 декабря 1250 года в своем замке Фиорентино, возле Лючерии.
.
В борьбе Фридриха II против папства мы видим первые зародыши европейской реформации. Это и была знаменитая борьба гвельфов и гибеллинов — сторонников папского и сторонников императорского главенства, причем и те и другие одинаково истребляли «христианских еретиков», требовавших исполнения евангельских заветов всеобщего нищенства и раздела имущества.
.
Гвельфские республики, став на сторону церкви, принесли Иннокентию IV, как папе, клятву на верность, но они требовали от него большого вознаграждения за свои военные издержки в борьбе с императором, медлили с возвращением бывших церковных имуществ и показывали явно, что не согласны променять императорское иго на владычество церкви. Они воспользовались борьбой церкви с империей, чтобы при помощи духовенства сделаться независимыми от императора, а теперь церковь находила, что они сделались независимыми и от нее самой.
.
Но и гибеллинские города и владетели только временно были удручены смертью своего выразителя, императора Фридриха II. Император умер, но его принцип остался жив, и могущественные вожди Палланчини и Эццелин еще победоносно поддерживали его в Италии. Папа, возвратясь, увидел иную Италию, чем была та, которую он покинул, и должен был признать вообще, что великая цель Гильдебранда и Иннокентия III привести под знаменем Евангелий весь итальянский полуостров под пастырский жезл св. Петра была недостижима.
.
Дело в том, что демагогическая часть евангельского ученья уже достигла тогда своей цели — разрушения старой феодальной империи Карла Великого и феодальной понтификальной церкви — и стала выдыхаться, не доставив беднейшей части населения тех великих благ, которых оно ожидало.
.
Началось новое строительство жизни.

88

ГЛАВА IV.
НОВОЕ НЕУСТОЙЧИВОЕ ДУШЕВНОЕ РАВНОВЕСИЕ. СЕНАТОРЫ И ФЛАГЕЛЛАНТЫ.

.

В XIII столетии итальянские вольные города, как я уже говорил, сильно расцвели и завели для укрепления взаимной связи обыкновение избирать своих подест из аристократии других дружественных городов. Приглашенный на шесть месяцев для управления, чужестранец закреплял городскую связь и, кроме того, представлял больше ручательства за беспартийное управление и меньше вероятности укрепиться в качестве тирана, чем местный магнат. А на должность подесты приглашали обыкновенно только выдающихся людей.
.
Римляне привыкли к тому, что торжественные посольства из многих городов, даже из Пизы и Флоренции, являлись в Капитолий, чтобы звать к себе в подесты кого-нибудь из римских аристократов, но сами они никогда не получали еще своего сенатора из чужого города. И если они поступили так в 1252 году, в то время, когда Иннокентий IV жил в Перуджии, то к этому их должно было принудить сильное расстройство в делах их общины.
.
Римляне обратились в Болонью, и болоньский совет рекомендовал им Бранкалеоне графа Казалеккио, человека древнего рода, республиканского образа мыслей и основательного знатока права. И Бранкалеоне заявил свое согласие управлять Римом, если ему дадут срок на три года. И ему дали эти три года.
.
Перед вступлением в должность он принес клятву перед выборными от парламента исполнять уставы города, поддерживать указы против вредных христианских мечтателей и по закону управлять городом Римом. Нам остается только пояснить читателю, что это было за звание подеста, от которого произошло и слово потестат — могущество. Коренное его значение господин есть, повидимому, перековерканное греческое слово дес-по-та = по-дес-та.
.
В обшитой мехом ярко-красной одежде, с шапочкой на голове, похожей на ту, которую носили венецианские дожи, этот сенатор, окруженный своим двором, являлся в глазах масс представителем величия римского народа во время народных игр, при вступлении пап на престол или при каких-нибудь политических актах. Его сходная с диктатурой власть контролировалась советом, выборными представителями от народа и правой народного собрания давать свое согласие на его избрание. Краткосрочная должность такого верховного сенатора находилась всегда под угрозой многих опасностей вследствие партийной борьбы и народных восстаний и часто являлась не более как блестящей пыткой. Каждый его шаг подвергался наблюдению и учитывался. Он был прикреплен к Капитолию (который, опять и опять повторяю, не мог в это время представлять древние руины!) и не должен был оставлять города свыше чем на известное узаконенное время и расстояние.
.
За два дня до окончания срока его управления глашатай публично объявлял со ступеней Капитолия о том, что светлейший римский сенатор будет подвергнут суду, и в течение десяти дней синдик выслушивал всех обвинителей. Если подеста был уличен в дурном управлении, то присуждался к потере третьей части его содержания, а если и этого оказывалось недостаточно, то его держали под арестом до тех пор, пока он не давал полного удовлетворения городу. Если же он заслуживал одобрение, то город с триумфом отпускал его в ту республику, откуда он пришел. Во всех важных обстоятельствах его герольды созывали народ в парламент при звоне капитолийского колокола. Когда парламент был в полном составе (plenum et publicum), он заседал перед зданием сената, причем граждане размещались на капитолийской площади (и само собой разумеется не на грудах мусора и обломков античных колонн, которые, очевидно, были не так давно построены) и на прилегающем к ней склоне до теперешней площади Небесного жертвенника (Piazza di Araceli). Сенатор представлял этому народному собранию проекты, касающиеся внутренних и внешних дел, и «высокий римский народ» решал затем подачей голосов или поднятием рук, или аккламацией, следует ли вести войну или заключить союз с другими республиками, признать ли императора или требовать возвращения изгнанного папы. Здесь выслушивались письма монастырей и городов, а иногда и голос посланников, являвшихся для того, чтобы изложить парламенту свои желания.
.
Когда на совещание созывались только народные выборные от каждой из 13 городских частей, т. е. большой и малый совет (consilium generale et speciale), то они находили себе достаточное помещение в базилике Арачели (она же Ara Coeli), построенной будто бы на месте храма Конкордии, где (опять будто бы!) много раз собирались народные собрания древних римлян, Patres conscripti средневековой республики. Аристократы или демагоги, гвельфы или гибеллины, проявляли в окруженном колоннами притворе этой францисканской церкви свое красноречие и высказывали свои нападки на императора или папу. До XVI столетия капитолийская площадь была пышной ареной парламентских дебатов и трибуналом Рима, причем дебаты имели место только в большом и малом совете, и только там выступали ораторы в духе Цицерона, чтобы поддерживать или оспаривать предложения, которые потом переносились на утверждение народного собрания, после чего сенатор обнародывал их, как законы.
.
«Наблюдатель, бросивший взгляд на эти шумные парламенты, на трибуналы и суды Капитолия и на разнообразные проявления жизни демократии с ее присяжными товариществами, коллегиями, магистратами и их удивительной избирательной системой, проникся бы к ним удивлением, —говорит Грегоровиус (IX, 7).— Но эта средневековая республика каким-то странным образом исчезла из Капитолия. В городском архиве о ней не напоминает ни один пергамент. Исчезли также надписи и гербы всех тех республиканцев, которые в эпоху гвельфов и гибеллинов были правителями Высокого Рима».
— Но не потому ли это, — спрошу я знаменитого автора, — что все тогдашние дебаты были апокрифированы в до-христианскую эпоху? И не там ли, у классиков, мы найдем все эти странным образом исчезнувшие документы?
.
После своего избрания в августе 1252 года Бранкалеоне прибыл в Рим, вероятно, в начале ноября, чтобы вступить в отправление своей должности. Его сопровождала блестящая свита судей, нотариусов и рыцарей, поступивших к нему на службу в Болонье, Имоле и других городах. Это был момент, когда в первый раз высшая магистратура города состояла исключительно из чужестранцев, и начальники из Романьи управляли Римской республикой. Жена его Галеана тоже сопутствовала сенатору.
.
Силою оружия он восстановил юрисдикцию Капитолия в окрестной области и в замках баронов, перевел многие церковные имущества в городское финансовое управление, обложил сборами духовенство и подчинил его гражданскому суду.
.
