Новейшая Доктрина

Новейшая доктрина

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Новейшая доктрина » Николай Александрович Морозов » Н.А.Морозов «Христос» "История чел.." ПЯТАЯ КНИГА РУИНЫ И ПРИВИДЕНИЯ


Н.А.Морозов «Христос» "История чел.." ПЯТАЯ КНИГА РУИНЫ И ПРИВИДЕНИЯ

Сообщений 91 страница 106 из 106

91

ГЛАВА VI.
НАЧАЛО КЛАССИЦИЗМА.

.

В XIII веке знание стало уже брать верх над мистикой и явилось, наконец, в довольно внушительном виде. «Италия вознеслась, —говорит все тот же Грегоровиус (X, 7),— на новую высоту. Под шум оружия партий, при почти ежедневных государственных переворотах, законоведы, Философы, поэты и художники собирали здесь вокруг себя многочисленных учеников. Сумма умственной работы этого столетия выразилась уже, частью в нем, частью в начале следующего века, в прочных культурных результатах. Из ряда их выдаются работы юристов: Аккурсиуса, Одофреда и Вильгельма Дуранте, схоластика Фомы Аквинского, хроника Джиованни Виллани, произведения Чимабуэ и Джиотто и, наконец, великая мировая поэма Данте, — истинное резюме всего духовного процесса XIII столетия».
.
Отражение этого порыва мысли падает также и на Рим. Из 18 пап, бывших с 1198 по 1303 год, большинство были ученые люди, такими же были и кардиналы.
.
Однако и в XIII столетии, —как мы уже говорили,— здесь еще не было высшего учебного заведения. Благородные римляне посылали своих сыновей в Париж, где они изучали схоластику в получали академическую степень магистра. В обычае было также отправляться в Болоныо, потому что тамошний университет был первым в Европе училищем правоведения. Туда отовсюду приходили студенты (часто до 10 000 человек), чтобы слушать лекции таких юристов, как Аццо, Аккурсиус, Одофрид и Дино. Папы посылали в эту высшую школу даже свои собрания декреталий, а Фридрих II свои законы, с целью всемирного распространения их и придания им научного авторитета. С 1222 года  стала также блистать своей высшей школой Падуя, а с 1224 года в .Неаполь.
.
Иннокентий III издал на соборе 1215 года общий закон об учреждении школ при соборных церквах, а Гонорий III приказал капитулам посылать молодых людей в университеты.
.
Иннокентий IV (1223—1254 гг.) издал указ об учреждении в Риме общественного училища правоведения и дал ему привилегии университета. Таким образом возник кодекс церковного права, знаменитое, но не пользующееся хорошей репутацией, произведение римской средневековой юриспруденции.
.
Только с XIII века впервые официальные писцы городских республик стали записывать эдикты городских правителей и протоколисты отмечать содержание каждого заседания городского совета в тетрадях из бумаги, сделанной из хлопка. Только с XIII века архивариусы собирали общественные приговоры и складывали их в городской архив в виде руководства для управления, а до тех пор ничего подобного не было и при императорских дворах. Каждая республика имела теперь свой архив и часто содержала его с несравненно большей заботливостью, чем это делали в то время короли. Еще и теперь имеются остатки итальянских архивов XIII века, да и развитие городских конституций падает тоже на первую половину XIII века, продолжаясь до XV века включительно. Не было почти ни одного замка, который не имел бы своих статутов, аккуратно написанных на пергаменте. Современная новоисторическая наука старательно собирает, издает и комментирует эти памятники свободной и блестящей городской жизни, из которых особенно выдаются Statuti di Bologna, изданные Луиджи Фрати в 1869 году, но, к сожалению, она не может присоединить к ним более древних статутов Рима. Только с 1877 года началось исследование этой важной составной части римской средневековой общинной жизни. Но старинных статутов Рима не было найдено.
.
Кодексы, до сих пор известные, редактированы позже; время их написания не уходит в прошлое дальше начала XV века.
.
В Капитолийском архиве самый старинный оригинальный статут, написанный на пергаменте, относится лишь к 1469 году, а «Кодекс секретного архива» в Ватикане принадлежит 1438 году.
.
Нам говорят, что около 1261—1264 годов Урбан IV пригласил в Рим Фому Аквинского и предложил ему составить объяснения на сочинения Аристотеля, которые будто бы уже с XII века переводились с греческого и арабского языков, и изучением которых занимался будто бы также Фридрих II. Но мы знаем только, что Фома Аквинский преподавал в дворцовой школе философию и мораль около 1269 года частью в Риме, частью в тех городах, где папы держали свой двор. Затем, в течение двух лет, он снова находился в Париже, откуда в 1271 году возвратился в Рим, но лишь на короткое время, так как Карл I вызвал его в Неаполь.
.
При папском дворе, —говорят нам,— находились ученые иностранцы, которые запинались философией, астрономией, математикой и медициной и переводили на латинский язык греческие и арабские (т. е. арианские и мавританские) сочинения, но каковы были их творения и их переводы никто ие знает.
.
Только Бонифаций VIII (1294—1303 гг.) основал тот римский университет, который теперь носит название Sapienza.  Куда же делись прежние научные учреждения в Риме? Куда делись его писатели?
.
«Мы с изумлением замечаем, —говорит Грегоровиус (X, 7, 3),— что лучшие сведения о римской городской истории можно почерпнуть лишь из английских хроник. О положении дел у римлян Рожер Говеден, Матеус Парис и раньше их Вильгельм Мальмсбери в Англии были лучше осведомлены, чем сами итальянские хроникеры. Почему же ни один римлянин не вздумал написать историю своего родного города, как Джованни Виллани во Флоренции или другие патриотически настроенные граждане даже в мелких итальянских общинах? Почему не существует никакой городской хроники Рима XIII века и ранее его? Почему в то время как даже средние города Умбрии и Патримониума, как Витербо и Тоди, Перуджна и Орвиета, даже Нарни и Терпи, сохранила еще многие остатки актов республиканской эпохи и в их архивах находятся аккуратно записанные на пергаменте регесты и протоколы заседаний советов (libri deliberationum), капитолийский архив не содержит документов этого рода, которыми он когда-то был богаче всех этих городов?»
Потому, ответим мы, что римские писатели той эпохи апокрифированы в глубокую древность. Там они составили призрачный свет, а средние века Рима погрузились от их переноса в искусственную тьму.
.
— Но как же это могло случиться? — спросите вы, и автор средневековой истории Рима ничего вам не ответит, а между тем ответ прост: все эти хроники были украшены фантазиями и перенесены в фантастическую классическую историю. С этой точка зрения понятны и дальнейшие недоуменья автора «Истории города Рима в средине века».
http://s8.uploads.ru/Jnk8P.jpg
Рис. 135. Современный вид площади Monte Cavallo в Риме и Понтификальный дворец.
http://s9.uploads.ru/DxsFz.jpg

Рис. 136. Неправдоподобный по своему новому стилю фасад здания в Риме, считаемого классиками за храм Антонина Пия, воздвигнутый «сенатом и народом римским» на форуме его имени. Скорее этот стиль мог бы принадлежать времени папы Пия II (1455—1464 гг.), а не II веку нашей эры.
.
Единственный первоисточник наших сведений о римском понтификате это «Liber Pontificalis», книга, которую в XII веке скомпилировали по неизвестным документам Петр Пизанский, Пандульф и Босо, но и она неоднократно прерывается. С Иннокентия III (1178г.) начинается другой, хотя тоже с перерывами, ряд папских биографий, составленных по сведениям служебных канцелярий, которые, под назван нем «папских регест», сохранились лишь с 1198 года вплоть до нашего времени, и начинаются они «Деяниями Иннокентия III». Анонимный автор, излагая очень подробно сношения понтификата с Востоком и Сицилией, оставляет без внимания Германию. Он бессвязно рассказывает о римской городской истории и вдруг прерывает свой рассказ еще до смерти папы.1
.
1 В нашей Государственной публичной библиотеке «Liber Pontificalis» имеется в издании Момзена  Gestorum Pontificum Romanorum. Volum. I. 1898 г. Этим документом я и пользовался здесь.
Краткие жизнеописания последующих пап XIII века находятся в сборниках доминиканца Бернгарда Гвидониса и августинского приора Амальрика Аугерия. Чех Мартин Тропауский (или Мартин Полонус) написал свою хронику императоров и пап, наполнив ее фантастическими сообщениями. И вдруг после него доминиканец Птоломей из Лукки составил каким-то сверхъестественным образом историю церкви от Рождества Христова до 1312 года, а Бернгард Гвидонис напасал такую же историю пап и императоров, которые и переписывают современные историки, как свои основные документы... Но разве это научно?
.
То же самое можно сказать и о литературе.
.
Эгидий является первым литературным украшением дома Колонна, который в XVI столетии прославила поэтесса Виттория, В северной Италии поэты начали писать уже на провансальском языке. В Сицилии lingua volgare стал придворным поэтическим языком Гогенштауфенов. В Болонье и Тоскане выступили поэты, которые в светскую любовную песню вкладывали и метафизический дух. Францисканцы сочиняли латинские стихи, а народный язык, который так счастливо развился в Италии, как vulgare illustre, не нашел для себя культуры в Риме. Ни одной надписи на нем не встречается за это время в числе многих надгробных надписей, которые большею частью сохраняют еще псевдо древнюю леонинскую форму. Римляне относились с пренебрежением к народному языку, а Данте с презрением называл их городское наречие «жалким языком римлян», грубым и неприятным, как и их нравы.
.
Среди пап XIII века находились также и покровители искусств. Даже вне Римской области, в Монтефиасконе, Терни, Витербо, Сориано, папы строили дворцы и виллы, и эта все усиливающаяся любовь к роскоши навлекла на них порицание со всех сторон, так как в ней видели или слишком большую светскость, или слишком большой непотизм.
.
Только с половины XIII столетия в Риме тоже появляется готический стиль, который мы впервые встречаем в капелле Santa Sanctorum. Но готическая архитектура не получила развития в классическом городе, за исключением церкви св. Марии сопра Минерва.
.
Уже начиная с XI столетия римские мраморщики работали в средней и южной Италии. Они назывались marmorarii, или arte mormoriti, и потому понятно, что Рим был потом усыпан драгоценными мраморными обломками и представлял собой настоящую Каррару даже для других городов. Здесь возникло и специальное искусство мозаики из кусков мрамора.
.
Из среды римских скульпторов и резчиков из камня выделился в конце XII столетия замечательный род Козматов, имевший большое значение для местного искусства. Эта семья наполнила Лациум, Тусцию, даже Умбрию произведениями, которые соединяли в себе архитектуру, скульптуру и мозаичесную живопись.
.
Особенно обращают на себя внимание в Риме надгробные памятники. Обычай делать античного вида саркофаги процветал тогда, но вследствие быстрого развития Пизанской школы и в Риме стали воздвигаться мавзолеи, переходные к современным. В 1256 году кардинал Вильгельм Фиески положен еще в мраморном саркофаге, рельефы которого изображают римскую свадьбу.
.
В Арачели мы находим фамильный склеп Савелли, в котором один памятник уже соединяет в себе античную форму со средневековыми: мраморная урна с вакхическими рельефами служит основанием, на котором возвышается украшенный мозаикой саркофаг с готической надстройкой.
.
Надгробные плиты, встречающиеся всего чаще в XIV столетии, замечательны тем, что они отмечают постепенное изменение буквенного шрифта. В первой половине XIII века в Риме на саркофагах мы видим эпиграфический характер шрифта, тот самый, который прописывается классической древности. А около конца этого века буквы становятся уже изменчивыми. В их начертании, особенно букв E, M, N, V, замечается полный произвол, а Е и С начинают писаться с росчерком на конце. Характерна для новой формы фигура буквы Т, у которой крючки поперечной перекладины глубоко и изогнуто опускаются вниз. Эта живописная манера делает шрифт пестрым и придает ему странный вид. Такую форму букв, господствовавшую в течение всего XIV столетия и исчезнувшую только в Эпоху Возрождения, и назвали готическою, хотя она с готами имеет столь же мало общего, как и названный их именем стиль искусства. А в статуях XIII века мы видим часто, как выражаются историки, «прообразы форм, называемых античными».

92

Уже Климент III, в конце XII столетия, велел поставить, как мы видели выше, перед Латераном в качестве украшения античную конную статую Марка-Аврелия.
.
«Гений пизанца Никколо, —говорит Грегоровиус (X, 7, 4),— напитан духом древности, и в Риме были художники его школы». Не оставалась в забросе и живопись. Самые старинные картины XIII столетия находятся в церкви С. Лоренцо и относятся ко времени Гонория III (1216 г.), который возобновил красивую базилику. Они свидетельствуют о применении фресковой живописи на больших поверхностях стен в начале XIII века.
.
В конце этого столетия в Риме процветала и школа мозаистов, во главе которой прославился Джакопо делла Турритта со своим товарищем Иаковом де Камерино. Лучшее произведение Туррита было исполнено им в церкви св. Мариа Маджиоре. Это — коронование девы Марии Спасителем, большая картина на лазурно-голубом Фоне. Сонм ангелов парит кругом и «можно подумать, — говорит Грегоровиус (X, X), — что художник имел перед собой античные мозаики, вроде палестринских полов, и что он взял оттуда для обеих своих мозаик барки с амурами, лебедей, пьющих животных, цветы, речных богов».
.
А с нашей точки зрения можно думать, что, наоборот, все «античиые» художники были из его школы... Подумайте хоть о таких фактах: род Копоччи жил в зданиях, которые теперь напрасно называются термами Траяна, а жилища графов Тускуланских называются уже термами Константина I. «Графская башня» Конти называется теперь Форумом Нервы и цитадель Конти описывается теперь как гигантские развалины Форумов Августа и Цезаря. «Ничто не доказывает, —говорит историк города Рима,— чтобы крепость Конти стояла уже многие столетия и была только увеличена Конти». Туфовые четырехугольные плиты служили ее основанием, а стены были сложены из обожженного кирпича. Она была четырехугольная и, кроме громадного основания, состояла из трех суживающихся ярусов, с тройной зубчатой надстройкой, которая, казалось, уходила за облака. Она считалась самой великолепной из всех городских башен, даже чудом строительного искусства, но отличалась лишь своей колоссальной величиной, а вовсе не архитектурной красотой. Петрарка, видевший ее раньше, чем землетрясение превратило ее в развалины, оплакивая ее падение, восклицал, что другой подобной ей не было в мире.
.
Ее двойником была еще более величественная по своему высокому положению башня Милиции (Forre delle Milizie). Путешественник в Риме может еще и теперь любоваться ею с Монте Пинчио или из монастыря «Жертвенник неба» (Арачели). Оттуда она всего лучше видна и представляется как самая величественная средневековая развалина, господствующая над городом, и как самое выразительное воспоминание о временах гвельфов и гибеллинов в Риме. Но народное предание или фантазия паломников видели в ней дворец Октавиана, и уже гораздо позже сочинено было, что с ее зубчатой вершины Нерон, играя на цитре, смотрел на пожар Рима. В Риме только  «припоминали», что сады Мецената и дом чародея Вергилия находились в этой же местности.
.
Невольно объединяя могучие постройки римских аристократов XIII века с античными, Грегоровиус (X, 7) восклицает:
.
«Римляне брали свои образцы из развалин творений предков! Они хотели создать колоссы, которые могли бы соперничать с древними, и две эти башни с крутыми и голыми стенами поднялись над Римом, как циклопические постройки».
Тот факт, что торжественные государственные акты совершались при Карле Анжуйском в монастерионе «Жертвенник неба» доказывает, что тогдашнее здание сената не было для этого достаточно поместительным, тогда как этот укрепленный монастерион имел обширные размеры и служил также для собраний коллегии городских судей. Он и был легендарный «дворец Октавиана», а с 1250 года он служил также местом пребывания генерала ордена Францисканцев. Еще и теперь это здание над крутыми туфовыми стенами Капитолия является одним из значительнейших памятников римского средневековья.
.
А более всего показывает фантастичность всех наших представлений о древнем городе Риме тот факт, что только XIII веку принадлежит первый дошедший до нас план этого города, — изображение грубое, но очень ценное, так оно самое древнее.
http://s9.uploads.ru/NXQVp.jpg
Рис. 137. Вид Рима с портика базилики св. Петра.
http://s9.uploads.ru/hoqta.jpg
Рис. 138. Большой зал Ватиканской библиотеки.

93

http://s9.uploads.ru/dDjE3.jpg
Рис. 139. Географическая галерея в Ватикане.
http://s7.uploads.ru/64E2B.jpg
Рис. 140. Ватикан Галерея.
.