Официальный титул «капитана (т.-е. главаря) римского народа», который Бранкалеоне впервые присоединил к титулу сенатора и стал употреблять в актах в 1254 году, указывает по своему смыслу на народную общину, образованную ухе из зажиточного класса (populus). Разделение сената, бывшее при Иннокентии III, когда демократическая партия выдвинула доверенных людей (boni homines), дало первый повод для создания впоследствии populus'а, т. е. союза всех цехов. Должность народного капитана, сходная с должностью народного трибуна, была, как мы видели уже, введена с 1250 года в различных итальянских городах, так что властелин-подеста оставался политическим представителем городского общества, тогда как главарь-капитан был облечен военной и отчасти судебной властью. В Риме, впрочем, народный капитан является лишь временно, уже потому, что здесь, как общее правило, было два сенатора, и только Бранкалеоне, соединивший в 1252 году в своем лице разделенную сенатскую власть, стал называться «сенатором высокого города и капитаном римского народа».
.
Исключительно длинный, трехлетний срок его управления истек в начале ноября, и народ хотел переизбрать его вновь, но противная партия обвинила его перед синдиком. Она шумно жаловалась, что хотят увековечить тиранию иноземца, и, наконец, пошла на штурм Капитолия. Бранкалеоне, принужденный сложить оружие, сдался народу и находился под охраной его сначала в Септизонии, но был выдан аристократам и посажен в башню Пассерано. И он несомненно погиб бы, если бы его не спасли римские заложники, которых Болонья до сих пор удерживала у себя. Его мужественная жена Галеана убежала из Рима и вместе с родственниками мужа умоляла болоньский городской совет не выдавать заложников и настаивать на освобождении их согражданина.
.
И после многих споров он благодаря этому возвратился и свой родной город.
.
Правление его преемника Эммануэля де Мадио было бурно и несчастливо. Старая смута началась опять. Весной 1257 года восстание сделалось всеобщим. Цехи соединились и избрала своим главой булочника родом из Англии. Эммануэль был убит во время гражданской войны, часть аристократов изгнана, и сам папа принужден был уехать в Витербо.
.
Римский народ снова призвал Бранкалеоне, и он явился, не без опасности, так как церковь подстерегала его. Все «угнетатели народа» были им изгнаны, закованы в цепи или казнены. Новый папа Александр IV отлучил Бранкалеоне и его советников, но на его бессильную брань они ответили лишь насмешкой. Верховный сенатор заявил, что папа не имеет права отлучать от церкви римских должностных лиц. Гражданская власть папы в Риме совершенно уже не признавалась.
.
Бранкарлеоне приказал разрушить дворянские замки и дворцы, на которые простой народ набросился с бешенством. Предназначенные к уничтожению здания были в то же время отданы на разграбление и при этом погибли многие фамильные архивы вместе с хранившимися в них документами. То же самое происходило и в других городах Италии. В 1248 году гибеллины свалили во Флоренции 36 гвельфских дворцов и башен, в числе которых была одна, имевшая 130 локтей вышины. Подкапывали основание, поддерживая башню деревянными подпорками, потом зажигали их, и башня падала (Villiani, VI, с. 33). И вот мы снова приходим к заключению, что часть античных руин Рима были гвельфские постройки, разрушенные в XIII веке гибеллинами!
.
Вид, который имел город после этого, был ужасен.
.
«Граждане, —говорит Грегоровиус (IX, 7),— ходили среди развалин и почти каждый день видели, что в ним прибавляются новые развалины. Варварское разрушение зданий было тогда таким же обыкновенным делом, как любое полицейское распоряжение в наши дни. Как только народ где-нибудь поднимал восстание, так он разрушал здания врагов. Когда один род воевал с другим, то разрушались дворцы побежденной стороны; когда государственная власть изгоняла виновных, то их жилища подвергались разорению; когда инквизиция находила в каком-нибудь доме неудобного толкователя Евангелий, то этот дом по распоряжению государственной власти сравнивался с землей; если войско овладевало неприятельским городом, то разрушало его стены, и часто обращало в развалины и самый город. После знаменитой битвы при Монтаперто озлобленные гибеллины едва были удержаны от разрушения Флоренции».
«Бранкалеоне управлял, —говорит опять Грегоровиус (IX, 7),— внушая страх и любовь, но не долго. Он заболел лихорадкой во время осады Коренто, отказавшего ему в присяге на подданство, велел перевезти себя в Рим и умер в Капитолии в расцвете жизненных сил в 1258 году».
Единогласное суждение современников прославило его, как непреклонного мстителя всякой несправедливости, строгого друга закона и защитника народа, но мы едва ли можем согласиться с этим, смотря на римские руины (которые лучше бы назвать гвельфскими, чем античными).
.
Народ необыкновенным образом почтил память своего «лучшего сенатора». Его голова была положена в драгоценную вазу, и для увековечения его памяти выставлена на мраморной колонне. Теперь воспоминание о Бранкалеоне исчезло в Риме, где о нем не говорит никакой памятник, никакая подпись. Сохранились только его монеты. На одной стороне их находится изображение идущего льва и имя Бранкалеоне, на другой — эмблема Рима, сидящая на троне с шаром и пальмовой ветвью в руках и надпись: «Рим — глава мира». Таким образом имя сенатора было в первый раз поставлено на римских монетах, и они были отмечены только светскими символами, без употреблявшегося перед этим изображением св. Петра или его имени. Да этого и нельзя было сделать, если он под именем гвельфских построек разрушил и все храмы, термы и общественные учреждения папского Рима. Остается только решить, кто из античных героев был с него списан?
.
Умирая, Бранкалеоне советовал выбрать ему в преемники его собственного дядю, и благодаря этому сенатором был назначен Кастеллано дельи Андало, бывший до сих пор претором в Фермо. Напрасно папа требовал и себе избирательного права, напрасно он говорил, что, даже как простой римский гражданин, он имеет голос при выборе сенатора. Ему было отказано, так как он находился в это время в Ананьи. И он не возвращался уже больше в Рим. Но изгнанная аристократия так же, как и папа, все время подкапывалась под власть Кастеллано, так что он только при постоянной борьбе мог продержаться до весны 1259 года, когда подкупленный народ восстал против пего. Под влиянием папы опять были выбраны два местных сенатора, но и они продолжали охранять независимость Рима.
.
Кастеллано, сложивший оружие, был заточен в тюрьму и. так же, как раньше его племянник, был оставлен живым только благодаря римским заложникам, которых он держал под охраной своих друзей в Болонье.
.
Его спасло, наконец, замечательное движение в итальянских городах, последовавшее за падением Эццелина и его дома. Этот, вошедший в пословицу, средневековой городской тиран, прообраз классических тиранов, мало-по-малу приобретал господство над самыми значительными общинами Ломбардии. Никакие обольщения со стороны понтификата не могли заставить зятя Фридриха изменить своим принципам и перейти на службу церкви, которая за это простила бы ему всякое преступление. После отчаянного сопротивления 27 сентября 1259 года он попал, наконец, во власть своих соединившихся врагов и умер, отягощенный тройным проклятием, полный молчаливого презрения к папству и к собственной судьбе, предсказанной ему астрологами. Он умер 7 октября 1259 года в замке Сончино. Ужаснее была судьба его брата Альбериха, который после отчаянного сопротивления в башне св. Зенона, сдался со своими семью сыновьями, двумя дочерьми и женой. Вся его семья была задушена у него на глазах, а сам он привязан к лошадям, которые волочили его до смерти.
.
«Страшная гибель дома Романо, —говорит Грегоровиус (IX, 7),— присоединились к другим ужасам, заставив уже переполненные чувства людей выступить через край. Беспрерывные войны и бедствия опустошали города».
«Душа моя ужасается, —пишет один хроникер того времени,— рассказывать о страданиях моего времени и о гибели города, так как вот уже двадцать лет прошло, как из-за раздора между церковью и империей итальянская кровь льется рекою».