Таков, читатель, мой маленький эпилог к реальной истории города Рима, не имеющей абсолютно ничего общего с его «античной историей» и нисколько не нуждающийся в ней. Заканчивая его, лишь хочется лишь сказать:
.
— Я сделал все, что мог, для восстановления твоей осмысленной истории, Великий Город Человечества, и желаю лишь одного, чтобы другие сделали это и лучше, к полнее.

94

ЭПИЛОГ
ЛЕГКИЙ АБРИС ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ РАННЕГО РЕНЕССАНСА, КАК ФОНА ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО И РЕЛИГИОЗНОГО ТВОРЧЕСТВА, ПРИПИСЫВАЕМОГО ГЛУБОКОЙ ДРЕВНОСТИ
http://s9.uploads.ru/Avfiy.jpg
Рис. 141. Вид города Эпохи Возрождения. Картина Клод-Лорена (умер 1682 г.): Мессинский порт в XII веке.
.
ГЛАВА I.
РИМ И ЭЛЛАДА.

.

Я уже не раз говорил, что ромаями, т. е. римлянами, на греческом языке в средние века назывались не итальянцы, а греки, что слово РИМ (ρώμη) значит по-гречески сильный, так же, как и ромалеос (ρωμαλέος = ромалей), откуда и имя Ромул, т. е. сильный, твердый, то же самое, что и имя Константин (Constans), значащее по-латыни: стойкий, так же как и имя Констанций.1 Отсюда следует, что классический Рим (Roma) и Константинополь один и тот же город и счет лет «от Основания города» (ab Urbe condita) был первоначально счет от основания Греческо-римской империя, вероятно то же самое, что эра Диоклетиана (с 284 года), или с 330 года, когда тут поселился Константин.
.
С такой точки зрения классический могучий Рим, основанный будто бы Ромулом и Ремом (Константином и Констанцием) в минус 752 году, сдвинут хронологически на 1036 или на 1082 года,2 да и место его легкомысленно перенесено на берега реки Тибра с берегов Босфора, где оно и должно было быть по стратегическим, металлургическим, экономическим и другим соображениям, а никак не в Понтийских болотах, которые не осушены вполне, несмотря на многовековые работы, даже и теперь. Приложив числа 1036 или 1082 ко временам преемников Ромула, мы и наложим первую римскую империю на империю Диоклетиана и Константина до смерти Аркадия, а потом будет уже другой сдвиг до воображаемого «Рождества Христова» — в декабре нулевого года нашей эры (первого «до Р. X.» у историков).
.
1 В славянском «Пандеховом пророческом сказании» говорится: «Византия есть град. Приде Костадин «из Рима» и развали и созда сей град и нарече имя ему по своему созданию Константинград. И царствоваша в нем ромеи (т. е. греки) до Кира Мануила-царя (Эммануила, умершего в 1425 г.). И потом ромеи не царствуют донде же придет число гнева летам». И там же о русских: «русы по волчьи повыют и разыдутся, люту казнь примут, истают аки воск от лица огня».
2 752 + 284 = 1036 или 752 + 330 = 1082 года.
Слово Эллада по-гречески Елленис (родительное Елленидос, έλ-ληνίς, έλ-λενίδος) происходит от еврейского Ел (אל) — бог, и греческого Лэпис (родительный ленидос) — вакханка и значит Бого-вакханка, это же значит и имя Елена, т. е. поклонница бога виноделия.
.
Здесь лингвистика показывает нам не только близкое соотношение между классическим Римом и классической Элладой, но даже выводит римлян от греков, болгар и румын, а не наоборот, как принято думать до сих пор.
.
Но к этому же новому представлению приводят нас и особенности различных наречий латинского языка, как я уже говорил в третьей книге «Христа», но остановлюсь еще и здесь.
.
Благодаря различию народных говоров Западной Европы естественно развилось и несколько вариаций, употреблявшегося у них для богослужения и письменности эллинизированного итальянского языка, который мы называем латинским, т. е. лотовым языком, потому что слово Лот, как я уже показал во втором томе «Христа», происходит от области Латиум (или Лотиум) в Италии, и приняло по-еврейски в средние века значение: руководитель, вождь, dux, duc, герцог.
.
Ведь и теперь мы видим, что большинство людей во взрослом состоянии совершенно теряют способность артикулировать и даже доводить до своего сознания непривычные им иностранные звуки: для уха взрослого француза, например, звук Ц кажется тожественным с ТС, а звук Ч тожественным с ТШ, а русское взрослое ухо сливает гулкое польское Ц с ДЗ или с ЦЗ, а гулкое английское Ч с ДЖ или ЧЖ. Вот, например, в словах Джон, или Маньчжурия, имеется в твердом виде тот же самый звук, который в мягком виде нам легко произносить после мягкого ЖЬ в словах вожьжи [а не вожь(чж)и и не вожь(дж)и]; дрожьжи [а не дрозжи]; или дожьжик [а не дожь(чж)ик], как вы сама убедитесь, прислушавшись к своему быстрому произношению обычных для вас слов: дождик, дрозжи, возжи. Но вы даже и не подозреваете такого своего произношения, и это только потому, что вы не имеете в русском алфавите особой буквы для этого звука. Точно также и белорусское дзяканье (цьзяканье) вовсе не соединение Д и 3, а гулкое Ц, которое вы легко произнесете после мягкого ЗЬ, например в названии грибов грузьζи которое вы неправильно пишете грузди. Эта ассимиляция сознаваемого нами звука с его письменным символом так сильна, что даже лингвисты-фонетики, насколько мне известно, до сих пор не заметили существования в русском языке гулких Ч и Ц, или даже того, что буквой Щ обознается у нас не особый, как выражаются, «щелкающий звук», а просто соединение мягкого ШЬ с мягким Ч, например, в слове щи = шьчи или щель = шьчель.
.
Тем более легко делали такие ошибки западные европейцы при введении у них в богослужение лациумского (латинского) языка, в котором, например, и до сих пор немецкое слово кайзер (Kaiser), появившееся со времени основания Западно-римской германской империи Карлом великим, стало произноситься в Лациуме и в Греции «Кесарь» и вульгаризировалось в «Цезарь» (Caesar). А теперь сами же немцы возвратно читают по-латыни кайзар (caesar), как «цезар», итальянцы же произносят его «чезар», французы «сезар», греки «кесар», коверкая аналогично и другие многочисленные слова, где в латинском имеется слово ЧЕ или ЧИ, не говоря уже об условности произношения звука QU в виде кваканья лягушки, или произношения греческого χ в виде кс.
.
И несомненно, что если бы классический латинский язык когда-нибудь существовал, как народный, то говорившие на нем задохлись бы от неудержимого хохота, слыша, как мы читаем: Овидия или Цицерона.
.
Но, к счастью, для нас и для них, классической латыни никогда не существовало в качестве народного языка, а только в виде коллекции схоластических жаргонов, на которых говорили, смеясь над произношением друг друга, разноплеменные ученые конца средних веков и в разные эпохи гуманизма.
.
«Латинский язык видоизменен и по областям и по эпохам» — жалуется Блаженный Августин, и эта его жалоба относится даже не к фонетическим особенностям, о которых я только что говорил, а к наличности в различных латинских говорах местных слов, местных грамматических форм и местных конструкций латинской фразы.
.
В западно-европейских «Правдах» V и VI веков творительный падеж стоит, например, вместо винительного, а в стенных надписях древних сооружений вместо эллинизированных падежных окончаний (суффиксов) мы видим еще, как в романских языках, предлоги (префиксы). В этой пред-латыни нет еще и сравнительной степени, которая заменяется, как в местных языках, префиксом более (magis и plus) перед положительной формой; нет и страдательного залога, и вместо будущего времени употребляется, как в романских языках, вспомогательный глагол, например, взамен «увижу» говорят «имею видеть» (videre habeo). И это вовсе не порча якобы существовавшей ранее классической латыни, а именно ее выработка, это не «перерождение ее в романские языки», а как раз наоборот ее возникновение из итальянского и других романских языков, под большим влиянием греческой культуры. Вот почему в разных местах и в разные средние века в той же самой культурной стране и выработались разные латинские наречия, в которых изменения по областям никак нельзя смешивать с изменениями по времени в той же местности и народности.
.
Точно то же надо всегда иметь в виду и относительно диалектов греческого языка, вроде ионического, дорического и эолийского, на ряду с которыми, и даже ранее их, а никак не в виде их порчи, мы должны поставить и византийское наречие церковных писателей, в основе которых должен лежать язык Апокалипсиса, как несомненно принадлежащий концу IV века нашей ары.
.
Только тогда эволюция латинского и греческого языков, как литературных наречий, и выяснится перед нами в своей строгой закономерности.
.
Но само собой понятно, что, отрицая древность классической литературы, я ни в каком случае не отвергаю ее огромного самостоятельного интереса или необходимости ее преподавания даже и в общеобразовательных заведениях. Совершенно наоборот. Ведь кроме так называемых политических или династических историй, существуют истории человеческой культуры и человеческой литературы и, если, с моей точки зрения, латинские и греческие классические писатели теряют значение в качестве первоисточников для династических и политических историй древнего мира, то они сторицею становятся важными, как непосредственные предшественники нашей современной цивилизации, понимая это слово в широком смысле. С современной обычной точки зрения классическая литература представляет собою что-то в роде праотца Адама, непосредственно сотворенного богом, умершего, погребенного и воскресшего через тысячу лет по писанию, взошедшего на небеса Эпохи Возрождения и сидящего там одесную своего рахитического сына — клерикальной литературы.
.
А с новой точки зрения клерикальная литература, как более первобытная и по силе, и по языку, и по фабуле, и по идеологии, была истинным отцом классической литературы, только апокрифированной по религиозным и дипломатическим причинам в глубокую древность.
.
Выражаясь гегелевским термином, клерикальная литература была тезисом, классическая — ее антитезисом, а последующая за ней — современная — синтезисом их обоих. А потому и изучение той и другой принимает для историка-реалиста неожиданно глубокий интерес.
.
Здесь надо только раз навсегда покончить с «глубокой древностью» и со взглядом на классических исторических писателей, как на древних Карамзиных, Макколеев, Тэнов и т. д. Это были просто исторические романисты кануна Эпохи Возрождения, предшественники современных историков-беллетристов, в роде французского Дюма отца, или наших — Мордовцева и Салиаса де Турнемир, но только много первобытнее их как по технике, так и по художественности рассказа.

95

ГЛАВА II.
ФРАНЦУЗСКИЕ И ЛОМБАРДСКИЕ РЕСПУБЛИКИ КОНЦА СРЕДНИХ ВЕКОВ, КАК ОБРАЗЧИКИ, ПО КОТОРЫМ СОЧИНЕНЫ КЛАССИЧЕСКИЕ.
.
Итак, все древние классические республики Греции и Рима — простой мираж Эпохи Возрождения. Но ведь для того чтобы мираж мог возникнуть, нужно что-нибудь реальное, что-нибудь способное отразиться на историческом горизонте в виде этих висячих садов Семирамиды,1 как я уже называл и ранее все классические древние республики и могучие древние империи.
.
1 Я вновь напоминаю, что слово «Семирамида» значит «охранительница места».
Ведь и в самом деле, для того чтобы представление о древних фантастических республиках со всеми описываемыми у классиков деталями их строя могло возникнуть в головах ваших предков XIV—XVI веков, нужно, чтобы такие республики уже существовали в их время не как эфемерное явление, а произвели бы в их мозговых извилинах соответствующие прочные отпечатки, достаточные для вызова условных рефлексов.
.
Как я уже показывал и ранее, наша фантазия, даже и в тех случаях, когда она действует помимо обычной ассоциации представлений, не способна производить что-либо не отражавшееся уже в наших головах из реальной жизни, и что она может только причудливо, как во сне, комбинировать отрывочные детали всего виденного, слышанного и вообще воспринятого нами из окружающего и внутреннего мира посредством различных наших внешних и внутренних чувств.
.
Среди зрительных представлений фантазия комбинирует только уже виденное. Она лишь противоестественно приставляет то голову человека к туловищу коня в изображении центавра, то туловище человека к козлиным ногам в изображении сатиров, а в представлении чёрта она приделывает к козлообразной человеческое голове туловище с козлиными ногами и крысиным хвостом.
.
Среди слуховых представлений фантазия способна дать только причудливые комбинации уже слышанных нами звуков, а в своих психологических измышлениях только небывалые сочетания общеизвестных среди нас ощущений, да и то с псевдо-естественным подбором для того, чтобы созданные ею легенды или мифы не походили на бред сумасшедшего, представляющий лишь простую груду обломков всего виденного, слышанного и ощущенного психически больным человеком в разные времена.
.
Даже в общем представлении теологов о божестве самые философски оборудованные головы не способны были и неспособны будут отрешиться от антропоморфизма, хотя они теперь и восстают против старинного представления о «творце миров», как о старике с седою бородою и в длинной мантии, сидящем на троне на голубой лазури неба.
.
Недавно мне рассказывали интересный случай из одного религиозного спора в деревне, в Ярославское губернии.
.
— В самом Евангелии говорится, что бога никто нигде не видел, — сказал после длинной речи антирелигиозник. — Как же можно верить в его существование?
.
— А видали ли вы когда-нибудь ум в человеческой голове? — возразил ему один верующий агроном. — В ней никто ничего не видал, кроме мозга, а вы только что прославляли ум.
.
Ответ был очень удачен, но только и в нем отразилось то же самое антропоморфическое представление о боге. Разница лишь в том, что прежде богу придавали человеческое тело, а теперь он стал «мировым разумом», но опять точно таким же, как и в человеческой голове. Да и определение апостола Иоанна: «бог есть любовь», не менее антропоморфно. И как бы ни характеризовали мы «зиждителя миров», а все-таки все наши определения его были и будут лишь новой причудливой комбинацией внутренних или внешних восприятий наших же собственных человеческих чувств.
.
То же самое размышление можем мы приложить и к вопросу о происхождении современных рассказов о классических республиках, будто бы существовавших еще до начала нашей эры, и об их богатой политической и умственной жизни. Необходимо, чтобы к тому периоду времена, когда создавались подобные мифы, сама реальная народная жизнь уже имела все нужные для этих мифов детали. Необходимо, чтобы в то время существовали уже и демагоги, и публичные ораторы, и аристократы, и плебеи, и гетеры, и матроны, и все остальное, что мы читаем у классических авторов.
.
И вот оказывается, что и действительно все образчики классических республик и деспотии в готовом виде были накануне крестовых походов и во время их самих, как раз перед началом Эпохи гуманизма и в ее время. Оставим пока в покое мифы о классической жизни в культурных городах «доброго старого времени», возникавших чудесным образом. Оставим в покое даже и Теламонскую битву, бывшую будто бы еще в 225 году «до Рождества Христова», и тогдашнее превращение Галлии (как и теперь называется по-гречески Франция) в Цезальпинскую провинцию могучего Древнего Рима. Перейдем на реальную почву и, чтобы не ходить в Государственную публичную библиотеку и в европейские музеи, воспользуемся хотя бы общедоступной монографией Т. Моравского: «Французские города в средние века». 2
.
2 Книга для чтения по истории средних веков. Под редакцией проф. П. Г. Виноградова. 1903.
«Только в первую половину средних веков, —говорит он,— стали возникать во Франции города и всегда таким способом.
.
«Окрестное население группировалось под защитой стен замка или укрепленного аббатства, и таким образом возникал город. Такова между прочим история возникновения Монпелье на юге Франции, Брюсселя и Гента на северо-востоке от нее. Иногда города вырастали и вокруг рынков, в поместьях феодальных владельцев, и потому они должны были подчиняться тем же условиям, которые мало-по-малу привели весь мелкий люд средневекового государства в зависимость от крупных землевладельцев, как «государей в своем поместьи».
.
К концу X века во французских городах почти не было «горожан»: они сливались с деревенским населением в одну общую массу бесправных «обывателей» (manentes).
.
Но вот из этого первичного хаоса стали выявляться определенные очертания средневекового государства и общества. Установился мало-по-малу некоторый гражданский порядок, выработавшийся в соответствии с потребностями людей того времени, и отношения людей друг к другу получили определенный: характер.
.
Население увеличивалось, его потребности росли вместе с ростом благосостояния и с улучшением и осложнением жизни в зависимости от общего повышения уровня культуры и без всяких воспоминаний о чудесах античного мира, как будто его никогда не бывало. Между отдельными местностями завязывались торговые сношения, которые становились все более и более оживленными по мере улучшения путей сообщения. Только перевоз товаров на каждом шагу встречал различные затруднения: дороги и мосты находились в самом плаченном состоянии, и, кроме того, купец всегда мог опасаться вооруженного нападения, рискуя не только имуществом, по и жизнью.
http://s8.uploads.ru/U5hTV.jpg
Рис. 142. Посев близ замка. Миниатюра из старинной книги: Livres d'heures, в коллекции герцога Берри в Париже.
.
Так естественно возникала средневековая культура прямо из естественных зародышей своей среды, а не путем партеногенезиса из неоплодотворенного яйца античной культуры, пролежавшего несколько столетий невредимым в монастырском подвале.
.
В средние века не было еще китайских стен, которые в новое время стали отделять одно государство от другого, и это значительно облегчало международные сношения. Хотя и приходилось очищать товар пошлиной при проезде через каждое феодальное поместье, через каждый город, но эти сборы были ничтожны. В XII или XIII веках трудно было сказать, где кончается Франция и где начинается Испания, Англия, Германская империя или Италия. Никакой пограничной стражи еще не было. Международный характер имели и все большие средневековые ярмарки. Нигде они не были такими оживленными, такими пестрыми по своему составу, как в средние века. На ярмарке Lendi, которая происходила на С.-Денисской равнине, каждый французский город имел свое место и своих представителей. На ярмарку в Бокэре на реке Роне ежегодно стекались купцы из Барселоны, Генуи, Венеции, Константинополя, Александрии, Леванта, Туниса, Марокко. В Шампани, являющейся центром для западно-европейской торговли того времени, ярмарки следовали одна за другой почти беспрерывно. Здесь можно было встретить не только французов Бретани, Прованса, Анжу и Гаскони, но и фламандцев, и немцев из южных прирейнских областей, и итальянцев, и испанцев, и англичан.
http://s8.uploads.ru/JVNOX.jpg
Рис. 143. Средневековые типы. Ландскнехт императора Максимилиана
(рис. Дюрера, начала XVI века).