Какой-то электрический удар вдруг прошел по западноевропейскому человечеству и направил его к покаянию. Взамен уже почти выдохнувшихся Евангелий вдруг получил на западе новую силу Апокалипсис. Бесчисленные толпы с жалобными криками появились в городах; сотни, тысячи, даже десятки тысяч шли процессиями, бичуя себя до крови, и следовали дальше, с горестным воплем: «Мир! Мир! Господи, помилуй нас!» Многие историки того времени с удивлением говорят об этом поразительном явлении. Моральная буря прежде всего началась в Перуджии и потом перешла в Рим. Она захватывала все возрасты и все общественные классы. Даже пятилетние дети бичевали себя. Монахи и священники брали крест и проповедывали покаяние; древние отшельники выходили из своих гробниц в пустыне и появлялись на улицах, тоже проповедуя покаяние. Люди сбрасывали платье до пояса, покрывали голову монашеским куколем и брались за бичи. Они шли сомкнутыми рядами один за другим или попарно, ночью со свечами, босые в зимний мороз. С наводящими ужас песнями они обходили кругом церквей, с плачем падали ниц перед алтарями и бичевали себя под пение гимнов о страстях господних с неистовством, похожим на безумье. Иногда они бросались на землю, иногда подымали свои голые рука к небу. Тот, кто их видел, должен был быть каменным, чтобы не сделать того же, что и они. Раздоры прекращались, ростовщики и разбойники предавали себя в руки правосудия, грешники признавались в грехах, тюрьмы отворялись, убийцы шли к своим врагам, давая им в руки обнаженный меч и умоляя убить их, а те отбрасывали от себя их оружие и со слезами падали к их ногам.
.
Когда эти страшные бродячие толпы направлялись в другой город, они обрушивались на него, как грозовая туча и, таким образом, болезнь бичующихся братьев передавалась, как зараза, все дальше из одного города в другой.
.
Поразительные описания этого явления дают нам: падуанский монах Салимбене, Герман Альтагенский, Каффарус, Риккобальд, Ф. Пиппин, Гальван Фламма и Иаков де Вораджине. Палавичипи и Манфред запретили, наконец, это евангелическое помешательство под угрозой смертной казни, а Торри в Милане поставил там в угрозу им 600 виселиц, так что они ушли оттуда.1
.
«В Рим они пришли поздней осенью 1260 года из Перуджии и даже суровые римляне впали в экстаз. Их тюрьмы отворились и таким образом Кастелано д'Андало ушел из Рима в свой родной город Болонью».2
.
1 Muratori: Antiq. Ital. VI, dis. 75.
2 Грегоровиус: История города Рима в средние века. Перевод Линда. 1912 г.
Появление бичующихся (флагеллантов по-латыни) есть один из самых потрясающих феноменов конца средневековья. В них, как и в благочестивом неистовстве крестовых походов, ярко высказалось недавнее появление на Западе Европы доступных тамошней публике латинских переводов Евангелия. Интересно то, что в южной Италии еще и в XIII веке господствовали еврейско-магометанские поклонники бога-Громовержца, живущего на Этне и Везувии, и римские обновленческие монахи-проповедники, которых несколько раз посылал в южную Италию Григорий IX, не обратили их. Имя бога-Громовержца и Потрясателя Земли (Аллаха-Элоима) как и раньше призывалось там с высоты башен. Фридрих составил там свою гвардию из этих «правоверных» и безо всякого предубеждения возвел многих из них на высокие должности. Если показание английского хроникера, что их у него было 60 000 человек, способных к бою, и преувеличено, то все же они были достаточно многочисленны. Папы называли за это сицилийского короля того времени Манфреда султаном в союзником язычников, и их проповедь крестовых походов была всегда направлена одновременно против обоих «султанов». Противодействуя великому римскому понтифексу, Флоренция, ставшая теперь гибеллинской, Пиза, Сиена и многие другие города заключили 28 марта 1261 года наступательный и оборонительный союз под главенством Манфреда против всех гвельфов и их сторонников, я это одно уже достаточно свидетельствует о том, что религиозная идеология гибеллинов была близка к арианству. Я уже не раз показывал в первых книгах «Христа», что Арий и Арон были одно и тоже, да и Магомет, как мы увидим в следующих книгах, списан в основе с них же. А в общем нельзя не придти к заключению, что и весь римский понтификат, до его трансформации в папство при Григории Гильдебранде, был арианским, но не в том виде как нам рисуют арианство христианские авторы, а скорее как оно очерчено в библейском Пятикнижии.
.
И вот теперь между обеими партиями произошел последний и решительный бой.
.
Обновленческий папа Александр IV выдвинул против южно-итальянского «короля-султана» — Манфреда — своего союзника Анжуйского графа Карла, в глазах которого и его воинственных провансальцев этот поход имел самый рыцарский характер и был продолжением крестовых походов.
.
23 мая Карл вступил в Рим через ворота св. Павла. Его сопровождали только 1000 рыцарей без лошадей. Процессия духовенства и граждан, дворянства и рыцарей на конях торжественно встретила его. Римские гвельфы выказали необыкновенную пышность при чествовании своего нового сенатора. Был устроен турнир копейщиков и танцы с оружием, пелись хвалебные песни, прославлявшие новое величие Карла, На памяти людской, — утверждали современники, — римляне не проявляли такого блеска ни для кого из своих властителей.
.
С этого времени Карл стал смотреть на себя как на короля Сицилии, хотя медлительный папа только 4 ноября утвердил его инвеституру. Уже с июля он стал издавать в Риме королевские приказы, а 14 октября 1265 года для увековечения памяти своего сенаторства в Риме, «к которому он был призван божиим промыслом, и для блага великого города» он повелел основать университет.
.
Но ему еще предстояло отнять Сицилию у ее короля Манфреда. Он выступил в поход, и через некоторое время написал пале из-под Беневента такое письмо:
.
«После горячей схватки с обеих сторон, мы с помощью божиею опрокинули два первые боевые ряда неприятеля, после чего все остальные искали спасения в бегстве. Резня на поле битвы была так велика, что трупы убитых покрыли собою землю. Не все бежавшие ушли. Многих настиг меч преследовавших, много пленных отправлено в наши тюрьмы и между ними Иордан и Бартоломей, которые до сих пор ложно называли себя графами. Взят также в плен Пьер Азино дельи Уберти — нечестивый глава флорентийских гибеллинов. Кто из наших неприятелей был убит, мы еще не можем сказать с достоверностью, отчасти вследствие спешности этого сообщения, но многие говорят, что бывшие графы Гальвано и Герричеккус убиты. О Манфреде до сих пор ничего не слышно: пал ли он в сражении или взят в плен, или ушел. Но бывший под ним боевой конь, который теперь находится у нас, доказывает как будто его смерть. Извещаю ваше святейшество об этой великой победе, чтобы вы возблагодарили всемогущего, даровавшего нам ее и укрепившего моею руною дело церкви. Если я истреблю в Сицилии корень зла, то будьте уверены, что я возвращу это королевство к его древним обычным вассальным обязанностям относительно церкви, в честь и славу божию, ради прославления его имени, мира церкви и благоденствия этого королевства. Дано в Беневенте 26 февраля 9 Индикта, в первый год нашего королевства».
Потом нашли и труп Манфреда, Его молодая жена Елена тотчас после первого известия о его гибели убежала из Лучерии, захвативши с собой детей. Покинутая в несчастии баронами, она в сопровождении нескольких великодушных людей прибежала в тот самый Храни, где она в 1259 году была встречена, как королевская невеста, блестящими торжествами. Она хотела здесь сесть на корабль, чтобы ехать в Эпир, но бурное море помешало ее бегству. Нищенствующие монахи, бродившие по стране в качестве шпионов, узнавши о ее пребывании в замке Трани, напугали кастелана изображениями вечных мук на небе и заставили его выдать ее рейтерам Карла. Она умерла через пять лет в заключении в Ночере в феврале или марте 1271 года, не достигнув 29 лет. Ее дочь Беатриса в течение восемнадцати лет томилась в крепости Кастель-дель-Ово в Неаполе, малолетние сыновья, Гейнрих, Фридрих и Энциус, вырастали и погибали в тридцатитрехлетней муке тюремного заключения.
.
Карл Анжуйский совершил свой въезд в Неаполь в великолепном вооружении, верхом на коне, бывшем с ним при Беневенте, в сопровождении блестящих французских рыцарей и победоносных воинов своей армии, при ликующих криках подкупленного его деньгами народа, осыпавшего его цветами, и приветствуемый испуганными баронами Апулии и торжествующим обновленческим духовенством. Гордая королева Беатриса, достигшая вершины своих честолюбивых желаний, ехала в открытой карете, обитой голубым бархатом.
.
Цель, к которой столько лет стремились папы, была, наконец, достигнута. Старинный культ бога-Громовержца у подошвы неаполитанских и сицилийских вулканов окончил свое существование. Старозаветная библейская идеология уступила место новозаветной евангельской, и на троне Сицилии сидел обновленческий правитель, папское орудие и вассал, и вместе с тем романская народность победила германцев в Италии.
.
Падение Манфреда было концом гибеллинов во всей Италии, большинство городов которой признали теперь обновленца Карла своим протектором, а простой народ, как и всегда, признал тот культ, который признавали его государи: припомним крещение Руги при князе Владимире.
.
Но невыносимое высокомерие гвельфской аристократии так ожесточило римский народ, что уже в первой половине 1267 года, римляне восстали, установили демократическое правление из 26 доверенных лиц и назначили народным военачальником Анджело Капоччи из партии гибеллинов. Затем они вызвали к себе внука Фридриха Великого Конрадина, которому было лишь 14 лет. Началась опять кровопролитная борьба, окончившаяся новой победой Карла Анжуйского под Палантино.
.
«Когда ночь спустилась на поле битвы, —говорит Грегоровиус (X, 3),— мрачный Карл опять сидел в своей палатке и диктовал папе известие о победе, которое настолько было повторением письма, написанного с Беневентского поля, что в нем, казалось, были изменены лишь некоторые имена:
.
«Посылаю вам, святой отец, как фимиам, радостное известие, которого так долго ожидали верующие всего мира. Отец! примите и ядите от охотничьей добычи вашего сына!.. Мм убили столько врагов, что поражение при Беневенте кажется сравнительно незначительным. Убиты ли или убежали Конрадин и сенатор Генрих, мы еще не можем сказать достоверно, так как это письмо написано тотчас после сражения. Лошадь, на которой сидел сенатор, поймана, бежавшая без всадника. Да вознесет церковь, наша мать, свои радостные хвалы всемогущему, даровавшему своему бойцу такую великую победу! Теперь, кажется, Господь послал конец всем ее бедствиям, и она спасена из пасти своего гонителя. Дано на Палантинском поле, 23 августа, Индикта XI, в четвертом году».
.
И тотчас после своей победы Карл был избран пожизненным, римским верховным сенатором.
.
Так кончилась Римская республика.
.
Установивши своих управителей в Капитолии и объявивши гвельфам о своей победе, Карл в начале октября возвратился в Дженаццано, чтобы оттуда отправить пленных в Неаполь и там их казнить. Там же был казнен и Коннрадин.
.
С этого времени на римских монетах ставилось имя Карла.
.
В зале сенаторского дворца еще и теперь можно видеть мраморное изображение этого короля, с короной на голове, сидящего в кресле, украшенном львиными головами, со скипетром в руке, одетого в римские одежды.
.
Наступило некоторое затишье разгоревшихся страстей. Новый римский папа Григорий X созвал великий собор, который был открыт 7 мая и продолжался до 17 июля. На нем удалось уговорить и греческую церковь присоединиться к обновленческому Риму. Но для Михаила Палеолога целью предложенного в Лионе соединения было только признание его трона Западом. Знаменитый Лионский декрет установил впервые строгую форму конклава при избрании папы. После смерти папы кардиналы должны были не далее десяти дней ожидать своих отсутствующих братий в том городе, где он умер. Затем они должны были собраться во дворце умершего, имея при себе каждый лишь одного слугу и жить вместе в одной комнате, входы и выходы которой должны быть замурованы, кроме одного окна для передачи пищи. Если после трех дней папа не будет выбран, то в следующие пять дней кардиналам подается лишь по одному блюду на обед и на ужин, а затем, наконец, им дается только вино, хлеб и вода. Всякое сношение с миром запрещается под страхом отлучения. Высшее наблюдение за конклавом поручается светским властям того города, в котором происходит избрание папы, и торжественная клятва обязывала этих должностных: лиц к безобманному выполнению возложенного на них важного поручения, под угрозой, что, в случае нарушения клятвы, они подвергаются интердикту и сами, и их города.
.
Вслед за этим Григорий признал Габсбурга римским королем. Довольный своим положением, он напомнил «о добрых взаимных отношениях обеих властей: церкви и империи, которых связывала друг с другом тайная, симпатическая черта». Он уже не говорил в мистических притчах о солнце-папе и о месяце-короле, но, как практический человек, говорил, что церковь в духовных делах, а империя в светских были высшею властью.
.
«Их деятельность различного рода, —писал папа,— но одна конечная цель связывает их неразрывно. Необходимость их единения доказывается бедствиями, которые возникают, когда одна сторона остается без другой. Когда не занят святой престол, империи недостает руководителя к спасению; когда пустует императорский трон, церковь остается беззащитной, отданной на жертву ее врагам. Императоры и короли должны прилагать старания к защите свободы и прав церкви и не отнимать у нее временных благ. Обязанность правителей церкви сохранять за королями их власть в полной неприкосновенности».
Таков был эпилог смуты, порожденной Евангелиями и Апокалипсисом на европейском Западе в XIII веке. Апостол Павел мог порадоваться теперь, говоря:
.
— «Нет власти не от бога».

89

ГЛАВА V.
ПАПА ПУСТЫННИК И ПАПА ЮБИЛЯР.

.

17 сентября 1276 года был выбран в папы кардинал-епископ Тускуланский, назвавшийся Иоанном XXI, о котором хроникеры говорят как о маге. Они называют его сразу и глубоко-ученым и безрассудным, считают его «мудрым глупцом на папском престоле, человеком без приличия и достоинства, любившим науку и ненавидевшим монахов»... А народная толпа и в XIII столетии относилась к человеку, сведущему в астрологии и в естественных науках, с таким же суеверным страхом, с каком и в X столетия смотрели на великого понтифекса Сильвестра II. И вдруг его убил через год обрушившийся потолок комнаты, которую он устроил для себя во дворце в Витербо. Как было это объяснить? После первого столбняка такое крушение потолка над ним было признано, наконец, наказанием бога за его оккультные занятия, а их стали считать за грех и преследовать, как чёртову науку.
.
Новый папа Николай III поспешил взять в свое владение и итальянскую Романью и по-княжески наделить в ней своих родственников. Родовые династы являлись там еще во времена Гогенштауфенов, то как гвельфы, то как гибеллины. Они захватали в свои руки управление в расстроенных республиках Болоньи, Равенны и Феррары и основали более или менее прочные властительства, которые в течение трех столетий сильнее боролись против панской власти, чем это могли делать демократии. Эти синьоры назывались, в противоположность республиканским должностным лицам, «тиранами», и они действительно были ими как раз в смысле античных городских тиранов. Они были единоличными правителями, ограниченными общиной или подчиненными им властителями. С них и были списаны античные тираны, но теперь и они присягнули на верность папе.
.
Николай первый захотел оградить сенаторскую власть в Риме законом, чтобы она никогда не могла после Карла попадать в руки иностранного властителя. 18 июля 1278 года он издал закон, в котором выводит право пап на Рим от Константина, будто бы передавшего им верховную власть над городом, чтобы папство было независимо. Он указывает на вредные последствия, какие имела сенаторская власть иноземных правителей: разрушение стен и зданий и наполнение города безобразными развалинами. Со времени Иннокентия III он был первым папой, который стал раздавать своим родственникам княжеские владения даже за счет церковного государства. Позднейшая язва церкви — непотизм — ведет свое начало уже от него. Этот факт и жадность его к золоту навлекли на него жестокое осуждение, что и заставило Данте поместить его в своем аду.