96

http://s8.uploads.ru/shVDq.jpg
Рис. 144. Средневековые типы. Пирушка. Рисунок Зебальда Бегама.
http://s8.uploads.ru/Vkocg.jpg
Рис. 145. Средневековые типы. Танцующие крестьяне. Рисунок Зебальда Бегама.
.

С конца X века торговля во Франции начинает расти и крепнуть, а вместе с нею растет и благосостояние горожан. Препятствия, которые эти люди встречают на своем пути, заставили их сплотиться для более успешной работы. Благодаря отсутствию полиции, развились против хищничества всякого рода товарищества и союзы. Даже среди духовенства товарищества были широко распространены в виде монашеских общин и капитулов, а также соединении многих аббатств под главенством одного из них, являющегося как бы их метрополией.
.
К концу XI и началу XII века в городах почти повсеместно возникают гильдии, присяжные общины (conjurations), братства, дружества, беседы (banquets) и другое профессиональные союзы под различными наименованиями. Каждый профессиональный союз выбирал себе в патроны какого-нибудь святого, память которого благоговейно чтил религиозными процессиями и общими трапезами, принимавшими часто характер разгульного пиршества. Союзники помогали друг другу на случай болезни, увечья, смерти и других бедствий. Они устраивали собрания, на которых обменивались мыслями, обсуждали свое положение и придумывали средства для достижения намеченной цели. Они составляли общественные кассы и выбирали должностных лиц и представителей своего профессионального союза, которые стояли, насколько они понимали это, на страже его интересов. Правда, организации эти предназначались лишь для достижения мелких целей, но наступило время, когда они пригодились и для иного, более крупного дела: для борьбы с теми самыми феодалами, под покровительством которых когда-то возникли города.
.
Успех этой борьбы часто облегчался тем обстоятельством, что в городе был уже не один, а два или несколько сеньоров, которые сплошь и рядом соперничали друг с другом, так что подданные одного феодального владельца во время восстания против своего сеньора находили себе деятельного союзника в лице сеньора другой части города. В бургундском Оксерре, например, граф дал свое согласие на установление муниципального управления на зло епископу, в Амьене же, наоборот, епископ стал на сторону горожан против их графа.
.
Не раз феодальный владелец города добровольно даровал своим подданным самоуправление, принимая близко к сердцу их интересы. Часто он делал это для прекращения смуты или для того, чтобы предупредить волнения. Примерами могут служить, города Нуайон и Сен-Кантен. Жители первого из них постоянно ссорились с местным духовенством, и епископ Бодри, желая прекратить эти ссоры, созвал их всех — клириков, рыцарей, купцов и ремесленников — и представил этому собранию грамоту, на основании которой в городе учреждалось муниципальное управление. Это случилось в 1108 году. А за несколько лет перед тем, в 1102 году, граф Вермандуа с целью предотвратить беспорядки в роде происшедших в соседнем городе Бовэ, тоже даровал жителям С.-Кантена «коммунальное (т. е. муниципальное) устройство», признавать которое поклялись как духовные лица, так и рыцари.
.
Некоторые феодалы, особенно светские, с течением времени начинали понимать, что, предоставляя городу свободу, они способствуют благополучию горожан, а также и процветанию всей местности, и, таким образом, не только ничего от этого не теряют, но еще и выигрывают. В большинстве случаев, как мирного, так и революционного освобождения городов, деньги играли очень значительную роль: граждане прямо покупали себе самоуправление.
.
Таким образом, далеко не все города с оружием в руках добыли себе самостоятельность, хотя открытая борьба горожан с феодалами занимает видное место в истории самоуправления французских городов. Она кладет ему прочное основание. Кровавые революции в том или другом городе всегда представляют собою яркие признаки того, что вопрос этот достаточно назрел. Но чем более развивается какое-либо освободительное движение, тем более мирный характер оно получает вместе с годами. Встречая на своем пути все менее и менее препятствий, оно в то же время постоянно усиливается благоприятствующими ему обстоятельствами.
.
Так все французские города в конце средних веков освободились от феодальной власти, и возникли впервые (а не по воспоминаниям о каком-то тысячу лет назад исчезнувшем и фантастическом образе правления) городские республики, потому что и самое слово res-publica значит общественное правление.3
.
3 От res — юридическое дело и publicus — общественный, точно также как от res communis (общественное дело) образовалось выражение: городские коммуны, т. е. общие самоуправления.
В состав городского самоуправления далеко не всегда входили все жители данного города. Во многих случаях членами городской республики были только владельцы недвижимого имущества в черте городского округа. Жители города, принадлежавшие к привилегированным сословиям на севере Франции, обыкновенно не входили в состав городской республики. На юге Франции о в Италии они, напротив, большею частью являются ее влиятельными членами. Тут города были богаче и крупнее, в них издавна жили и даже занимались торговлей многие рыцари и повсеместно семейные тогда духовные лица, которые более или менее сливались с высшим классом торгово-промышленного населения и зачастую участвовали в приобретении им независимости. Городская республика является в некоторой степени обособленным мирком, ревниво оберегавшим права и привилегии, которые принадлежали ее членам. Чтобы вступить в эту привилегированную среду, нужно было заплатить известный взнос. С другой стороны, в виду тесной взаимной связи всех членов, выступление из нее также сопровождалось известными формальностями: раньше чем выйти из городской общины, нужно было с нею рассчитаться материально.
.
Другими отличительными чертами городской республики являются точно установленные договорные отношения к бывшему феодальному владельцу города. Условия этого договора выражались в особой грамоте, так называемой «коммунальной хартии», которую давал городам, организовавшимся в самоуправляющуюся республику, их бывший сеньёр и которую для большей крепости подтверждал сюзерен этого сеньёра, чаще всего сам король, верховный опекун всей страны.
.
Устроивши у себя республику, горожане тем самым выходили из бесправной массы населений и поднимались в верхний слой привилегированного феодального общества. Естественно при этом, что на организации средневековых республик отражались все характерные особенности современного им общественного строя.

97

Городская республика делалась таким же маленьким государством, каким было в то время любое феодальное владение, с тою только разницей, что в баронии государем был барон, в коммуне же верховная власть принадлежала всей совокупности ее членов и осуществлялась выборными должностными лицами. Городской республике, как сеньерии, принадлежала и законодательная власть: ее выборные правители издавали распоряжения, имевшие силу закона для ее населения. У нее было право войны и мира, для чего она имела свое войско — милицию,4 могла заключать союзы и договоры с другими маленькими государствами, из которых состояло средневековое королевство. На юге, например, три города — Арль, Авиньон, Марсель — и сеньёр Барраль де-Бо заключили между собою в 1247 г. оборонительный и наступательный союз на 50 лет, а в 1226 г. Арль посылает 12 депутатов для заключения «союза дружбы и общения» даже к королю Франции Людовику VIII.
.
4 От латинского militia, т. е. войско, откуда и Французское militaire —военный.
http://s8.uploads.ru/OKJUS.jpg

Рис. 146. Средневековые здания. Церковь святого Аполлинария в Равенне. Одно из древнейших сооружение средних веков.
http://s2.uploads.ru/eHBw2.jpg
Рис. 147. Средневековые здания. Канал в Амстердаме по старинному изображению.
.

Символами гражданской независимости республики являлись печать и башня (beffroi), на которой висели призывные колокола. На вышке этой башни помещались сторожевые, которые оглядывали горизонт и били в набат, как только замечали появление какой-нибудь опасности. В те же колокола звонили, -чтобы прозвать обвиняемых в суд, чтобы возвестить работникам о начале и конце рабочего дня, а всем жителям города о солнечном восходе или о том, что наступил час тушить огни. На звуки этого колокола выходили граждане для обсуждения важных вопросов. В нижнем этаже башни был зал, где заседал городской совет, а также помещался архив и арсенал. Если в каком-нибудь городе уничтожалась республика, то обыкновенно отбирали у ее мэра печать, снимали вечевой колокол, а самую башню разрушали до основания.

98

Так как коммуна приравнивалась к сеньерии, то она должна была занимать определенное место в феодальной иерархии. У нее был свой сюзерен, — обыкновенно бывший феодальный владелец города, или же сам король, который был обязан не только уважать ее права и привилегии, но и оказывать ей покровительство и защиту, в чем он торжественно присягал. Со своей стороны, республика несла по отношению к своему сюзерену все обязанности настоящего вассала. Ее представители приносили ему присягу, в которой клялись «верно служить и оберегать его тело и члены тела, жизнь и владения» от врагов. Она была обязана военною повинностью, размеры которой были точно определены. Кроме того, она должна была помогать ему деньгами.
http://s8.uploads.ru/O5x1Q.jpg
Рис. 148. Средневековые здания. Восточный Флигель средневекового замка
в Торгау в Саксонии.
http://s9.uploads.ru/F7hbz.jpg
Рис. 149. Дворец Филиппа II (1559—1584) в испанском монастерионе Эскуриале
со знаменитой библиотекой.
.

Все городские дела ведались выборным городским советом, члены которого назывались судьями (jures ), отцами (pairs) или. эшевенами (échevins от греческого слова έχω — владею). Число их. колебалось от 12 (в Перонне) или 13 (в Бовэ) до 100 (в Руане) и даже более. Так. в Бордо в XIII веке были дна совета: один у составе 30, другой — 300 членов. Такое же разнообразие было и в способе их избрания, и в организации городского совета. Нет, кажется, избирательной системы, которая бы не практиковалась в той или другой городской республике. В Руане, например, должность пэра была пожизненной, и всех пэров было 100. Они выделяли из своего состава комиссию в 24 жюри, которая в свою очередь распадалась на две подкомиссии: одну из 12 эшевенов и другую из 12 советников. Пэры собирались раз в две недели по субботам. Жюри — еженедельно, эшевены два раза в неделю. Они заведывали текущими делами, составляя то, что недавно у нас называлось управой. В Марселе из 89 членов совета 80 принадлежали к классу богатой буржуазии, 3 были из сословия клириков, имеющих степень доктора, остальные 6 вакансий были замещаемы ремесленными старостами. В Арле в совете заседали архиепископ, консулы и наиболее значительные из граждан.
.
Главою городского правительства на Западе был мэр. на Юге — консул (а также синдик). Мэр был обыкновенно одни, редко два, число консулов колебалось от двух до шести, иногда их было и больше.
.
Народная масса играла незначительную роль в управлении городской республикой. Время-от-времени народ собирался по звону вечевого колокола, но вся его роль ограничивалась тем. что он выслушивал и принимал к сведению то, что постановляли правители.
.
Самой слабой стороной городского республиканского самоуправления были финансы. Откупившись от подданства и ставши в вассальные отношения к своему сеньёру, республика продолжала нести известные повинности, из которых самая тяжелая была военная: сначала горожане выполняли ее натурой, потом мало-по-малу стали заменить ее ежегодным денежным взносом. Любопытен отрывок из записи расходов Нуайонскоп коммуны за 1260 год:
.
«Когда король (Людовик Святой) отправлялся в море, мы дали ему 1 500 ливров (около 150 тысяч франков). Когда он был за морем, королева дала нам знать, что он нуждается в деньгах, и мы дали ей 500 ливров. Когда король вернулся из-за моря, мы ему дали в долг 600 ливров, из которых получили назад только 500, а 100 оставили ему. Когда король заключил мир с английским королем, мы дали ему 1 200 ливров. Каждый год мы должны платить 200 ливров на самоуправление, которое нам даровал король. Кроме того, подарки проезжающим через город знатным особам ежегодно обходятся нам в 100 ливров и даже более. Когда граф Анжуйский (брат короля) был в Эно (Hainaud), нас известили, что он нуждается в вине. Мы послали ему 10 бочек, что стоило вместе с доставкой 100 ливров. Кроме того, горожане Нуайона послали графу 500 сержантов, чтобы охранять его владения, а также и телохранителей, — все это обошлось нам в 1100 ливров»... «Когда королевская армия выступила, нам сообщили, что графу нужны деньги и что с нашей стороны было бы подлостью не придти к нему на помощь; мы дали ему в долг 1200 ливров, по из них скинули со счетов 300 для того, чтобы получить расписку с приложением печати на остальные 900».
Очень важную статью расходов для каждой республики составляли налагаемые на нее судебные штрафы. Беспокойные горожане находились в постоянной борьбе со своим сеньёром в с другими феодалами, а также с капитулами из-за повинностей и т. п. Озлобленные этою борьбой буржуа позволяли себе иногда крайне резкие выходки против своих врагов, особенно против духовенства. Так однажды граждане города Сен-Рикье решили насмеяться над монахами местного аббатства, с которым они были постоянно на ножах. Монахи эти ежегодно устраивали торжественную процессию, в которой несли мощи основателя своей общины и мощи святого Виктора. Но в 1264 году буржуа взяли дохлую кошку и положили ее в ковчег, подобный тому, в котором хранились мощи святого Рикье, патрона их города; в другом ковчеге поместили они лошадиную кость, долженствовавшую изображать руку святого Виктора. Они понесли эти предметы по городским улицам, пародируя торжественное шествие монахов. Затем явились какие-то два субъекта и стали между собою ожесточенно драться. Процессия остановилась и из толпы раздался возглас.
.
— Святой Рикье! Ты не пойдешь дальше, старик, пока не водворишь мира между двумя врагами.
.
При этих словах борцы прекратили драку, пали друг другу в объятия и обменялись братским поцелуем. Вся толпа закричала:
.
— Чудо! Чудо совершено мощами святого Рикье!
.
Горожане поставили тут заранее приготовленную часовню с роскошно убранным алтарем и поместили в нее раки с кошкой и лошадиной костью. Наивные богомольцы, не подозревая проделки, начали заходить сюда поклониться. Два дна простояла часовня, вокруг которой буржуазия устраивала неприличные танцы.
.
Столкновения горожан с духовенством и феодалами были самым заурядным явлением. И каждый раз, когда эти столкновения принимали слишком серьезный характер, дело кончалось обращением духовенства или феодала к королевскому парламенту, который не щадил горожан и приговаривал их к денежному штрафу до огромных размеров. Так, например, в 1305 году республика в Бовэ должна была уплатить за что-то в казну 10 тысяч ливров, т. е. более миллиона франков.
.
Все это относится, главным образом, к Франции, но еще больше развивались городские республики в Северной Италии.
.
В ХII веке Ломбардия, которая одна тогда называлась Италией, была страною муниципального духа по преимуществу. В IX и X веках епископы, —говорит С. Рожков в своей статье «Ломбардские города в ХII веке»,5—стали здесь настоящими государями. Постепенно они захватили в свои руки власть, принадлежавшую некогда графам. Если в некоторых городах, как, например, в Малане, еще держатся графы и маркграфы, то значение их кажется ничтожным рядом с положением епископа. Под сенью епископской власти и складывалась общинная жизнь Ломбардии.
.
5 Чтение по истории средних веков, вып. II, ч. I, стр. 361.
Окруженные крепкими стенами, населенные жителями, которых связывали общие интересы, города здесь рано приобретают сознание своей силы и умеют пользоваться ею. Купцы и ремесленники составляют отдельные корпорации, обладающие самоуправлением. Соединясь вместе, эти корпорации вырабатывают постепенно республиканскую администрацию. Даже епископ, управляющей городом, имеет до известной степени характер выборного магистрата. Граждане имеют голос при его избрании, а епископ со своей стороны, назначая доверенных лиц для суда и администрации, выбирает их из среды граждан. Тот же епископ собирает в случае необходимости народное собрание. И нигде в Ломбардии епископ не стоял так высоко, как в Милане, где уже с IX века он был почти всемогущим. В IX веке, когда этот город насчитывал триста тысяч жителей, а промышленность и торговля его процветали, архиепископ Гериберт считал себя настолько сильным, что вступил в борьбу с самим императором Священной римской империи.
.
Но почти для всех ломбардских городов наступает, наконец, момент, когда городская республика, окрепшая под владычеством епископа, хочет избавиться от его власти, которою она уже тяготится. Так, в Кремоне еще в начале X! века граждане изгоняют епископа Ландульфа и разрушают его дворец. Этот переворот в городской организации, подставивший в большинстве городов городскую автономию на место епископской власти, заканчивается уже в первой половине XII века. В Ломбардии он ознаменовывается всего более распространением консульства, которое раньше являлось лишь в виде исключения в отдельных городах.
.
Общинное управление ломбардских городов слагалось из трех существенных элементов: консулов, совета и народного собрания. В руках консулов лежала власть административная, судебная и воинская. Но не всегда власть консулов распространялась одинаково на все классы городского населения. В ломбардских городах мы имеем три класса, не считая духовенства: дворянство (milites, capitani, valvassores) торгово-промышленный класс и простой народ (чернь).
.
По большей части консулов было 12, но число их менялось иногда в одном и том же городе. А обычно, число их соответствовало числу городских кварталов (rioni). Рядом с консулами действовал городской совет, носивший обыкновенно название credentia, потому что члены его давали обещание доверять консулам (credentiam consulum juraverunt). Что же касается народного собрания (parlamentum), то оно собиралось только в особенно важных случаях и состояло из всех членов городской республики. Свободное устройство и богатство ломбардских городов невольно бросалось в глаза иностранным писателям, и Отто Фрейзингенский с удивлением описывает города, где дворянство идет рука об руку с горожанами и где люди низкого происхождения носят оружие, принадлежащее рыцарям, и занимают значительные должности.
.
Но средневековое общество все же не было достаточно приспособлено к республиканскому правлению, в потому средневековые республики почти все постепенно перешли в монархии или вступили, как составные части, в более крупные монархические единицы. Особенно ярко этот процесс вырисовывается во французских областях.
.
Чтобы понять, в чем тут было дело, посмотрим сначала, откуда брала городская республика деньги, чтобы погашать свои нередко большие расходы.
.
Основным источником дохода был прямой налог на членов коммуны. Но сбор этого налога был сопряжен с огромными затруднениями. Некоторые граждане совсем уклонялись от его уплаты, другие утаивали значительную часть своего имущества, чтобы уменьшать оклад. Многие оказывались не в состоянии платить, и недоимки за ними накоплялись иногда за десять и более лет. Правительству любой городской республики на каждом шагу приходилось считаться с недостатком денег на покрытие какого-нибудь текущего расхода, и с хроническим превышением расходов над доходами. Единственным средством выйти из подобных затруднений казался заем, и они стали пользоваться им так широко, что окончательно запутывали свои денежные дела. По сделанным займам приходилось платить 10—15%, иногда даже до 25% в год, или же выплачивать кредитору пожизненную ренту. Благодаря этому ежегодный дефицит постоянно увеличивался, и никаких существенных мер для устранения зла не принималось. Период финансового банкротства свободных и независимых городских республик начался со второй половины XIII века.
.
Параллельно с этим развивалась и другая причина политического крушения городских республик. Их самоуправление в громадном большинстве городов носило аристократический характер. Пока все силы и все внимание городского населения были поглощены борьбой с феодальным владельцем, все горожане были тесно сплоченными своим общим делом, инициатором которого всегда были наиболее зажиточные обыватели. Но как только цель была достигнута и городская республика обеспечивала себе более или менее прочное существование, так тотчас же обнаруживалась разница интересов у богатых и у бедных, у хозяев и у работников, у правящих и у управляемых. В Генте для прекращения распри между низшими слоями населения и городским правительством в 1275 году потребовалось посредничество графини фландрской. Почти в то же время в Дуэ рабочие ткацкого цеха восстали против своих хозяев. В Аррасе рабочие разбили дома своих цехмейстеров (ремесленных старост) и разгуливали по городу со знаменами, громко требуй смерти мэра и эшевенов. В Сане в 1283 году городские партии не могли придти к соглашению относительно выбора должностных лиц, и дело окончилось тем, что весь состав муниципалитета был назначен королем. В Дижоне по такому же поводу король не только назначил своею властью членов городского правительства, но и совсем уничтожил в нем республику.
.
Сначала городская аристократия пыталась насильственными мерами удержать за собою свое привилегированное положение. Но натиск демократии был слишком силен, и высшей буржуазии пришлось сделать постепенно целые ряд уступок. Ремесленные корпорации получили более широкое участие в выборе должностных лиц. Рядом с прежним муниципалитетом во многих коммунах появились представители народной массы, которые имели право контроля над финансовою частью и даже до некоторой степени участвовали в управлении городом. Таким образом, к началу XIV века, городские республики (принявшие большею частью название «коммун») приобрели несколько более демократическое устройство, но превратиться в чисто демократические республики не успели. Мы уже видели, что, освободившись от подданства своему феодальному владельцу, городская республика становилась в более непосредственные отношения к королю. Скоро вошло в обычай, что король непременно подтверждает коммунальную хартию, и городские республики подчинились юрисдикции королевского парламента, который часто налагал на них огромные штрафы. Постоянные столкновения автономных городов с их многочисленными внешними врагами, а еще более междоусобия и взаимные распри горожан давали королю множество поводов вмешиваться во внутреннюю жизнь свободного города. Финансовые затруднения республик приводили к королевской опеке над их денежным хозяйством, политические и социальные распри — к опеке над их управлением. Таким образом, в силу вещей городская республика утратила свои характерные признаки, перестала быть обособленною, независимою общиной и феодальною единицей, свободно входившей в договорные отношения с другими такими же феодальными единицами.
.
В окончательном результате ко времени вступления на престол династии Валуа во Франции уже не было никаких городских республик, а если некоторые города еще и сохранили такое название, то лишь в виде пережитка. Здесь, как и во многих других случаях, форма пережила содержание, когда-то наполнявшее ее.
.
За исключением швейцарских республик, да некоторых германских вольных городов, почти все средневековые республики погибли, но их внутренняя жизнь и внешние соотношения дали богатый материал для писателей Эпохи гуманизма, которые и создали по ним целый ряд фантастических рассказов о «классических республиках, будто бы существовавших в Греции и в Италии до начала нашей эры». Прочтите всех наших псевдодревних классических писателей, и вы не найдете у них ни одной детали и ни одного специального термина, относящегося к управлению, которые не были бы заимствованы из средневекового словаря и средневековой жизни.

99

ГЛАВА III.
ФРАНЦУЗСКИЕ И ЛОМБАРДСКИЕ РЕСПУБЛИКИ КОНЦА СРЕДНИХ ВЕКОВ, КАК ОБРАЗЧИКИ, ПО КОТОРЫМ СОЧИНЕНЫ КЛАССИЧЕСКИЕ.
.
Средневековое дворянство было естественной средой, в которой выросла не только признанная всеми литература конца средних веков, но и та классическая., которая была апокрифирована затем в глубокую древность.1
.
1 Фактическая часть для беспристрастности изложения прямо реферирована мною из прекрасной статьи Евгения Щепкина «Рыцарство» в «Книге для чтения по истории средних веков» под редакцией профессора П. Г. Виноградова (1903 г.).
Рыцарство, как военное и земледельческое сословие, возникло у франков в VIII веке в связи с переходом от народного пешего войска к конному войску вассалов. Еще в VII веке у франков преобладает пешее войско свободных людей, а на конях являются только дружинники короля (антрустионы), но вслед за тем от вестготов проникает и во франкское государство конный строй. Так как свободным крестьянам было не под силу нести конную службу в отдаленных походах, то каролингам для создания конницы пришлось опираться на сеньорат. Карл Молот и его сыновья раздавали земли своим людям в условную собственность и требовали от них конной службы. С VIII века для таких «военнообязанных» людей применяются имя вассы и вассалы. Свободный, но по недостатку собственности неспособный к несению конной службы человек мог тоже стать вассалом, принеся своему сеньору присягу на верность (fidelitas) и получив от него бенифиций или, позднее, лен. Подвергшись воздействию церкви и поэзии, это раннее рыцарство, т. е. сословие конных вассалов, выработало себе особый нравственный и эстетический идеал воина, а в эпоху крестовых походов, под влиянием возникших тогда духовно-рыцарских орденов, оно замкнулось в наследственную аристократию, признавшую себя международным военным орденом.
.
Влияние церкви на военное сословие шло сначала через присягу на верность, которую вассал приносил сеньору, потом через присягу на охрану земного в божьего мира среди людей (treuga et pax), — и, наконец, через обряд освящения оружия перед вручением его воину при достижении им совершеннолетия. Сохранять «божий мир» —значило охранять от насилия все невоенное население. Сохранять «земной мир» —значило устранять распри между самими рыцарями.
.
Поджио Браччиолини под именем Тацита так описал этот «средневековый» германский обычай вооружения юноши про достижении им совершеннолетня, отнеся его в классическую древность:
.
«Все общественные и частные дела германцы ведут в вооружении, но надеть оружие обычай позволяет каждому только тогда, когда общество признает его созревшим. Тогда среди самого собрания кто-либо из глав народа, отец иди родственник, украшает юношу щитом и копьем. У них это все равно, что тога: это первая почесть для юноши. До этого обряда он считался как бы частью семьи, отныне он становится частью государства».
Но этот обычай возник только при каролингах, накануне XI века, и что не менее всего остального подтверждает наш прежний вывод в этой книге, что все сочинения Тацита были написаны Поджио Браччиолини в начале XV века.
.
Сделать кого-либо рыцарем называлось по-латыни «надеть воинский пояс» (cinigilum militare), а по-французски в средние века «опоясать мечом» (ceindre l'épée). Значит под латинским классическим названием скрывается в сущности средневековый германский обычай.
.
Не каждый вассал был рыцарем. Встречались вассалы, которые, для избежания расходов, на всю жизнь оставались «дамуазо». С другой стороны, звание рыцаря давалось иногда и мелким людям, которые ни в каком отношении не входили в систему ленов. Ниже панцыроых рыцарей свободного состояния (miletes) стояли легко вооруженные всадники, не свободные по происхождению (caballarii). Но из оброчного населения можно было подняться в министериалы, получив должность при дворе сеньора, и нести службу легковооруженного всадника, а затем, заслужив соответствующий лен, перейти в тяжелую конницу и стать, рыцарем.
.
Только с Гогенштауфенов немецкое рыцарство замыкается в наследственное сословие. Постановление Фридриха I от 1156 года запрещало крестьянам носить копье и меч, даже купец не смеет опоясываться мечом, а должен привязывать его к своему седлу.
http://s8.uploads.ru/HSiM1.jpg
Рис. 150. Историческая реальность. Охота с соколами в XIV веке (со старинного рисунка в книге Гнедича: История искусств).
http://s8.uploads.ru/sinhw.jpg
Рис. 151. Историческое сновидение. Древний римский рыцарь (Reiter, caballero, chevalier, всадник). По старинному рисунку (Гнедич: История искусств).

100

http://s9.uploads.ru/SVfyA.jpg
Рис. 152. Рыцарь в боевом вооружении.
.