.
Новый папа Орсини был выбран в Риме среди борьбы фракций 22 января 1284 года. Капитолий был взят приступом, занимавшие его французы были перебиты, просенатор заключен в тюрьму, сенаторская власть Карла объявлена уничтоженной и установлено народное правление. Городским военачальником в трибуном новой республики выбран был знатный человек из родни Орсини.
.
А светская власть пап пошла на убыль. Двухсотлетние военные передвижения Европы, «подобные восточным войнам древнего Рима», — как говорит и Грегоровиус (IX, 5), — действовали как сильный рычаг в механизме папства для достижения мирового владычества. Окончание великой борьбы церкви с империей и прекращение крестовых походов сузили горизонт папства и из его колоссального здания начинает вываливаться один камень за другим.
.
Опять заговорили о несоответствии жизни римского высшего духовенства с евангельскими требованиями, и такие мысли стали проникать и в самый Капитолий и смущать души кардиналов. Николай IV умер в 1292 году в меланхолии и, чтобы спасти церковь, благочестивый и простодушный кардинал Латинус предложил последовать евангельским заветам и избрать папою знаменитого в то время анахорета-чудотворца Петра.
.
Должно быть этот новый Петр и в самом деле был необыкновенный человек, так как мог, как удостоверяет его биограф, на глазах у прежнего папы повесить в воздухе свою монашескую рясу на солнечном луче. Он жил на горе Мурроне, погруженный в подвиги благочестия, и, должно быть, противоречия церкви и Евангелий действительно были тогда так велики, что все кардиналы подали голос за него. Он был единогласно избран 5 июня 1294 года, и началась удивительнейшая комедия, окончившаяся трагично, как и следовало ожидать.
.
Едва переводившие дыхание кардиналы взобрались по пастушеской тропинке на известковую гору, чтобы найти чудотворца, которого они должны были привести из темной пещеры на блестящий мировой трон, они увидели перед собой жалкую хижину с решетчатым окном. Человек с всклокоченной бородой и бледным изнуренным лицом, закутанный в лохматую рясу, испуганно смотрел на пришедших. Они благоговейно пали перед ним ниц. Анахорет ответил таким же образом на их привет. А когда он узнал, чтò привело их туда, он прежде всего попытался убежать, и только горячие просьбы монахов его ордена, не разделявших его скромности, заставили его принять декрет об избрании. Эти «ученики Святого духа» с восторгом предвкушали, как с избранием их главы на папскую должность осуществится в жизни то пророческое царство, в котором никто не будет заботиться о завтрашнем дне и которое предсказывал им по Евангелию аббат Иоахим де-Флире.
.
Бесчисленные толпы народа, духовенство, бароны, король Карл и его сын поспешили приветствовать нового избранника, и на дикой горе Мурроне произошла самая странная сцена, какую когда-либо видела история.
.
Шествие направилось в город Аввнлу. Петр-отшельник ехал в своей бедпой рясе на осле, которого два короля с заботливым почтением вели под уздцы, тогда как ряды блестящих рыцарей и хоры духовенства, поющие гимны, шли впереди, а пестрые толпы народа следовали сзади или с благоговением стояли на коленях вдоль дороги.
.
Король Карл тотчас же завладел новым избранником и не выпускал его из своих рук, как куклу. Кардиналы звали отшельника в Перуджию, а отшельник звал их к Аквилу, потому что так приказал ему Карл. Они явились неохотно, и честолюбивый кардинал Бенедикт Гаетани прибыл после всех. Раздраженный тем, что он увидел, он старался обеспечить себе влияние на курию, и счастьем для благочестивого кардинала Латинуса, предложившего такого папу, было то, что он умер в это время в Перуджии, не увидав вблизи продукта своего выбора. Но смерть его была несчастьем и для самого Нового Петра. Кардиналы, светские и образованные люди, с удивлением смотрели на своего избранника, который выступал перед ними как робкий лесовик, слабый не имеющий ни дара слова, ни уменья себя держать.
.
В церкви, находившейся перед стенами Аквилы, чудотворец получил посвящение 24 августа 1294 года, принявши имя Небесного (Целестина V). При этом, как утверждает очевидец, присутствовало до 200 тысяч народу. Потом он совершил свой въезд в город уже не на осле, но на богато украшенном белом иноходце, в короне, со всею пышностью. Как слуга Карла, он тотчас же назначил новых кардиналов, указанных королем, и возобновил основной закон Григория X о конклаве. Хитрые придворные получали от него печать и подпись для всего, чего им хотелось. Святой не мог никому отказать в просьбе и раздавал церковные имущества обеими руками. «Он был похож,— говорит его биограф,— на дикого фазана, который, спрятавши свою голову, думает, что его никто не видит, и позволяет преследующим его охотникам взять себя голыми руками».
.
Но вот, потерявший терпенье кардинал Гаэтани, во тьме ночи, громовым голосом через рупор, подражая божьему гласу с неба, грозно приказал ему отречься от папства, как недостойному грешнику, и перепуганный папа немедленно отрекся, всего лишь через пять месяцев после своего посвящения. Он был единственным римским папой, сложившим свою тиару по голосу с неба.
.
Попытка «братьев Святого духа» удержать на папском престоле апостола нищеты и начать с него новую эру царствия божия на земле при столкновении с практической жизнью оказалась невозможностью, и после романтической интермедии, в которую вверг церковь чудотворец, на папский престол вступил честолюбивый Гаэтани под именем Бонифация VIII, чтобы со своей стороны представить доказательство того, как опасно иметь политического главу без единого качества святого, хотя бы он и умел говорить громовым голосом с неба через рупор.
.
Сделавшись папой, он решил освободить понтификальный, престол от всяких влияний, которые до тех нор ограничивала его свободу. Он прежде всего побоялся оставить на свободе своего предшественника «святого человека», который в руках врагов мог сделаться опасным орудием против него. С согласия короля он послал неудачного папу под конвоем в Рим. Святой убежал. Карл послал за ним погоню, чтобы арестовать, но его не нашли.
.
Его заместитель оставил Неаполь в сопровождении Карла в первых числах января 1295 года, но едва они уехали в Капую, как в Неаполе распространился слух, что хитрый Бонифаций по дороге внезапно умер, и это вместо скорби возбудило неудержимую радость. Неаполитанцы устроили в своем городе торжественное празднество, и с такими проводами преемник Целестина продолжал свой путь в Рим.
.
Въезд и торжество его коронации, происходившей 23 января 1295 года в храме св. Петра, были отпразднованы с неслыханною пышностью. Бонифаций восседал на белоснежном иноходце, покрытом попоной из кипрских перьев, с короной св. Сильвестра на голове, облеченный в торжественные папские одежды. По обеим сторонам его ехали, одетые в красное, два вассальные короля, Карл и Карл Мартелл, держа под уздцы лошадь папы, а только за полгода перед этим те же самые короли сопровождали предшествовавшего папу, ехавшего на осле в одежде отшельника. Теперь они заняли скромные места между кардиналами за столом, на котором между дорогими яствами сверкали «бокалы Бахуса».1
.
1  Reticere juvat velamina muri
Et vestes, mensaeque situs, fulgentia Bacchi.
Pocuia, gemnatos calices, et fercula... (Opus Metricum).
А Целестин в это время блуждал в лесах Апулии, убегая от своих преследователей. Он возвратился в пустынную местность возле Сульмо, где надеялся продолжать свой прежний образ жизни. Но отрекшийся папа не имел уже права быть свободным. Когда искавшие его прибыли на Мурроне, Целестин ушел оттуда. Он продолжал свое странствие с одним спутником и, после нескольких утомительных недель, достиг берега моря. Он сел на барку, чтобы добраться до Далмации, где надеялся окончательно скрыться. Но море выбросило святого снова на берег. Граждане Висте узнали его и приветствовали с большим почтением, как чудотворца. Его приверженцы требовали от него, чтобы он снова объявил себя папой. Но Вильгельм л'Эстандар, коннетабль короля, арестовал его и доставил в мае на границу церковной области.