По «Саксонскому Зерцалу» у истинного рыцаря уже отец и дед должны быть рыцарями. Другое постановление Фридриха I (1187—88 гг.) запрещало сыновьям священников, диаконов и крестьян опоясываться мечом по-рыцарски. Во Франции хотя простые люди и попадали иногда в рыцари, но преобладающим правилом было то, что в рыцари посвящался только владелец лена. В Англии прямо посвящать в рыцари (knigt) рано стало прерогативой церкви. Генрих III и Эдуард I требовали обязательного посвящения любого ленника, владевшего ежегодным доходом с земли не ниже 20 или 30 фунтов стерлингов. Факт владения цензом тут взял верх над происхождением лица.
.
Нельзя было стать рыцарем, не будучи христианином, но во французском средневековом эпосе выводятся и рыцари-безбожники. Таков, например, Рауль Камбрейский. В древней былине рассказан его поединок с Эрио, графом де Дуэ, у которого Рауль убил племянника и погубил двоих детей. В этом поединке Эрио воплощает собою право, Рауль — силу. Бедному графу Дуэ не под силу долго бороться со своим врагом: один кулак у него отрублен, и он бежит по полю, исходя кровью и близкий к смерти. Он предчувствует свою гибель и трогательно молит о пощаде:
.
— Я еще молод, мне не хочется умирать!
.
Он готов сделаться монахом и предоставить свою землю победителю, но Рауля нельзя умилостивить. Самое слово «бог» доводит его до бешенства:
.
— Я отрекаюсь от бога! — кричит он. — Я отрекаюсь!
.
— Если так,— отвечает Эрио, — то ты для меня только бешеная собака, а ко мне даже сама земля и ее травы придут на защиту, и господь славы, быть может, сжалится надо мной.
.
И вдруг свирепый Рауль почувствовал, что умирает. В последнюю минуту пропадает его безверие.
.
— Бог отец, сияющий славой, всемирный судья! И ты, кроткая дева небес! Приидите ко мае на помощь! — взывает он, но это — были его последние слова. Никто не пришел его спасти.
.
А Эрио остался жив.
.
Уже первые сказки и былины, дававшие воображению знатного ребенка идеалы, говорили не о покое и мирном труде, а о борьбе и опасностях.
.
Такова, например, былина XIII века «Дооп Майнский» (Doon de Maince), такого содержания.
.
Старый граф Гюи жил на берегах Рейна недалеко от устья, у самого «соленого моря». Это был неустрашимый охотник. Во всю жизнь он знал только две страсти — войну и охоту. Однажды граф преследовал оленя в глубину леса и вдруг с изумлением увидал, что животное укрылось в маленький дворик какой-то кельи. Вот и сам вышедший из нее отшельник пал к ногам графа и молит его о пощаде оленя, близкого к издыханию.
.
— Нет! нет! — кричит неумолимый охотник. — У меня нет пощады! И он бросает в оленя большой дротик. Но дротик был неверно направлен: вместо животного острие попадает в отшельника и вонзается ему в сердце. Ангел спускается с неба, чтобы принять душу умирающего, а невольный убийца теперь в отчаянии.
.
— Я даю обет, — говорит он, — занять место этого отшельника и остаться в его келье до конца моих дней.
.
Пропавшего графа считают уже погибшим, и его сенешаль думает овладеть женой и землями своего сеньора. Но графиня сопротивляется. Изменник начинает ее бить, и убил бы на смерть, если бы ее не выручил семилетний мальчик Доолен (Doolin), старший из трех сыновей графа. Он, как маленький львенок, бросается на злодея, поднявшего руку на жену своего сеньора.
.
Чтобы отделаться от таких детей, сенешаль хочет утопить их, но ему удается, погубить только самого младшего. Двое старших на утлом челне пущены в открытое море, и волны уносят их все дальше и дальше. Доолен не унывает, но его братишка слишком мал и слаб для такого испытания: ему едва минуло пять лет. Он так хорош со своими соколиными глазками, но голод делает свое дело: ребенок бледнеет, глаза его закрываются, вот он уже мертв. А Доолен остается один, томимый голодом, среди безбрежного океана в непроглядную ночь. К утру показывается вдали полоса земли, но Доолен так слаб, что едва подымает руку до головы. Начинается буря, гром, дождь, град. Ребенок вручает уже свою жизнь господу богу и небесной деве. Жажда и голод его становятся невыносимыми. Доолен подбирает градины и сосет их, ловит ветки, плавающие по волнам, и обгладывает их листья. Но вот ветер прибивает его к берегу. Тут растет дремучий лес, и мальчик утоляет свой голод его дикими яблоками и орехами. В лесу воют волки.
.
— Пусть приходят! Я им засажу мой нож в самую пасть,— думает Доолен.
.
Куда ему укрыться на ночь? Вот старый, дуплистый дуб. Здесь и постель и кров для Доолена.
.
Средневековые поэты не стеснялись ни географией, ни естествознанием, и потому певец былины о Доолене населяет этот лес при устье Рейна тиграми, львами и леопардами. Мальчик из своего логова слышит и видит, как они грызутся. Вот, наконец, занялась заря. Это был тот самый лес, где скрывается в келье отец Доолена. Граф Гюи встречается с сыном, и оба узнают друг друга. Забывая об обете, данном богу, отшельник думает теперь покинуть келью и снова стать рыцарем. Он торопится освободить жену и наказать изменника, завладевшего его наследием. Но бог карает графа за нарушение обета. Ангел спускается с неба и поражает его слепотой. И вот Доолен, как маленький Робинзон, остается тоже жить в глухом лесу, один со слепым отцом, которого нужно кормить и водить. Каждый день ходит мальчик на охоту, приносит вечером дичь для слепца, солит мясо в прок морской солью, плетет циновки из лык, шьет одежды из звериных шкур.
.
В лесу застучали копыта рыцарского коня. Это едет посланный злого сенешаля, изменника, бросившего в тюрьму мать Доолена. Ребенок бросается на врага и убивает его ударом палицы. С восхищением видит он ого вызолоченный щит, блестящий шлем, кольчугу, сделанную из мелких железных колец, а главное стальной меч. Рыцарская кровь закипает в нем, и чутьем он постигает трудное искусство рыцарского облачения. Через несколько мгновений Доолен уже на коне со шлемом на голове и мечом в руке. Слепой слышит лошадиный топот и ощупью выходит навстречу всаднику. По голосу он узнает сына.
.
— О, господи!—восклицает он.—Дай мне прозреть, дай увидать мне моего сына!
.
И вот, у старого графа вдруг открываются глаза.
.
Доолену нечего больше делать в лесу, ему нужно вернуть свое наследство, отомстить за мать и покарать изменника. И он совершает это.
.
Так рисуется бурное детство рыцаря певцу XIII века. Домашний кров, наследство, семья — все не прочно. С малолетства вся надежда рыцаря только на свой меч, да на свою молитву. К такой только жизни и готовит юного барона домашнее воспитание, которое начинается с семи лет. Такие саги слышит он с самого детства, и они наполняют его воображение и создают его характер.
.
Развитие отвлеченного мышления и накопление разнородных знаний в области природы и истории были тогда лишь в зародыше. Не всякий рыцарь знал даже грамоту, редкий умел читать по-латыни.
.
Если у кого и были домашние учителя или школа, то не хватало времени идти дальше начатков. Вся средневековая наука XI—XII веков была сосредоточена в руках духовенства: светские знания даже у ученых были скудны и полны заблуждений и предрассудков. До рыцарей доносились только отголоски тогдашней науки на уроках в детстве и из рассказов бывалых людей, да из былин жонглеров и из сказок, прочитанных между битвами, если не считать первых энциклопедий в роде всяких Images Bibliotheques, Miroirs du Monde. В географии у рыцаря выделяются только три города — Рим, Византия и Иерусалим, да и этот Иерусалим лежит будто бы в центре обитаемой земли, которая на ранних картах рисовалась правильным плоским кругом. Из истории он знает, может быть, Александра Великого и Цезаря, да и то в оправе, созданной поэтами средних веков. В тогдашних рассказах Александр Великий выбирает себе 12 пэров, совершенно как Карл Великий, он, подобно Улиссу, ускользает от сирен, покоряет амазонок, подобно Тезею или Геркулесу. А Юлий Цезарь в этих рассказах убит предками Ганелона, который предал Роланда в Ронсевальском ущелье. Вся история Франции до крестовых походов сливается для рыцаря в один мощный образ Карла Великого. Карл Великий в эпопеях — великан. Он торжественно ведет изгнанного папу в Рим, достигает Византии и даже Иерусалима, где орошает слезами гроб господень, борется с арабами на юге Италии и видит первые подвиги своего племянника Роланда на полях Апремона. Поход Карла Великого на Пиренейский полуостров олицетворяется в образе этого Роланда, умирающего рядом с одиннадцатью пэрами на вершине, с которой он обозревает всю Испанию. Даже из уроков священной истории рыцари выносили только отрывки, как запас на всю жизнь, потому что редко кто из них мог читать латинскую Библию или понимать церковную службу на латинском языке. Весь Ветхий завет сводился к образам земного рая, да к трем сказаниям: к Даниилу во рву львином, Ионе во чреве китовом и к трем отрокам в пещи огненной. Лишь жизнь Христа он должен был помнить хорошо: снова и снова пересказывается она ему во всех крупных эпопеях. Но и эти убогие представления о мире отравлены для него, как и вся наука того времени, верой в чудовища, в страны без Солнца и Лупы, в людей с львиными когтями на руках и ногах, людей рогатых или лающих, подобно собакам.
.
Не об уме заботилось средневековое воспитание, а о силе и вере; фехтование и охота возведены были на степень науки. С детства сражались на мечах, сражались на копьях, бились на палках; с детства охотились с собаками или с соколами. Мальчики почти что жили в лесу в учились выслеживать дичь, а воротясь домой с охоты, они шли к своим борзым, к своим коням или к соколам своих отцов.
.
Одна французская былина рассказывает, например, как хотели было перевоспитать племянника великого Гильома д'Оранж, который дважды сражался с неверными на полях Аликана а победил их во второе битве.
.
Бедный Вивьен еще ребенком был выдан сарацинам ради спасения отца. Потом его захватил датский пират, король Гормонд, и продал за сто марок жене купца Годефруа. Эта добрая женщина, воспользовавшись семилетним отсутствием мужа, стала впоследствии выдавать ему Вивьена за их сына, родившегося будто бы после отъезда отца, и попыталась дать мальчику хорошее купеческое воспитание.
.
— Я научу тебя, как покупать и продавать, — говорит Вивьену купец.
.
— О нет, нет! — сопротивляется восьмилетний мальчик.— Дайте мне только коня и двух борзых, да сокола!
.
Годефруа все-таки приставил его к торговле, но Вивьен за сто кип товару выменял себе сокола и свору собак. Купец бъет за это своего приемного сына, но мальчик только кротко повторяет:
.
— Отец, поверь мне: это превосходные борзые!
.
Таков сын, внук и племянник героев-рыцарей.
.
Ранняя рыцарская поэзия, как и ее герои, мало обращает внимания на женщин. Однако и она создала несколько идеальных женских типов: прекрасную Од (Aude), которая умирает, узнавши о смерти своего нареченного Роланда; настойчивую Германиар (Germengart) из Павии, дочь короля Бонифация, которая может выйти замуж только за одного Эмери, избранника своего сердца; Берту, жену Жирара Руссильонского, образцовую швею и в то же время примерную хозяйку по доброте и простоте. Но тип жены средневекового барона, владычицы замка в отсутствие мужа, с особенной силой воплотился в Гибур (Guiboure), жену Гильома д'Орапж (в поэме «Aliscand»).
.
Гильом д'Оранж разбит при Аликане. Он один только остался в живых и на свободе из всех христианских рыцарей. Его жена Гибур далеко от поля битвы, в своем замке Оранж, ждет исхода борьбы с сарацинами. Вдруг привратник докладывает:
— Какой-то мужчина просит впустить его в замок и выдает себя за Гильома.
Дрожь пробегает но жилам Гибур. Еще не доверяя, но все-таки взволнованная, она бросается на маленькую башенку. На другом берегу рва недвижимо стоит рыцарь высокого роста в арабских доспехах.
— Это неверный, — шепчет Гибур.— Не надо отворять ему ваших дверей.
— Неверный! ты не пойдешь сюда! — кричит она рыцарю
Но тот тихо и грустно отвечает:
— Я Гильом.
Ему некогда рассказывать теперь, как ради спасения надел он сарацинское оружие.
— Я Гильом! — повторяет он, и слезы крупными каплями падают ему на щеки.
Его руки побагровели от крови, его глаза распухли от плача.
— Двадцать тысяч турок преследуют меня по пятам! Отворите, отворите мне!
Издали доносится сначала неопределенный, но все сильнее н сильнее разрастающийся шум тысячи скачущих коней, Гибур все еще колеблется.
— Ваш голос напоминает Гильома, но ведь множество людей походит друг на друга речью и голосом.
Граф отстегивает забрало, откидывает шлем за плечи и обнажает перед Гибур свою окрававленную от ран голову.
— Взгляните на меня, — говорит он теперь. — Я ли это!
Она наклоняется и с ужасом узнает Гильома. А вблизи уже слышны крики христианских пленников, которых сарацины гонят, как стадо, перед собой, в цепях, под ударами.
Кровь бросается в голову Гибур.
— Как! — кричит она, —Ты выдаешь себя за барона Гильома, и можешь спокойно выносить это унизительное зрелище! Нет! нет! ты не Гильом! Гильом никогда не допустил бы, чтобы обращались так с христианами! Нет! Ты не Гильом!
И вот побежденный, обессиленный беглец, бьющийся уже шестьдесят часов и потерявший не мало крови, молча надевает шлем, укрепляет забрало и с копьем в руках снова бросается в толпу неверных. Он настигает их, наносит удары, бьется одни против сотни и освобождает пленных.
— Что? Я — Гильом? — спрашивает он тогда Гибур.
Двери Оранжевого замка отворяются, наконец, перед несчастным. Однако Гибур все еще как-то не верит. Ей чуждо видеть Гильома побежденным: она так привыкла к его торжеству и победам. Пятнадцать ран, изрубленное и окровавленное тело, крупные слезы на щеках вызывают в пей жалость, но одна мысль о былом поражении снова делает ее нечувствительной.
— Нет! Это все-таки невозможно, чтобы ты был Гильои1 Тогда ты был бы победителем. Где же все французы?
— Убиты.
— Где твои племянники?
— Убиты.
— Где Вивьен, которого я так любила?
— Убит.
С рыданьями и слезами, Гильом, как ребенок, повторяет только:
— Убиты, убиты! Они все убиты при Алпкане.
К ней первой возвращается мужество.
— Ну, теперь не до отдыха, — торопит она, сдерживая слезы: — надо отомстить! Иди и проси помощи в Париже у императора! С богом.
— Не отправить ли мне вестника вместо себя? — раздумывает Гильом.
Но Гибур не помнит, ни пятнадцати его ран, ни 60 часов битвы.
— Нет! Отправляйся сам!
— Но я боюсь оставить тебя одну.
— Я одна сумею выдержать осаду турок. Я взойду на укрепления и сверху буду убивать их. Иди!
Настала минута прощанья, графиня чувствует, что мужество покидает ее, и на мгновенье она становится опять женщиной. Муж и жена нежно обнимают друг друга.
— Ах! ты увидишь там других женщин, более молодых, в красивых, — говорит Гибур мужу, — ты забудешь меня.
Тогда Гильом, чтобы утешить ее, дает клятву отпустить себе бороду и волосы, не стричься, пока не вернется домой, в никогда во время путешествии не касаться других уст.
И вот побежденный герой опять на коне и скачет от Оранжа к Лану, где сам король Людовик. Гильом освободил его некогда от врагов, посадил на престол и дал ему свою сестру в жены. От кого же, как не от Людовика, ожидать побежденному Гильому помощи? Но во дворце никто из пирующих не хочет узнать Гильома в его лохмотьях, на загнанном коне.
— Я вам говорю, что христиане побеждены при Аликаие, что Вивьен убит, что все французы пали.
Но даже сама королева, сестра Гильома, гордо остается на своем тропе. У нее нет ни улыбки, ни ласкового слова для побежденного брата, пришедшего смущать всех в годовщину ее былого коронования, Гильом чувствует, что кровь из всех жил стала бить ему в голову. Он бросается па неблагодарную сестру, хватает ее за белокурые косы, волочет ее по полу, вынимает из ножен меч и готов уже нанести последний удар. Но вдруг в дверях показывается озаренная светом молодая красивая девушка, с мягким взглядом и улыбкой на устах. Это дочь королевы и племянница Гильома, Аэли (Aelis). На глазах у испуганных зрителей, среди гробового молчания Аэли идет прямо к исступленному дяде и молча опускается на колени. Гильон как бы замирает на месте, и девушка решается заговорить:
— Я не подымусь, пока вы не простите мою мать!
Гильом чувствует уже, что слезы навертываются ему на глаза, роняет меч, обнимает племянницу.
«О, боже, как радуется прекрасная Аэли»!—говорит поэт закапчивая эту сцену своей первобытной беллетристики.
В IX веке Европа начинает покрываться крепостями. Ее первые замки сооружались только из дерева и глины, без камня. Прежде всего насыпался искусственный холм (motte), и на нем ставился сруб о четырех стенах в три-четыре этажа вышиной. Под этой башней в глубине насыпи делался еще один подземный этаж с колодцем, необходимым при продолжительной осаде. Таково жилище господина (dominio, donjon). Вокруг него, кроме рва, устраивают вал, или живую изгородь, или грубый палисад, отсюда в названия всех этих замков: «La Haye, Le Plessis, La Motte» и т.  д. Только к XII веку рыцарские замки стали сложнее. Дерево всюду заменяется камнем. Четырехугольная деревянная башня (donjon) превращается в каменную самых разнообразных форм. Палисад остался, но сзади него вырастают стройные стены с зубцами, бойницами, окружной дорожкой и башнями.
.
Официальная верхняя одежда, которую носил и рыцарь и его жена, — это мантия (mantel) без рукавов, из шелковых тканей с горностаевой опушкой. Мантия на правом плече скреплялась пряжкой, и сам рыцарь легко поддерживал ее рукой на высоте груди. Отсюда списаны и классические мантии. Голову рыцарь прикрывал шапочкой.
.
Чем наполнял он весь свой день, когда не было войны?
.
Он посещал турниры в округе, хотя бы расходы на вооружение и пути поглощали половину его доходов; охотился в лесах или по болотам; ловил рыбу в прудах и в быстро бегущих ручьях, или просто предпринимал бесконечные прогулки по полям.
.
Он открывал свои двери для всевозможных менестрелей принимал и угощал гостей, упражнялся на рапирах или давал другим уроки фехтования, играл в шахматы, перемежая их трик-траком и игрою в кости, долго и много ел, производил суд над зависимыми вилланами, хлопотал по хозяйству, надзирал за челядью. У каждого сеньора был свой «двор», хотя бы его башня и была из дерева.
.
От средних веков дошло много поучений, как держать себя рыцарю в обществе, в особенности за столом.2 Не следует съедать хлеб, прежде чем успеют подать первое блюдо. Пальцы надо держать в чистоте и коротко стричь ногти, потому что мясо приходится брать руками с общего блюда. Во время еды не чесать себе руками ни шеи, ни ушей, и не ковырять в носу. Не макать в общую чашу кусков хлеба, которые обкусываешь, не бросать за свою спину обглоданных костей, не распускать за столом пояса и т. п. Roman de la Rose дает советы и дамам: хозяйка, должна заботиться по хозяйству так, чтобы это было всеми замечено; опаздывать нарочно к столу, садиться последней. Дамы не должны совать в чашу пальцы до самых суставов; они могут брать куски только кончиками пальцев, пить маленькими глотками, не обливаться питьем и перед кубком обтирать жир с губ.
.
2 Reineri Phagitacetus sive de faceutia comedendi; Contenance de la table; Altdeutsche Tischzuchten и т. д.
Вот в зале где идет пир, уже темнеет, и появляются мальчики с факелами в руках: употребление восковых и сальных свечей началось только с конца средних веков.
.
Старинные хроники приписывают турниры изобретению Жофруа де-Прельи, умершего в 1066 году, но Дюканж доказывал, что турниры существовали и раньше. Одно можно сказать с достоверностью: они зародились во Франции и оттуда проникли в Германию и Англию: недаром назывались они «галльскими схватками» (conflicti gallici у Матвея Парижского). Гильом де-Ньюберри (умер 1208 г.) рассказывает, будто Ричард Львиное Сердце ввел турниры и в Англии, убедившись в том, что французы именно им обязаны своим военным превосходством; то же передает и Матвей Парижский под 1194 годом.
.
Турниры всегда были опасною забавою. В XIII веке убитых считали на них десятками, не говоря уже о разрубленных лицах и целых повозках раненых. Лишь впоследствии стали притуплять мечи и копья, назначенные для турнира.
.
Средневековые дамы не боялись крови и наполняли ложи и ступени на подмостках для зрителей, убранные коврами и знаменами. Только Клермонский собор, собравшийся в Оверни в 1130 году, при папе Иннокентии II, запретил турниры, потому что они «нередко стоят жизни людям». Если кто ранен на турнирах, — будто бы постановил он, — то ему не следует отказывать в исповеди и предсмертном причастии, нпо его надо лишить церковного погребения.
.
Впрочем это постановление нельзя считать достоверным, так как позднее его папа Александр III (1150—1181) и оба «великие Иннокентия» (III и IV) вплоть до 1254 года тоже боролись против турниров. Только папа Николай III в 1279 г. велел кардиналу Симону де С. Сесиль отлучить от церкви всех рыцарей, принявших участие в турнире, который французский король Филипп III разрешил по своей слабости.
.
Приглашения на турнир рассылались обыкновенно всем рыцарям на 20—30 лье в окружности.
.
Для дам и для судей турнира воздвигались наскоро ложи на подмостках из дерева. Вся местность кругом ристалища покрывалась на время турнира множеством палаток, а в самом городе, который устраивал такое празднество, над всеми окнами и над всеми дверями здание укреплялись знамена гостящих рыцарей.
.
Руководили турниром и его порядком — герольды, которые заранее объезжали местности и оповещали день праздника, а перед началом турнира они выкрикивали имена рыцарей, выезжающих на состязание. Во время битвы они ободряли сражающихся, напоминая им подвиги их предков, или взывали к дамам, чтобы те не щадили знаков любви. И вот дамы, которые уже до начала состязаний раздавали знакомым рыцарям свои шелковые рукава на знамёна, теперь, во время битвы, бросали им в поощрение на арену свои платки, перчатки, веера, мантильи.
.
Нам остается только рассмотреть теперь отношение рыцарей к женщинам своего сословия.
http://s9.uploads.ru/BWE1o.jpg
Рис. 153. Французский костюм XV века в расцвет парусного мореплавания
(Гнедич: История искусств).

101

http://s8.uploads.ru/7rWFo.jpg
Рис. 154. Английские женские моды XVI века (Гнедич: История искусств).
http://s8.uploads.ru/NybE6.jpg
Рис. 155. Дамская одежда XII века во  Франции. Со старинного изображения
(Гнедич: История искусств).
http://s9.uploads.ru/TnAfa.jpg
Рис, 156. Придворная дама французского короля Франциска I (1494 —1515 г.).

Возьмем прежде всего германское рыцарство. До крестовых походов женщина у германцев редко выдвигалась в первые ряды светского общества и никогда не становилась средоточием умственной или политической жизни. Она всегда стояла в зависимости от какого-либо мужчины: ребенок в доме отца, жена в замке рыцаря. С ней часто обходились жестоко, грубо, но не распутно, ей могли наносить побои, но не бесчестие.
.
Мужчина завоевывает женщину подвигами, а женщина любит мужа за его доблесть и ценах его за привязанность. «Minne» — как в средние века называлась у германцев любовь — длится у нее по гроб, следует даже в могилу. Недаром выработался погребальный обряд, где женщина, пережившая любимого человека, следовала за ним на костер, пожиравший покойника с его конем, оружием и ладьей. Но отношение к женщине перерождается в XII—XIII веках, под влиянием крестовых походов и поклонения Мадонне. Вместо грубых воинов появляются утонченные придворные рыцари. Женщины перестают скромно удаляться в семейную жизнь и выдвигаются на первое место в обществе. Они начинают даже повелевать мужчинами, изнывающими в преклонении перед ними. Походы на Восток, в Византию и в Иерусалим впервые раскрыли феодальному рыцарству глаза на весь необъятный мир. Дикой и узкой должна была сразу представиться феодалу вся его прежняя уединенная жизнь в мрачном замке. Под южный небом, среди благословенной природы, где на ряду с опасностями рыцарство находило и небывалую по богатству добычу, впервые запала в его душу страсть к утонченному удовлетворению как всех своих пяти низших чувств, так и самых высоких потребностей ума и сердца.
.
Искание идеалов в соединении с потребностью наслаждаться действительностью и культ Мадонны в молодой женщине составляют особенность рыцарского духа XIII века.
.
Феодальное рыцарство, сомкнувшись в крестовых походах, перестает сидеть по своим замкам и жмется к дворам тех сюзеренов, которые раньше других были охвачены новым духом. Так возникли впервые общественные центры, где стали царить женщины.
.
Рыцарь был по-прежнему обязан здесь служить всем женщинам, как существам физически слабым, но одной он посвящает себя по преимуществу, как воплощению идеала. Как женщина преклоняется теперь перед доблестью героя, так и рыцарь перед красотой своей дамы сердца. Провансальские трубадуры выработали целую систему культа женщины и различали в нем несколько ступеней. На первой стоит робкий рыцарь, который носит уже в сердце тайную любовь, но не смеет еще открыться возлюбленной. Если ободряемый своей дамой, он решается на признание, то он подымается уже на вторую ступень и становится «молящим». Если дама допускает его к открытому служению себе, рыцарь превращается в «услышанного» и т. д.
.
Допущению к культу дамы предшествовало более или менее продолжительное испытание в доблести и верности. Выдержав искус, рыцарь становился вассалом своей дамы. Как при заключении вассальной зависимости, так и здесь он преклонял колено, влагал свои руки в руки «сюзерена», а сюзерен давал ему поцелуй и кольцо, как символ соединения душ. Отныне рыцарь начинал носить цвета дамы и герб, который она дала ему. Гербом бывало ее кольцо, пояс, вуаль или рукав. Рыцарь укреплял дар любви на щите или копье, и чем больше рубило этот символ в битве, тем сильнее радовалась дама. Иногда дамы требовали от своих рыцарей какого-либо чрезвычайного доказательства любви и послушания, чаще всего участия в крестовом походе. Избалованные всеобщим культом дамы не всегда соблюдали границы уважения, которое должна была бы внушать им доблесть их поклонников. Они привыкли играть чувством, которое относилось собственно даже не к ним, а к идеалу.
.
Тангейзер, лирик XIII века, смеется над этим женским высокомерием:
.
«То я должен принести красавице саламандру, то заставить Рону течь к Нюренбергу, а Дунай перебросить через Рейн. Едва скажу я «да», как она говорит уже «нет»... Одна надежда осталась еще у меня: если гора по моему приказанию растает, как снег, то она ответит мне любовью. Какое-то дерево стоит где-то далеко в Индии. Если я принесу его ей, тогда она исполнит мое желание ... О горе, горе  мне! Я буду ей отныне ненавистен, если не достану сейчас же ковчег, откуда Ной выпускал своих голубей!».
В книге «Frauenbuch und Frauendienst» немецкий рыцарь — поэт XIII века Ульрих Фон-Лихтенштейн — воспел причуды своей дамы.
.
Еще будучи экюйэ, избирает он себе даму сердца и с восторгом пьет воду, в которой она мылась. С годами растет его безумие. Он отрезает себе слишком широкую верхнюю губу, потому что этого требует дама. Ульрих уколол палец, но дама находит, что эта рана пустяк. Тогда Лихтенштейн отрубает весь палец и посылает его ей в богатой коробочке, но дама водит теперь в этом только верх безрассудства.
.
А между тем у Ульриха Фон-Лихтенштейна в замке есть жена, к которой он сердечно привязан, но для отвлеченного культа в духе времени он избрал другую женщину.
.
Размышляя об этих отношениях западно-европейских рыцарей к женщинам их круга, нельзя не придти к предположению, что они являются результатом крестовых походов. Для рыцарей, проживших годы на чужбине, не видя ни одной женщины своего круга, а только чуждых и по расе и по языку сириянок, приезд к ним женщины, с которой они могли разговаривать на родном языке, должен был казаться чем-то в роде появления ангела, спустившегося с неба, за одну улыбку которого они готовы были вступать в смертельный бой друг с другом. Только этим и возможно объяснить возникновение такого дикого по внешности обычая, как турниры в честь дам.
.
Расцвет феодального рыцарства был только в XII веке. В XIII веке начинается уже переутонченность.
.
Благодаря развитою производства писчей бумаги и размножению профессиональных переписчиков — каллиграфов, которых легко читать, развивается и прозаическая рукописная литература, хотя и отличающаяся от современной нам как одногодичный росток от столетнего дерева.
.
Рыцари романов «Круглого стола» (о короле Артуре и его 12 палладинах, о волшебнике Мерлине, о Тристане и Изольде и т. д.) не имеют ничего общего со старым рыцарством, как его рисует французский эпос. Школа Кретьена де-Труа (Chretien de Troyes), трувера конца XII века, черпала сюжеты из кельтических преданий Бретани и Уэльса и внесла дух крестовых походов в рыцарскую поэзию, которая раньше была представлена германско-христианскими chansons de geste. А романы Круглого стола (Les Romans de la Table Ronde), изображающие рыцарство XIII века кельтического происхождения, всегда дают почти одни и те же темы в таком роде:
.
Среди красивых пейзажей, оживляемых птицами и цветами, гордо едет молодой рыцарь в поисках чего-то неизвестного и переживает много приключений, в большинстве случаев похожих друг на друга. Он встречает наглые вызовы, завязывает дуэли, входит в заколдованные замки, начинает тонкие любовные похождения, получает таинственные талисманы. Чудесное перемешивается с естественным, волшебники чередуются со святыми, феи с ангелами, и все это рассказывается отшлифованным и обработанным в совершенстве языком.
.
Эта утонченная поэзия существовала уже и в XII веке на ряду с шансон де жест, но с XIII века она взяла верх в литературе, а в XIV веке рыцари Круглого стола, в лице Валуа, сели па трон Франции.
.
С этого захвата ими центральной власти начинается национализация прежнего международного рыцарства.
.
Столетняя война между Францией и Англией в XIV веке вносит идею «национальной чести» в среду рыцарства обеих враждебных стран, которое раньше составляло общечеловеческий орден. Новая идея национального соперничества в рыцарской доблести оживляет в своеобразных формах характеристические стороны этого учреждения, его воинское мужество, верность сюзерену, любовь к родине и сознание своих обязанностей по отношению к низшим классам, принадлежащим к тому же племени.
.
А вычурный культ женщин входит в разумные рамки и удерживается ровно настолько, чтобы сообщить мягкость, гуманность и долю поэзии общественным отношениям между людьми.
.
Хроникер XIV века Фруассар в своих хрониках, посвященных преимущественно истории Столетней войны, прославлял современное ему французское и английское рыцарство, подобно тому как chansons de geste воспевали феодальное рыцарство XI—XII веков, и как миннезингеры и все труверы в легендах о короле Артуре и о рыцарях Круглого стола прославляли утонченное придворное рыцарство XIII века.
.
«Я родился на свет заодно с подвигами и приключениями»,— пишет Фруассар и вспоминает слова, сказанные ему лично одним рыцарем той эпохи, графом Гастоном де-Фуа по поводу его хроник:
«В течение последних пятидесяти лет совершено более военных подвигов и чудес в мире, чем в предшествовавшие триста лет».
Подвиги рыцарей за первые годы Столетней войны были еще у всех в памяти, когда Фруассар задумывал свой труд. Сталкиваясь с англичанами и французами, участвовавшими в битвах, он черпал свою хронику прямо из устных рассказов. Во время своего путешествия на юг в Беарн к графу Гастону де-Фуа, Фруассар недалеко от Анжера встречается с рыцарем Гильомом Д'Ансень.
.
— «Видите вы там эту башню ? — говорит ему французский рыцарь. — Это замок Рильи, который англичане и гасконцы укрепили однажды, чтобы отягощать поборами всю область Луары. Видите вы также вон эту маленькую речку и лес, который оттеняет ее? Мы перешли ее в брод, притаились под этими ветвистыми деревьями, чтобы перехватить их, когда они должны были ехать к Сомюру. На этой самой лужайке, где пасутся наши лошади и где мы с таким удовольствием спокойно беседуем теперь на свободе, напали мы тогда на грабителей. Их было девятьсот человек, а у нас насчитывалось до пятисот копий. Мессир Жан де-Бейль развернул свое знамя, под которым в этот день угодно было сразиться и Бертрану дю-Геклэну, на ряду с Морисом де-Трезгиди (Trèseguidi), Жоффруа де-Кермелем и другими доблестными бретонскими рыцарями, которые шли всюду за его шпорами. Схватка была кровавая и жестокая, но три сотни наших врагов остались распростертыми вот на этом самом месте, где мы разговариваем. С тех пор не было больше в этой стране ни англичан, ни гасконцев».
От Памье до Ортеза (Orthez) Фруассар ехал десять дней с рыцарем Эспеном де-Лион (Espaing de Lion). Рыцарь показывал хроникеру самые знаменитые замки, и все время, пока они ехали лугами вдоль Гаронны, не переставал рассказывать кровавые приключения, свидетелями которых были эти места.
.
Он говорил ему лро граФа Гастопа де-Фуа, к которому они оба ехали в Ортез, что у него в сокровищнице хранятся три миллиона флоринов и что каждый год он раздает шестьдесят тысяч «чужестранцам, рыцарям и экюйэ, которые идут и едут через его землю, герольдам и менестрелям и всем, кто обращается к нему. Никто не расстается с ним без подарка.
.
ГраФ де-Фуа задержал Фруассара у себя в замке на 12 недель слишком, и среди пестрой толпы рыцарей и экюйэ в Ортезе Фруассар мог расспросами пополнить рассказы Эспена де-Лион.
.
Утро в Ортезе уходило тогда на охоты в равнинах и по горам, а вечер посвящался пирам, чтению стихов и песням менестрелей. Примеры рыцарских добродетелей подавали Фруассару сами короли. Так Эдуард III, рыцарственный король Англии, идет за море инкогнито под знаменем Готье де-Мони и избирает себе противником Эсташа де-Рибемон (Eustache de Ribemont), потому что тот был рыцарем сильным и смелым. Эсташ дважды повержен королем на колена и дважды подымался и возобновлял бой.
.
— Рыцарь, я сдаюсь вам пленником! — кричит, наконец, сир де-Рибемон своему противнику, которого он еще (будто бы) не знает.
.
И он узнает, что это был сам король только тогда, когда ему приносят в дар от Эдуарда III новое платье и приглашают на ужин в замок Калэ. Король хочет, чтобы его собственный сын, принц Валлийский, служил побежденному им рыцарю за столом и по окончании ужина говорит:
.
— Сир Эсташ! Я дарю вам эту нитку жемчуга, как лучшему бойцу сегодняшнего дня, и прошу носить ее из любви ко мне. Я хорошо .знаю, что вы веселый влюбчивый рыцарь, охотно вращающиеся в обществе дам и девиц. Так говорите же всюду, куда ни пойдете, что я подарил вам этот жемчуг.
.
А вот другой рассказ о рыцарской вежливости.
.
Однажды во время осады города Рен (Rennes) англичанами, осажденный Французский рыцарь Оливье де-Монни (Monny) переплыл в полном вооружении крепостной ров, чтобы только отнять у находившегося там английского рыцаря шесть захваченных им куропаток, сбитых его ястребом, и поднести их дамам осажденного города. Он берет куропаток вместе с английским рыцарем в плен, но сам ранен во время подвига. Он вернул пленнику свободу, но зато попросил у него позволения остаться в лагере осаждающих, чтобы излечиться от своих ран. В лагере его радушно принял герцог Ланкастерский и после выздоровления осыпал на прощанье богатыми подарками:
.
— Монни, передайте, пожалуйста, мой привет вашим дамам и девицам, — сказал герцог. — Скажите, что мы часто от души желали им куропаток.
.
Дамы города Ренн — говорит автор — много смеялись приключению Оливье де-Монни, но всего более смеялся его кузен, знаменитый коннетабль Бертран дю-Геклен.
* * *
Изобретение пороха в половине XIV века 3 и Столетняя война, сильно истребившая рыцарей Франции и Англии, в конце концов дала перевес новым общественным началам. Они повели к усилению королевской власти и к основанию постоянного войска, вооруженного огнестрельным оружием.
.
3 Впервые пушки употребили англичане в битве с французами при Кресси 26 августа 1346 года.
Но, несмотря на торжество огнестрельного оружия в отдельных войнах, первоначальный идеал рыцарства воскресал иногда и в XVI веке, например, в Байарде, рыцаре без страха и упрека, но, как учреждение, рыцарство уже умерло. Однако рыцарский дух не погиб с этим учреждением: из замкнутого круга орденов и феодальной знати он перешел сначала ко всему знатному сословию Западной Европы. Путем пожалования за выслугу или за деньги рыцарский идеал вместе с его достоинством стал распространяться под именем дворянской или военной чести и на группы горожан.
.
«Когда в конце прошлого (т. е. XVIII) века привилегии знати начали, наконец, терять свое значение, и высшие слои войска и общества пополнялись уже выходцами аз непривилегированных классов, остатки рыцарского духа стали общим достоянием образованной части населения независимо от сословности и смешались с понятиями светскости, общественной порядочности, чести джентльмена. Рыцарский кодекс с его требованиями вежливости, верности слову, внимания к слабым, уважения в женщинам, щедрости, покровительства правде — до сих пор исполняет свое исконное значение и сдерживает именем; условной общественной «чести» грубые или малодушные натуры, мало развитые или недостаточно еще установившиеся для того, чтобы без всякого давления со стороны общественного мнения добровольно следовать в своих поступках внутреннему безусловному нравственному закону».
Так заканчивает Евгении Щепкин свою характеристику рыцарства, но он все же мало освещает ту роль, которую играло это учреждение в развитии интеллектуальной стороны западноевропейской жизни.
.
Длинные обеды совместно с дамами вызывали многочисленные рассказы собравшихся о всевозможных удивительных или смешных приключениях и наполняли воображение молодежи, побуждая ее к самостоятельному творчеству.
.
Благодаря им появились первые романы, и вместе с тем возникли и сатиры на хвастовство слишком развязных в своих, рассказах рыцарей.
.
Уже в XIII веке появилась шуточная поэма «Одижье» (Audigier), издевающаяся над рыцарскими обрядами. Вот как братья посвящают в ней Одижье в рыцари: его возводят на кучу навоза, на голову надевают стальное шлем, который года три. пролежал в закладе за динарий, ему дают лошадь с толстой головой, у которой шея воронкой, а спина остра, как рыбья кость; она делает три шага, а на четвертом уже останавливается.
.
— Какой борзой конь! — со страхом восклицает Одижье. — О, господи! Спаси мою голову! Сохрани ее для смертного боя! И т. д.
.
А затем появляется и знаменитый Дон-Кихот...
.
Такова, читатель, была почва, благодарная для возникновения романа, повести, комедии, трагедии, нравоучительной истории, поэзии, живописи, скульптуры, архитектуры и мистической философии в конце средних веков. И мы видим, что на этой почве действительно могло вырасти все, что мы напрасно относим к древней классической культуре.
.
А пересадить эти тепличные цветы на почву древней пастушеской Аркадии, это все равно, что развести фруктовый сад на песке.