.
Обрадованный тем. что опасный предшественник находится в его власти, Бонифаций VIII велел сначала содержать его под стражей в своем дворце в Ананьи. Его осыпали уверением в любви и, наконец, отправили в заточение в замок Фумоне. Это мрачное укрепление, построенное на крутой горе возле Алатари, с древних времен служило государственной тюрьмой, в башнях которой кончили свою жизнь многие мятежники. Здесь и святой скоро умер.
.
Смерть Целестина укрепила Бонифация на троне. Если он не мог принудить к молчанию молву, обвинявшую его в том, что он достиг престола коварными средствами, то все же он отнял у своих противников живого представителя евангельских заповедей. Теперь его ближайшей заботой стало приобретение Сицилии для Анжуйского дома и вместе с тем для церкви.
.
После коронационных праздников оба короля уехали из Рима, чтобы готовиться к войне против Фридриха, на которую Бонифаций дал средства из церковной десятины. Но сицилийцы не обращали внимания на свое отлучение. Это духовное оружие, которое перед тем действовало более разрушительно, чей порох, притупилось от употребления.
.
Наиболее страстными противниками Бонифация были братья «целестинского ордена», которые негодовали на него тем сильнее, что Бопифаций отменил благоприятные для них акты, изданные его предшественником. Они видели в нем симониста и узурпатора, воплощавшего в себе ту мирскую церковь, которую они осуждали и хотели реформировать своими мечтами о «царстве Святого духа».
.
Оппозиция сгруппировалась вокруг кардиналов Колонна и их родственников-аристократов, сознающих свою силу. Но скоро Колонны были побеждены, так как остались одинокими. Король Фридрих не прислал им никакой помощи, гибеллины в церковной области не восстали, а в Лациуме единичное восстание Иоанна Чеккапо из дома Анибальди не имело значения.
.
Город Палестрина сдался пале по договору, но папа не сдержал слова.
.
«Сулла, —говорит Грегориус (X, 5), сам не сознавая рокового значения своих слов для классической истории,— которому сдался когда-то Пренесте, сравнял город с землей, а через 1 400 лет и папа с древнеримской яростью тоже снес его с лица земли. Бонифаций дал своему викарию в Риме приказ разрушить Палестрину (как назывался и тогда Пренесте) до основания».
И вот я спрашиваю опять: не было ли разрушение этого города Суллою списано с разрушения его Бонифацием, и не являются ли классические руины этого города постройками рода Колонна? Не являются ли современные римские руины, называемые классическими, только остатками великолепных построек гвельфов, разрушенных гибеллинами, и родовых построек гибеллинов, разрушенных гвельфами, во время этих междоусобных войн, и не являются ли классические горации и куриации только миражем этих гвельфов и гибеллинов?
.
Припомним, что слово куриаций [церковник] происходят от слова курия, как называется и до сих пор верховное управление римской церковью, а гораций, т. е. горец, от греческого δροι (горой) — горы, могло быть эллинизированное название феодальных баронов, замки которых воздвигались на холмах и горах.
.
Палестрина находилась тогда, как и теперь, на середине горы, покрытое зеленеющими оливковыми и лавровыми деревьями. Вершину ее венчала Рокка С. Пьетро, цитадель с башнями, обнесенная циклопическими стенами, где сидел в цепях Конрадин. Там же были дворцы и много домов. Ниже этой крепости террасообразно спускался обнесенный крепкой стеною город, построенный будто бы из развалин храма Фортуны, причем в нем находились многие псевдо-древние дворцы и еще сохранились значительные остатки храма. Главный дворец,—говорят нам,—был отчасти античной постройки, которая приписывалась Юлию Цезарю, основываясь на том, что здание было построено в виде буквы С, но ведь это же С означает не только Caesar, во и Colonna! С ним соединен был круглый храм, посвященный «святой Деве» и похожий на римский Пантеон, основанием «второго служила мраморная лестница во сто ступеней такой ширины, что по ней можно было спокойно въехать верхом.
.
Другие «античные» памятники (много статуй и бронзовых вещей) из неисчерпаемого богатства цветущего периода Пренесте будто бы сохранились там до тех пор от античных времен под охраной любивших искусство Колонна, собравших в своем дворце всю роскошь того времени и все сокровища «древности» и документы своего дома. Все это, говорят нам, погибло в несколько дней. Пощажен был только собор Св. Агапита, и по развалинам Пренесте «проведен был плуг и посыпана соль». Так еще один из древнейших городов Италии, подобно Тускулуму в Лациуме, погиб в своем «античном» виде, хотя потом и был снова выстроен. Но точно ли античность этой Альба-Лонги уходила далеко под XIII век?
.
«Подобно тому как Сулла поселил на равнине разрушенного им города военную колонию, —говорит опять Грегоровиус, не подозревая истинного значения этих своих сближений (X, 5),— так и Бонифаций приказал несчастным его жителям, все частное имущество которых он отобрал в казну, строиться рядом с ним. Они построили хижины на низменном месте, где теперь находится мадонна делль Аквилла. Папа дал этому месту название Папский город и перенес в него местопребывание палестринского кардинала-епископа. В июне 1299 года он назначил Теодориха Райнери из Орвието, своего римского викария, епископом нового города, жителям которого он возвратил их имущества в виде лена, но уже весной 1300 года опять, как разгневанный тиран, он разрушил только-что построенное поселение, после чего его жители переселились в другие места и рассеялись».
Представители дома Колонна бежали, кто в одну, кто в  другую сторону.
.
Желая, наконец, хоть в отдаленных странах популяризовать папство, Бонифаций VIII открыл начало XIV века (1300 год) знаменитым паломническим торжеством.
.
Нам говорят, что такие же столетние юбилеи были и в древнем Риме и сопровождались блестящими играми, но «воспоминание об этом исчезло в средние века». Такие массовые паломничества к Св. Петру, — говорят нам, — приостановились во время крестовых походов, но после их прекращения снова возникли и направились к гробнице апостолов. А на деле, в этом благочестивом стремлении значительная доля принадлежала ловкому образу действий римского духовенства. Бонифаций дал только форму и санкцию все усиливавшемуся пилигримскому движению, обнародовавши 22 февраля 1300 года юбилейную буллу, которая обещала полное прощение грехов всем тем, кто в течение года посетит базилики Петра и Павла. Были исключены из амнистии только враги церкви, Фридрих Сицилийский, Колонна с их сторонниками и все христиане, имевшие торговые сношения с правоверными.
.
Булла подействовала. Прилив паломников был беспримерный. Рим день и ночь представлял зрелище армии входящих и выходящих богомольцев. С юга и севера, с востока и запада шли, как будто во время переселения народов, толпы людей: итальянцы, провансальцы, французы, венгерцы, славяне, немцы, испанцы и англичане. Италия предоставила странникам свободу движения по дорогам и на это время установила «божий мир». Люди проходили в плащах пилигримов или в национальных одеждах их стран, пешком, верхом, или в телегах, на которых везли усталых и больных, и на которых были нагружены их пожитки. Тут были и столетние старики, сопровождаемые их внуками, и юноши, которые несли в Рим на плечах отца или мать. Летописец из Асти считает, что в течение того года прошло два миллиона пилигримов. Они говорили на разных языках, но пели молитвенные песнопения на одном латинском языке церкви, и их страстные стремления имели одну и ту же цель. Когда в освещенной солнцем дали показывался им темный лес башен священного города, они подымали радостный крик: «Рим! Рим!», как мореплаватели, после долгого путешествия увидевшие выступающий из моря берег. Они бросались на землю, чтобы молиться, и вставали крича:
.
— Святые Петр и Павел, помилуйте нас!
.