102

ГЛАВА IV.
ОСВЯЩЕННЫЕ ЦЕРКОВЬЮ РЫЦАРСКИЕ ОРДЕНА И ИХ РОЛЬ В КУЛЬТУРНОМ РАЗВИТИИ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ.

.

Оригинальный предмет для исторического исследования в эпоху крестовых походов представляют собою возникшие тогда: рыцарские ордена, освященные католической церковью и имевшие своею первоначальной целью вооруженную борьбу с иноверческими государствами и защиту в них своих единоверцев.
.
Беру прежде всего фактическую часть, заимствуя ее почти, целиком из другой прекрасной монографии Евгения Щепкина «Иерусалимское королевство».1
.
1 Евгений Щепкин: Иерусалимское королевство («Книга для чтения, но истории средних веков», под ред. проф. П. Г. Виноградова, 1903).
«Идея крестовых походов, — говорит этот автор. — всего цельнее воплотилась и долее всего держалась в рыцарских орденах. Жертвуя собой и своими деньгами ради борьбы с неверующими, эти ордена заняли исключительное положение и на Востоке и на Западе. Сосредоточивши в своих руках крупные поземельные пожертвования щедрых благотворителей, они па ряду с итальянскими купцами стали посредниками между двумя культурами — Европы: и Азии. Но мировая известность и политическое могущество отвлекли их от первоначальных скромных целей».
Вернее всех других своим первоначальным задачам оставался орден иоаннитов: он продолжал развивать свою благотворительную деятельность в обоих направлениях и в Палестине, и на Родосе, и даже на Мальте, постепенно суживаясь и замирая. По противоположному пути пошел орден тамплиеров. Опираясь на поземельную собственность и на исключительные привилегии, дарованные ему церковью, он развился в независимую политическую силу, на которую с опасением и завистью стали глядеть и светские власти и католическое духовенство.
.
Колыбелью ордена иоаннитов был странноприимный дом (госпис), основанный частным жертвователем в Иерусалиме.
.
Незадолго до начала крестовых походов богатый горожанин Амальфи Панталеон Мауро основал в Антиохии приют для купцов и паломников. Затем, получив в дар от калифа участок земли в христианском квартале Эль-Кудса-Иерусалима, он основал и здесь монастырь Santa Maria Latina, который должен был служить убежищем для купцов из Мальфи, ведших в XI веке левантскую торговлю. Рядом возник позднее и женский монастырь Santa Maria Maddalena с приютом для паломниц. Оба учреждения в Эль-Кудсе распространяли свою благотворительность на всех католиков, но она далеко не могла удовлетворять нуждающихся в помощи с тех пор, как после завоевания Палестины в 1099 году усилился туда прилив паломников. Тогда девять знатных юношей с Гаргардом во главе соединились в «общину св. Иоанна Милостивого», которого заместил впоследствии «Иоанн Креститель», и поселились в госпитале недалеко от монастериона Панталеона Мауро. Слухи об их самоотверженной деятельности проникли на Запад, и пожертвования оттуда стали сыпаться на них. А в южной Франции они получили в дар земли еще в начале XII столетия.
.
Благодаря тому, что паломничество в Палестину не было безопасно, эта община должна была расширить круг своих забот и стала с оружием в руках охранять пилигримов на пути от береговых пристаней к Эль-Кудсу, считаемому ими за евангельский Иерусалим. Отсюда вырос мало-по-малу обет всех рыцарей Госпиталя: «биться против сирийских исламитов». Так сложился целый духовно-рыцарский орден, первым магистром которого стал преемник Гергарда — Раймунд дю-Пюи. При нем дан был и устав ордену, но подлинник этой хартии с папским утверждением погиб при падении Акконы в 1291 году, и потому в 1300 году Бонифацио VIII пришлось возобновить утраченный документ.
.
Раймунд, «бедный раб Христа и хранитель Госпиталя в Иерусалиме», требует, по этому уставу, обета праведности, послушания и отречения от собственности у всех, кто хочет вступить в этот орден. Они должны довольствоваться водой и хлебом и ходить в самой простой одежде, так как их господа — нищие, которым они должны служить, — терпят от нужды и наготы, а рабу не подобает роскошествовать, когда бедствует его господин. Но вся эта благотворительность ограничивалась лишь христианами. По правилам Раймунда дю-Пюи, больной, нуждавшийся в помощи госпиталя, должен был сначала исповедаться перед духовником ордена и приобщиться: только тогда ему отводили койку и снабжали всем нужным, как своего «господина».
.
В 1181 году при госпитале иоаннитов было уже четыре ученых врача, чтобы определять болезни и делать братьям ордена указания относительно приготовления лекарств. Каждая «провинция ордена» должна была доставлять в госпиталь те произведения, которыми она особенно славилась, например, приор владений ордена во Франции посылал ежегодно в Эль-Кудс-Иерусалим 101 кусок зеленого сукна на одеяла больным; приоры Пизы и Венеции доставляла крашеные бумажные ткани, а бальи Тивериады — сахар. Всю черную работу по уходу за больными несли не сами рыцари, а причисленные к ордену — «служащие братья». Иоанн Вюрцбургский слышал от этой братии, что число призреваемых в госпитале больных доходило до 2 000 человек. Кроме того, госпиталь раздавал милостыню, как беднякам по домам, так и нищим, ходившим от дверей в дверям. Кроме того, иоанниты поддерживали своей помощью еще многих людей, живших в укреплениях и защищавших христиан от исламитских кочевников.
.
Само собою понятно, что с течением времени вся эта благотворительная деятельность стала падать исключительно на служащую братию, а сами рыцари превратились в привилегированный класс и чуждались обязанностей, противных, как им казалось, рыцарской чести. Когда к обязанностям рыцаря госпиталя прибавилась военная охрана паломников и борьба с неверующими, тогда военное начало взяло в ордене верх, а религиозное отодвинулось на задний план. Обязанность предварительного пострижения превратилась в формальность, и молодая знать легко становилась иоаннитами, в особенности, если выражала желание плыть за море на Восток для борьбы с неверными.
.
Усиление военного начала отразилось и на одежде рыцарей. Только белый крест на груди, установленный еще правилами Раймунда дю-Пюи, остался отличительным признаком иоаннитов. Он сохранялся позднее и на красном кафтане и на черном плаще, которые рыцари надевали перед битвой. Теперь могущество иоаннигов покоилось не столько на самих рыцарях, сколько на группах лиц, стоявших под охраной ордена. Это были так называемые «допаты» и «собратья» (confratres). Донаты приносили ордену присягу на верность, не бросая мирской жизни. Под именем «собратьев» к ордену примыкали государи и высшая знать, жертвуя ему при этом часть своих земель или доходов, и в такое же отношение к иоаинитам могли становиться и женщины.
.
К концу крестовых походов орден иоаннитов владел на Востоке обширными угодьями на всем протяжении Сирии от гор Армении и до границ Египта, с вилланами и светскими рыцарями-ленниками, домами, лавками, мельницами, хлебными печами, банями и всякими доходными статьями. Кроме общежитии рыцарей в псевдо-Иерусалиме, Акконе, Тире, Мойте Пелегрино, близ Триполиса и Антиохии, орден владел зданиями почти во всех городах Палестины, употребляя их для благотворительных целей или сдавая в наймы.
.
Система хозяйства на орденских землях была та же, как и в казалиях баронов или итальянских коммун, т. е. иоанниты раздавали земли то на ленных условиях, то в аренду, преимущественно наследственную. Наравне с феодалами, они владели и доходными статьями, и крепостными, и рабами, например, в 1160 году король Балдуин III подарил ордену 60 семейств бедуинов, а в Акконе иоанниты получали известную долю пошлин с гавани.
.
Благодаря таким доходам, орден святого Иоанна стал крупной денежной силой своего времени и ссужал большими суммами баронов Палестины. В XIII веке в его распоряжении на Западе и Востоке насчитывали 19 тысяч земельных единиц (manoirs), а одного мануара было достаточно, чтобы содержать вооруженного рыцаря. В трех местах сосредоточены были хозяйственные и боевые силы иоаннитов: вдоль египетской границы между Аскалоном и Хевроном, затем вокруг горы Фавора а Тивериадского озера на опасных пунктах восточной границы и на севере в области Триполиса и Антиохии. Во всех этих трех центрах орден воздвиг крепкие замки: таков был Кракум, или Курдский замок на севере (Castrum curdorum). Для Анамейской области, доставшейся ему здесь в 1167 году, орден получил право воины в мира и мог проводить свою собственную политику но отношению к исламатским государям. Чисто государственное верховенство ордена над этой областью выражалось и в том, что даже епископ Валенсии с 1215 года утверждался магистром ордена иоаннитов. В центре этой области па треугольном плато высокой скалы в недоступном замке Маргате с его колоссальной башней было местопребывание магистра.
.
А затем султан Келуан овладел этой твердыней. Его осадные машины по частям были подняты на высоты, а подкопы, подведенные с южной стороны, где плато соединялось с горами, разрушили ближайший бастион и грозили падением главной башне. В мае 1285 года гарнизон поспешил сдаться. Новая неудачная защита Триполиса в 1289 году подорвала веру в будущность ордена, а с утратой последних христианских владений в Сирии началось его вековое разложение.
.
Но попытка иоаннитов создать орден-государство не прошла бесследно и послужила примером для других подобных ему общин, например, для Тевтонского ордена, возникшего здесь же в Палестине.
.
«Хотя участие немецких рыцарей в завоевании Палестины и было незначительно, —говорит тот же автор,— но паломники из Германии посещали в большом числе «святые места». Один уроженец Германии, переселившийся со своей женой в псевдо-Иерусалим еще при Балдуине I, основал здесь на свои средства странноприимный дом для паломников, а рядом построил часовню. Госпиталь стал разрастаться благодаря пожертвованиям: благочестивые люди шли туда в услужение. Когда в 1197 году германские князья появились в Палестине с Конрадом Майнцским, чтобы подготовить почву для крестового похода своего императора, этот немецкий госпиталь был расширен в духовно-рыцарский орден, по образцу итальянского и французского. Немецкие рыцари должны были ухаживать за больными, как иоанниты, и сражаться с неверующими, как тамплиеры. В их уставе, утвержденном Иннокентием III, смешались статуты обоих орденов.
.
Эту же военную организацию, систему хозяйства и культурные цели немецкий орден перенес впоследствии и на берега Вислы. Местных язычников немецкие рыцари часто называли и здесь сарацинами, а имена местечек Палестины появились и вблизи Балтийского моря. До сих пор в нынешней Пруссии можно найти и Иерусалим (близ Кенигсберга) и Эммаус (близ Данцига). В войне с неверующими орден и здесь применял ту же систему, как крестоносцы в Сирии. Под защитой целого ополчения крестоносцев воздвигался прежде всего замок на высотах, господствовавших над обширною областью, намеченной для распространения христианства. Когда неверующим уже нанесли первый тяжелый удар и крестоносны разошлись по домам, в замке оставался гарнизон, чтобы путем постоянной мелкой войны принудить жителей области креститься или выселиться. После этого замок становился центром для управления. Таково было назначение Кульма, Мариенвердера, Кенигсберга: они соответствовали Маргату и Монфору в Палестине. Часть пашен обрабатывалась на средства ордена для удовлетворения его собственных потребностей, а остальные поля отдавались в аренду общинам вилланов или отдельным свободным хозяевам. Рента за пашни чаще всего уплачивалась рыцарям курами, яйцами, сырами; кроме того, крестьяне орденских земель и в Палестине и в Пруссии обязаны были помогать при постройке замков, и в случае вторжения неприятеля браться даже за оружие.
.
Тевтонский орден затем разложился, но его рыцари успели (создать Пруссию, как светское государство. Одни только тамплиеры погибли и средние века.
.
Для борьбы с сирийскими кочевниками бургундский рыцарь Гюго де-Пэн (Payns) соединился с уроженцем северной Франции Годефруа де С.-Омер; к ним примкнуло еще шесть других рыцарей, и основание для ордена тамплиеров было заложено в 1119 году. Ни устава, ни монастырского обета на первое время не было. Еще в 1123 году сам руководитель общины называется мирянином, живет в браке и имеет сына. Но вскоре Гюго де Пэн выбрал из устава св. Бенедикта несколько правил, которые делали рыцарей отныне монахами. Король Балдуин предоставил в их распоряжение дом рядом с бывшей мечетью, которая, как утверждали фантазеры, стояла на месте исчезнувшего неизвестно куда храма Соломонова. И вот, вся братия стала называться «бедным рыцарством Христа из храма Соломонова», или просто «храмовниками» (тамплиерами). Это необычайное соединение рыцарства с храмом Соломона поражало современников, и пожертвования в орден стали стекаться со всех сторон. Орден тамплиеров, в отличие от иоаннитов, уже при самом основании дал в своей среде рыцарскому началу перенес над монашеским и умел этим привлекать к себе полудиких феодалов, являвшихся на Восток без понимания цели крестовых походов и искавших прежде всего приключений. В январе 1128 года Гюго де-Пэн с пятью другими рыцарями появился в своей родине на провинциальном синоде в Труа, чтобы добиться для нового ордена освящения церковью. Здесь был выработан полный устав ордена (первоначально чуть ли не на французском языке) в форме заповедей рыцарям от имени синода.
.
На родине Гюго де-Пэна в Шампани тамплиеры впервые приобрели обширную поземельную собственность благодаря щедрости графа Тибо IV (с 1125 г.). Граф Дитрих Фландрский подарил им relief de Flandre, т. е. побор, который должен был уплачиваться храмовникам каждый раз, когда лен переходил по наследству не по прямой линии. Беренгарий III, граф Барцелоны и маркграф Прованса своими пожертвованиями укрепил положение ордена в южной Франции и за Пиренеями, где в ней нуждались для борьбы с маврами. Молодое Португальское государство, расходовавшее свои силы всецело на борьбу с неверующими, предоставило храмовникам область между Коимброй к Лепрой.
.
Совершенно как в Палестине, орден строил здесь крепости и привлекал колонистов. Христиане из всех классов населения примыкали здесь к ордену под именем «домочадцев» (familiares) и становились почти в вассальную зависимость от него. Графство Тулузское, Иль-де-Франс, Бретань, Нормандия и т. д. стали поприщем для мирных завоеваний ордена. Орден принимал новых членов в свою среду с большой разборчивостью и требовал от них непременно знатности. Для борьбы с неверующими он держал на жаловании наемных рыцарей и экюйе, служивших под началом рыцарей. Заботы по управлению имениями заставили тамплиеров допустить в орден и более низменные слои общества, но лишь на положении «служащих братьев», сервиентов, т. е. членов ордена с уменьшенными правами. Из этой «служащей братии» набиралось впоследствии и войско ордена. В силу буллы папы Александра III, все провинциальные дома ордена были подчинены «Тамплю» (рыцарскому дому) в Эль-Кудсе (Псевдо- Иерусалиме). В глазах верующих половины XII века в ордене храмовников видели «атлетов Христа», «новых Маккавеев». Ученый друг папы Александра III, Иоанн Салисберийский, назвал их «единственными людьми, ведшими справедливые войны».
.
Все права и привилегии, дарованные ордену папами, были собраны воедино и подтверждены буллой Александра III от 1163 года, которая по первым словам называется Omne datium optimum. Для ордена она была своего рода Великой хартией вольностей. Она обособляла его почти в независимую церковь.
.
Тогдашнее духовенство с большим неудовольствием смотрело на эту привилегию, потому что тамплиеры оставались для него по преимуществу мирянами. И вот при Иннокентии III появились слухи об ереси в среде ордена, возникшие от его нежелания во всем подчиняться папе. А по учению тогдашней римской церкви, от неповиновения папе, наместнику Христа, был как бы одни шаг и до отречения от Иисуса.
.
Предлогом было то, что, не понимая богослужения на латинском языке, более развитые рыцари пользовались независимостью ордена, чтобы вопреки запрещению церкви удовлетворять свою религиозную любознательность изучением Библии в переводах на свой язык. Во время следствия над тамплиерами в Провансе в 1308 году в главном доме рыцарей в Арле найдена была книжка с толкованиями на Библию («Liber interpretationibus super libris Bibliae»). А среди рукописей Парижской национальной библиотеки есть и теперь пергамент из 248 листов, исписанный в два столбца на французском языке, который считается за книгу тамплиеров. По содержанию — это переложение пяти книг Моисея, книги Иисуса Навина. книг Судей, Царей и Маккавеев, Товви в Юдифи. Книге Судей предпослан пролог в французских стихах, объясняющий повод и цель автора работы. Перевод книги Судей сделан по поручению «магистра Рихарда» и «брата Оттона», членов «достопочтенного Общества», «Святого Братства». Так как автор превозносит затем орден Рихарда и Оттона за его готовность жертвовать жизнью для защиты веры, называет его избранным рыцарством Господа, крест которого он носит на себе, а милосердие и смирение считает главными добродетелями этого ордена, то речь одет здесь, как думают, о французских тамплиерах.
.
На полях этой Библии попадаются толкования, а к книгам Моисея и Иисуса Навина приложены введения. Хотя в них и нет прямо еретических учений, но истолкование библейских событий поражает свободным, рассудочным отношением к букве закона. Толкователь, например, настаивает на том, что бог создал весь мир, видимый и невидимый, сразу, а если книга Бытия и говорит о днях творения, то тут надо понимать только постепенное размещение существ и приведение в порядок того, что уже было создано сразу. И самый перевод Библии для рыцарей, и эти толкования шли в разрез с общим духом католической церкви XIII века.
.
Такова бесспорная история ордена тамплиеров, а затем начинается и спорный период, ознаменовавшийся его борьбой с инквизицией, которая, конечно, как тайное учреждение, не только погубила его, но и имела полную «возможность» оклеветать его.
.
Могущество ордена шло в разрез с идеей монархической власти, которую проводили французские короли и их легисты, и от его уничтожения Филипп IV мог ждать только выгоды. Но не король создал повод для гибели храмовников: он явился сам собой.
.
Южная Франция была уже раньше театром бесконечных процессов против вольнодумцев. Инквизиция приобрела себе там навык на низших и средних классах общества и как бы право требовать жертв более высокопоставленных. К храмовникам она могла применить те же возмутительные формы уголовного процесса, которые казались ее жестокому времена дозволительными и против вольнодумцев вообще. Процессы вели тогда инквизиторы (следственные судьи inquisitores haereticae porivitatis), непосредственно назначавшиеся папами. Во Франции их было несколько, но с Иннокентием IV приор парижских монахов ордена предикантов (доминиканцев) был обыкновенно главой учреждения. Положение инквизиции было еще более привилегированным, чем ордена храмовников. Не даром косились на инквизиторов и епископы. Но новая сила — государственная власть французских королей — охотно поддерживала инквизицию своей вооруженной рукой. Для того чтобы начать процесс, инквизиторы могли не дожидаться прямого доноса, достаточно было, если о ком-либо шла худая молва (diffamatio).
.
Тогда инквизитор «инструировал» процесс, т, е. приступал к допросу заподозренного лица, которое привлекалось к следствию как бы на правах свидетеля, и предъявлял пункты обвинения. А в действительности уже на этой ступени процесса сознание «свидетеля» вынуждалось сплошь и рядом пытками. В случае сознания «свидетеля», церковь давала ему отпущение греха и принимала опять в, свое лоно, но это ничего не значило. По инструкции, инквизиторам был предоставлен произвол выбирать и вносить в протокол только те из показаний обвиняемого, которые казались им наиболее правдоподобными, короче говора, только то, что подтверждало его вину. И вот, начиналась вторая ступень процесса. Отпущенного «свидетеля» объявляли «обвиняемым» и вновь привлекали на суд. Ему прочитывался (обыкновенно на народном языке) протокол с его показаниями. Если обвиняемый отказывался от них, то это считалось отпадением в прежнее вольнодумство и влекло за собой сожжение или другую кару по приговору суда; поэтому жертвы инквизиторов еще в качестве свидетелей клятвенно скрепляли такой протокол. В протоколах делалась даже приписка, что все изложенные показания обвиняемый признал добровольными, не вынужденными ни угрозами, ни пытками, ни подкупом.
.
Степень наказания тоже была предоставлена инквизитору на произвол. Государство помогало инквизиции на всех ступенях процесса, потому что вознаграждалось за это имуществом, конфискованным у обвиняемого.
http://s9.uploads.ru/RsoKr.jpg
Рис. 157. Инквизиция приказывает Галилею отречься от учения об обращении Земли вокруг Солнца под угрозой сожжения на костре живым.
.
«Когда ко мне проводят в первый раз еретика для допроса,— говорит автор одного «рхководства» к обличению еретиков,2— он принимает доверчивый и откровенный вид человека, убежденого в своей невинности. Я спрашиваю его, для чего он приведен ко мне? Он отвечает, с вежливою улыбкою:
— Я был бы очень рад узнать это от вас.
Инквизитор. Вы обвиняетесь в ереси, в том, что вы веруете и учите иначе, чем верует сватая церковь.
Допрашиваемый (поднимает глаза к небу, с видом глубочайшей веры). Господи, ты знаешь, что я невинен в этом, и что я никогда не верил иначе, чем должны верить истинные христиане.
Инк. Вы называете вашу веру христианской, потому что нашу вы считаете ложной и еретической. Но я спрашиваю, считали: ли вы когда-нибудь истинной иню веру, чем та, которую признает истинной римская церковь?
Доп. Я считаю истинной верой ту, которой держится римская церковь, и которую вы нам проповедывали.
Инк. Может быть, из вашей секты кто-нибудь есть в Риме, кого вы и называете «римской церковью». Я, когда проповедывал, высказал некоторые мнения, общие нам обоим, например, что существует бог, а вы поэтому верите кое-чему из того, что я проповедывал. Тем не менее вы можете быть еретиком, потому что не веруете во многое другое, во что нужно веровать.
Доп. Я верую во все, во что должен воровать христианин.
Инк. Знаю я ваши уловки. То, во что веруют члены вашей секты, по вашему и есть христианская вера. Но мы теряем время в этом препирательстве. Скажите просто, веруете ли вы в Бога-Отца, Сына и Святого Духа?
Доп. Верую.
Инк. Веруете ли вы во Христа, рожденного от Девы, страдавшего, воскресшего и вознесшегося на небо?
Доп. (живо). Верую.
Инк. Веруете ли, что хлеб и вино в причастии, совершаемом священником, превращаются в истинное тело и кровь Христовы?
Доп. Да разве я не должен в это веровать?
Инк. Я вас не спрашиваю, должны ли веровать, а веруете ли?
Доп. Я верю всему, чему приказываете верить вы и другие добрые учителя.
Инк. Эти добрые учителя — проповедники вашей секты. Веруете ли вы в то же, во что и я? Да или нет?
Доп. Охотно, если то, чему вы учите, хорошо для меня.
Инк. Для вас хорошо, если я учу тому же, чему и ваши проповедники... Скажите тогда, веруете ли вы, что тело Господа Иисуса Христа находится на алтаре?
Доп. (быстро). Верую.
Инк. Вы знаете, что там есть что-то и что все на свете принадлежит Господу. Я спрашиваю, находится ли там тело Господа нашего, рожденного от Девы, распятого, воскресшего и т. д.
Доп. А вы разве в это не веруете?
Инк. Я верую вполне.
Доп. Я также верую.
Инк. Вы веруете в то, что я этому верю, но я спрашиваю не об этом, а о том, вернете ли сами вы?
Доп. Если вы хотите перетолковывать все мои простые и ясные слова навыворот, то я уже не знаю, что мне и говорить. Я простой и невежественный человек. Прошу не ловить меня на словах.
Инк. Если вы простой человек, отвечайте просто, без уверток.
Доп. Охотно.
Инк. Хотите ли вы поклясться, что вы никогда не слышали ничего противного той вере, которую мы считаем истинною?
Доп. (побледнев). Если я должен поклясться, то охотно сделаю это.
Инк. Я вас не спрашиваю, должны ли бы, а хотите ли вы?
Доп. Если вы приказываете мне поклясться, я готов.
Инк. Я не должен вас принуждать, потому что клятва тогда не будет иметь силы, и грех клятвопреступления падет на меня, но если вы хотите поклясться, я выслушаю вас.
Тогда, дрожа и запинаясь, как будто он не может припомнить формулу присяги, допрашиваемый произносит ее так, чтобы ее можно было отнести не к нему, а к другому. Или же он придает клятве форму молитвы, например:
«Господи, помоги мне, чтобы я не был еретиком» и т. п.
А когда его переспрашивают, он удивляется:
—Разве вы не слышали, как я присягнул?
Или же старается разжалобить инквизитора, говоря так:
— Я охотно покаюсь, если я в чем-нибудь согрешил, только помогите мне освободиться от позорного обвинения, которое взвели на меня без всякой вины с моей стороны.
«Но дельный инквизитор не должен поддаваться на такие уловки, а неутомимо продолжать допрос пока не заставит людей признаться в их заблуждениях или публично отречься от ереси, чтобы, если они впоследствии окажутся присягавшими ложно, он мог без дальнейшего разбирательства передать их в светские руки. Если кго-нибудь соглашается присягнуть, что он не еретик, я говорю ему:
— Если вы хотите поклясться для того, чтобы избежать костра, то знайте, что одной клятвы для меня недостаточно, ни десяти, ни сотни, ни тысячи, потому что вам ваши учителя разрешают наперед известное число клятвопреступлений по необходимости. Вы должны будете присягнуть бесчисленное количество раз. Сверх того, если против вас будет хотя одно свидетельство, все ваши клятвы не спасут вас от сожжения. Вы только запятнаете свою совесть, но не избежите смерти. А если вы просто признаетесь в своем заблуждении, вас простят».
«В таком затруднительном положении, —прибавляет автор,— некоторые признавались в своей вине».
2 Цитирую по статье М.Н.Покровского «Средневековые ереси и инквизиция», а автор в свою очередь, повидимому, взял это из книги H. C. Lea: History of the inquisition. 1888. (Книга для чтения по истории средних веков, под ред. П. Г. Виноградова. 1903).
http://s9.uploads.ru/eRsOS.jpg
Рис. 158. Сожжение христианских вольнодумцев инквизицией.
С картины Алонзо Берругвете (1480—1561 г.).
.