У городских ворот их встречали земляки и городские попечители, заведовавшие продовольствием, чтобы указать им помещение. Но раньше этого они отправлялись к храму Петра, всходили на коленях по лестнице преддверия и затем в экстазе падали на землю у апостольской гробницы. Так действовало еще и тогда усиленное чтение Евангелий и Апокалипсиса, переведенных на латинский язык и распространившихся по всей логике событий не иначе, как только теперь но западу Европы!
.
Очень может быть, что именно для этого торжества и был построен в Риме знаменитый Колизей (рис. 131) и только потом, когда уже прошел первый страшный период инквизиции, следовавшей за юбилеем, воспоминание о казненных здесь вольнодумцах и было апокрифировано в глубокую древность и отнесено на ответственность языческого «Черного царя — Нерона».
http://s8.uploads.ru/i5rTG.jpg
Рис. 131. Вид амфитеатра, называемого Колиизеем (Colosseo) и воздвигнутого будто бы императором Флавием Веспасианом в саду Нерона в 72 году нашей эры.
http://s9.uploads.ru/kDLrw.jpg
Рис. 132. Внутренность Колизея.

90

Само собой понятно, что я не хочу сказать, что Колизей был специально построен для публичного всенародного сожигания или затравления зверями христиан, не подчиняющихся папской власти. Совсем наоборот, все данные говорят, что он был воздвигнут, как современные гипподромы для развлечения большой публики.
.
Я посмотрю на него только с экономической точки зрения. Во сколько обошлась его постройка, сколько народу и сколько времени строили его? Возьму пример из своей практики.
.
В 1914 году, будучи членом совета С.-Петербургской биологической лаборатории (состоявшего по уставу из 8 пожизненных членов, замещавшихся после смерти и бывших юридическими владельцами этого учреждения), я, после смерти Лесгафта, привлек туда на освободившееся место своего друга, доктора Симонова, который составил смету переделки ее двухэтажного флигеля, где я жил, в шестиэтажный дом. И оказалось, что с приспособлением для научной работы это обойдется около 200 000 рублей, которые он, как очень богатый человек, и пожертвовал, и дом был построен года в два.
.
Но во сколько же раз — представляется мне, — Колизей больше этого дома? Взгляните только на его развалины (рис. 132) и попросите кого-нибудь из ваших знакомых архитекторов составить смету его постройки:
.
1) во сколько обошлось изготовление камней для его кладки при орудиях того времени;
.
2) во сколько обошелся их подвоз;
.
3) во сколько самая кладка; и, кроме того;
.
4) сколько рабочих рук и сколько времени требовалось на каждую из этих трех операций?
.
И всякий архитектор наверно скажет вам, что стоило это очень дорого, требовало огромного числа рабочих рук и, при состоянии тогдашней техники, не одного десятилетия для исполнения сметы.
.
Отсюда ясно, что Колизей, если мы отбросим старинные представления о том, что наши предки были титанами, мог быть сооружен лишь в такой период, когда в Риме скопилось уже огромное количество движимого капитала, т. е. монеты, уже вошедшей во всеобщее употребление. Это условие необходимо, потому что монета есть единственный всюду просачивающийся растворитель прибавочных ценностей человеческого труда, откуда он может откристаллизоваться в большом продукте в благоприятной местности и при благоприятных условиях. Конечно, значительные постройки могут производиться и непосредственно, путем рабского принудительного прибавочного труда, как кристаллы, образующиеся без видимого растворителя путем сухой перегонки. При феодальной структуре общества, возникали здания и без посредства монеты, а путем прямого нажима на население, уже сильно сгустившееся в окрестностях поблизости и потому способное выделить из себя значительную часть от земледельческого, питающего труда на промышленный труд, поглощающий избытки доставляемой земледелием пищи,2 при полезном производстве на его же пользу (давая ему в обмен одежду, жилище, просвещение, увеселения и т. д.), а при бесполезном — лишь задерживая развитие его естественной культуры.
.
2 Все эти соображения будут применены мною в последнем томе «Христа» и к составлению сметы на постройку трех египетских больших пирамид в три последовательные царствования.
Но к какому бы роду из этих двух кристаллизации прибавочных ценностей человеческого труда мы ни отнесли Колизей, все равно этот огромный кристалл, — как я только что сказал, мог образоваться лишь из сильно насыщенного около него раствора, для чего мы не видим возможности ранее того времени, когда Рим уже стал центром огромного религиозного пилигримства, так как одного феодального нажима на окрестности было бы здесь недостаточно.
.
Но почему же, скажут мне, избыточный труд пилигримов и окрестного населения, было ли оно рабским или наемным, откристализовался тут не в виде нового огромного храма Мадонне, а в виде гипподрома? Очень просто. Потому что понтификальная религия средневекового Рима не была еще такой узкой, как теперь. В четвертом томе «Христа» я уже показывал, что цирк, церковь и театр еще не отделялись друг от друга в средние века в Западной Европе и служили проявителями того же самого мистического мировоззрения.
.
Возьмем хотя бы рыцарские турниры и дуэли позднейшего времени (рис. 133). Скажите, чем они по своей сущности отличаются от гладиаторских боев? Ни как не сущностью своею, а только тем, что нам односторонне внушили о них люди, которые сами получили о них односторонние внушения от других. Рыцари — говорят нам — были прекрасные благородные молодые джентльмены, сражавшиеся друг с другом, чтоб заслужить милый взгляд своих прекрасных дам, так как дуэль считалась тогда за «суд божий», на который они, а после них и все мужчины в привилегированном обществе, отдавали себя в случае оскорблений. Гладиаторы же были, — говорят нам, — подлые, неблагородные люди, сражавшиеся друг с другом за деньги.
.
Но ведь слово гладиатор, — отвечу я,—значит просто меченосец, т. е. военный, и ни один исторический документ не сообщает нам, сколько денег они получали за свои бои. Так какое же право мы имеем думать, что и гладиаторы, подобно всем тогдашним военным, не состязались друг с другом во славу, например, Мадонны, как прекраснейшей из всех благородных дам?
.
Нам говорят, что в классические времена были бои гладиаторов и с дикими зверями. Но разве вплоть до последнего времени мы не видим в Испании, как публика сбегается в цирки и на бои тореадоров с разъяренными предварительно быками? Почему с быками, а не со львами и тиграми? Да только потому, что быки всегда под рукой, а львов и тигров трудно достать в Испании, да и обошлось бы это слишком дорого.
.
Припомним, что выражение «война для войны» было девизом всех военных вплоть до XIX века, а названий «удальца» и «лихача» добивались и не военные молодые люди, раньше того времени как удальство и лихачество стали называться объединенно хулиганством.
http://s9.uploads.ru/w2zpe.jpg
Рис.133 Реальный первоисточник сказаний о классических гладиаторах. Средневековой турнир в присутствии короля и публики, так называемый «суд божий» во славу дамы или мадонны (по старинному рисунку).
.
Мы знаем, что турниры были обыкновенно коллективные, на которые к известному времени созывалось рыцарство целых областей. И вот, невольно приходит в голову, что и такое здание как Колизей, воздвигнуто было первоначально для какого-то исключительного турнира, во славу Мадонны. Все его устройство приспособлено к этому, а сообщения о его легендарном прошлом все позднего времени. Первые достоверные сведения об его истории сводятся к тому, что общество Gonfalone (т. е. хоругвеносцы) давало в нем свои «представления» (т. е. состязания и турниры) еще и в 1443 году, а возникло это общество, — говорят нам, — в 1264 году. Не выходит ли отсюда, что еще тогда, за 36 лет до описываемого нами теперь всемирного римского юбилея, впервые начало строиться по инициативе Климента IV это здание для предполагавшегося мирового церковного торжества и что для подготовки его было учреждено и само общество «хоругвеносцев»? Ведь это же наилучшее объяснение!
.
И вот торжество настало через 36 лет, когда на средства целых поколений предшествовавших пилигримов и на богатые дары королей было построено это здание...
.
Весь год Рим представлял собою паломнический лагерь, кишащий народом и наполненный вавилонским смешением всяких языков. Современники говорят, что ежедневно в него входили и из него выходили 30 000 богомольцев, и что каждый день в город прибывало до 20 000 чужестранцев.
.
Образцовая администрация заботилась о порядке и о дешевизне жизни. Год был плодородный. Кампанья и ближайшие провинции присылали много провизии. Бывший в числе паломников хроникер рассказывает нам:
.
«Хлеб, вино, мясо, рыба и овес были на рынке в изобилии и были дешевы; сено, напротив, очень дорого. Квартиры были так дороги, что я за свою постель и за стойло для моих лошадей должен был ежедневно уплачивать торнский грош, кроме стоимости овса и сена. Когда я в сочельник уезжал из Рима, я видел огромные толпы уходящих паломников, которых никто не мог сосчитать. Римляне определяли общее их число в два миллиона мужчин и женщин. Не раз я видал, что мужчины и женщины были затоптаны под ногами толпы, и сам я несколько раз с трудом избегал этой опасности».
Дорога, которая вела из города через мост св. Ангела к храму Петра, была слишком тесна. Поэтому в стене недалеко от надгробного памятника Meta Romuli проделали новую дорогу к реке. Для предупреждения несчастных случаев было установлено, чтобы идущие вперед шли по одной стороне моста, а возвращающиеся — по другой. Этот мост в то время был весь застроен лавками и разделялся вдоль на две половины. Процессии безостановочно шли к храму Павла и к храму Петра, где показывали уже тогда высокопрославленную реликвию — смоченный потом платок св. Вероники. Каждый богомолец клал жертвенный дар на алтарь апостолов, и тот же хроникер из Асти утверждает, как очевидец, что у алтаря св. Павла днем и ночью стояли два клирика с граблями в руках, которыми они сгребали несчетное количество медных и редко серебряных монет. Сказочный вид духовных лиц, которые с улыбкой гребли деньги, как сено, давал повод староверам гибеллинам утверждать, что обновленческий папа только для денежной прибыли и учредил юбилейный год.
.
Если бы монахи у св. Павла, вместо медной монеты, находили золотые флорины, то, конечно, они собрали бы баснословные богатства, но горы денег у св. Павла и у св. Петра состояли большею частью из мелкой монеты, пожертвованной бедными богомольцами. Кардинал Иаков Стефанески особенно отметил это и жаловался на изменившиеся времена. «Теперь, —говорил он,— жертвовали только бедняки, а короли, не похожие на трех волхвов, не приносили больше даров Спасителю». Но юбилейный доход был все же более чем значителен, а папа мог из него уделить обеим базиликам капитал для покупки имений, А так. как и в обыкновенный год дары, приносимые паломниками Св. Петру, достигали 30 000 золотых гульденов, то можно себе представить, насколько значительнее должны были быть барыши великого юбилейного года! «Дары паломников, —писал флорентийский летописец,— составили сокровища церкви и все римляне разбогатели от продажи товаров».
.
Можно себе представить, какая масса реликвий, амулетов и изображений святых была продана за это время в Риме и как много не только поддельных кусочков креста господня, но и поддельных остатков древности, монет, гемм, колец, скульптурных вещей и мраморных обломков унесено было пилигримами в их отечества. Когда эти странники достаточно удовлетворяли свои религиозные потребности, они обращали свои удивленные взоры на «древние» здания золотого города, который они обходили с написанной перед этим, и может быть нарочно для этого, книгой «Чудеса Рима» («Mirabilia Romae») в руках. Все это оказывало на них чарующее действие.
.
«Я тоже участвовал, —пишет Джиованнп Виллани,— в этом благословеннем паломничестве в священный город Рим, и когда я увидел в нем великие и древние предметы в прочитал (когда и где?) историю великих дел римлян, описанных Вергилием, Саллюстием, Луканом, Титом Лавием, Валерием Павлом, Орозием и другими мастерами-историками, то я воспринял от них свой слог и форму, хотя, как ученик, и недостоин был совершить такое великое дело. Таким образом в 1300 году, возвратившись из Рима, я начал писать книгу во славу бога и святого Иоанна и в честь нашего города Флоренции».
.
Это была его история Флоренции, самая большая и самая наивная хроника, которую создала Италия на своем средневековом языке.
.
И многие другие талантливые люди могли в это время получить в Риме побуждения к писательству.
.
Для Бонифация юбилей был настоящей победой. В те дни он мог в излишестве чувствовать такую полноту почти божеской власти, как едва ли какой-нибудь из бывших до него понтифексов. Он занимал высший престол Западной Европы, украшенный добычею, взятою у империи. Он был «наместником бога» на .земле, догматическим верховным главою мира, державшим в своих руках ключи благословения и погибели. Он видел тысячи людей, приходящих издалека к его трону и повергающихся перед ним в прах, как перед высшим существом. Он не видел перед собою только королей и магнатов. Кроме Карла Мартелла, ни один монарх не явился в Рим, чтобы в качестве верующего получить прощение грехов. Это показывало, что вера, давшая когда-то победу церкви над королями, иссякла уже при королевских дворах, и это было совершенно естественно: не могли же наивные евангельские заповеди держаться вечно.
.
Бонифаций VIII окончил достопамятный праздник в рождественский сочельник 1301 года, и этим всемирным юбилеем я и закончу свою реальную историю города Рима.
.
Ведь сам читатель, если у него только есть глаза, чтобы видеть, не может не убедиться, что через всю его историю проходят красными нитями две черты.
.
Первая из них — это вечное военное бессилие Рима, обусловленное его краевым положением в Европе и отдаленностью от него минеральных богатств, особенно железа и меди, и недостатком хороших сухопутных и морских сообщений с остальными культурными странами. Без хорошей гавани он никогда не мог иметь власти на море, а до изобретения железных дорог и воздушных путей сообщения не мог быть властелином континентов не только в древности, но и в средние века.
.
Вторая красная нить — это все большее и большее его влияете на психику Западно-европейского населения, которое, как Феникс, возрождалось из собственного его пепла после каждого, казалось бы, смертельного удара.
.
Чем же объяснить это его преимущество?
.
Тут нам ничего другого не остается делать, как, или допустить, подобно католикам, что на нем почила специальная благодать бога-отца и специальное покровительство его сына и апостола Петра, или объяснить все это тем, что после гибели Геркуланума (или Помпеи) слава этого библейского Иерусалима перенеслась на него, как на ближайший безопасный пункт, или тут было падение гигантского метеорита, потрясшего страну, который дал повод к возникновению легенды об апостоле Камне (Петре). И она действительно могла поддерживаться долго, как по традиции, так и по находящимся за Римом реальным чудесам огнедышащих гор, которые время-от-времени заставляли говорить о себе во всей Западной Европе и этим сосредоточивать на Римской и Неаполитанской областях всеобщее внимание.
.
Обильные приношения пилигримов служили истинными фундаментами его величественных построек и питомником возникших в них, как и во всякой материально обеспеченной среде, ученых, писателей и художников. А когда благодаря гражданским переворотам и превратностям счастья в войне гвельфов и гибеллинов самые крупные из римских построек первыми превратились в развалины, над ними начали летать волшебные виденья пробуждающейся на западе Европы человеческой фантазии и уноситься, подобно облакам, в глубокую древность.
.
Все эти только увеличивало его непреодолимую привлекательность, и потому, лишь со времени возникновения в Европе реалистической, наблюдательной и опытной науки, сменившей мало-по-малу прежнюю, мистическую, Рим стал уступать свое культурное первенство другим, более естественным по географическим особенностям, центрам и более пригодным для нового направления человеческой мысли и человеческого творчества.
.
И нет ничего удивительного в том, что, уже через пять лет после только что описанного юбилея, папы должны были выехать из этого города во Французский Авиньон, под покровительство чужеземного короля.
http://s8.uploads.ru/ACtPJ.jpg
Рис. 134. Папская стража XIX века при входе в Ватикан.


Вы здесь » Новейшая доктрина » Николай Александрович Морозов » Н.А.Морозов «Христос» "История чел.." ПЯТАЯ КНИГА РУИНЫ И ПРИВИДЕНИЯ