Вот каково было учреждение, которое устами инквизитора Франции Гильома Имбера (Imbert) потребовало у Филиппа IV следствия над храмовниками. Удар был хорошо подготовлен и удался: в ночь с 12 на 13 октября были одновременно арестованы все храмовники в тогдашней Франции, а на их имущество наложен секвестр. Была произведена и пародия гласности. Через два дня (14 октября) в зале капитула Парижской Божьей Матери были собраны каноники и магистры университета. Магистр тамплиеров, Яков Молэ, не вынеся, очевидно, пыток, признал, что отречение от Иисуса и плевание на крест были обычными обрядами ордена при посвящении нового члена и, вероятно, по совету инквизитора, лукаво обещавшего прощение, оправдывал их тем, что это было только испытание повиновения. Несколько других арестованных тамплиеров подтвердили показание своего магистра, как будто они рассчитывали такими объяснениями спасти орден и уладить дело полюбовно. Но через три дня после этого начался формальный инквизиционный процесс против них.
.
С 19 октября по 24 ноября выслушаны были показания 138 тамплиеров. Здесь были налицо представители всех разрядов ордена: среди «служащей братии» — простые пахари, пастухи, а с другой стороны — должностные лица с магистром Яковом Молэ во главе. По инструкции, «в случае надобности» должна была применяться пытка, и следы пристрастного допроса отразились на некоторых протоколах противоречиями. Почти все обвиняемые без исключения признали только два пункта обвинения, как и их магистр: отречение от Иисуса и поругание креста, а показания о поклонении идолу, о двоеверии, о признании двух начал в мире, Бога высшего и Бога преисподнего в духе катаров и богомилов и о дозволении порочной жизни встречались только изредка.
.
Папа Климент V пошел далее короля и в булле от 22 ноября 1307 года обратился ко всем государям с требованием арестовать тамплиеров в их государствах в виду данных, обнаруженных французский процессом. Тогда последовало задержание храмовников в Англии, Провансе и Неаполе. А в Аррагонии и на Кипре рыцари укрылись в свои замки и пошли на сделку лишь после долгого сопротивления.
.
Только один португальский король Денис не внял ни внушениям Филиппа IV, ни булле папы и взял сторону ордена, в полном послушании служившего ему против мавров.
.
27 июня 1308 года во Франции были представлены в к папскому допросу первые 8 или 9 храмовников; число их скоро возросло до 72 рыцарей, клириков, сервиентов. Многие тамплиеры при допросе по епархиям отказываются от своих прежних сознаний, жалуются на пытки, застращивание, жестокое обращение в тюрьмах. Другие, не отвергая прямо своих первых показаний, стараются не возвращаться к ним, а говорят только о незаконности всего парижского процесса, о заслугах, ордена, заверяют в своей верности учениям церкви вообще, хватаются за юридические формальности, чтобы ставить препятствия комиссии и сделать преследование всего ордена в совокупности невозможным. Таково было, например, и поведение самого, магистра ордена перед папской комиссией.
.
В марте 1310 года все тамплиеры, с которыми имела дело комиссия, в количестве 546 человек были сразу собраны в саду позади епископского дворца. Здесь им прочитаны были обвинительные пункты, а затем они должны были выбрать из своей среды прокураторов для ответа, по одному уполномоченному от каждых 6—10 храмовников. Епископы, давние враги ордена, воспользовались правом преследования отдельных тамплиеров в своих епархиях и вели дело с жестокостью, как бы доканчивая первый инквизиционный процесс. Особенную настойчивость обнаруживал епископ Сана (Sens). Не дожидаясь исхода общего, следствия папской комиссии, он созвал в Париже провинциальный синод и произнес смертный приговор над 54 тамплиерами 11 мая 1310 года осужденные были возведены на костры. На следующий день за ними последовало еще 4 тамплиера.
.
В Англии, где пытка была не в обычае, тамплиеры почта единогласно отвергали свою виновность; церковь не могла их осудить. На Кипре тоже не оказалось никаких следов ереси, и храмовники подверглись здесь пытке и осуждению только из политических соображений — по обвинению в заговоре против короля Генриха.
.
Таково было положение дел, когда осенью 1311 года собрался собор в Виенне. Под председательством самого Климента V здесь было налицо более сотни прелатов Франции, Италии, Германии, Англии, Шотландии, Дании, Венгрии. Избранной из среды собора комиссии были предъявлены все документы процесса тамплиеров. Собор не находил в них достаточно данных для осуждения всего ордена. Дело готово было затянуться, и потому непримиримый враг тамплиеров Филипп IV поспешил произвести давление на папу. Он писал, что вина ордена доказала, его уничтожение неизбежно; что владения храмовников папа может передать какому-либо другому из существующих орденов или нарочно для этого случая создать новый рыцарский орден.
.
Весной 1312 года король сам появился в Виенне с братьями, сыновьями, свитой и заседал рядом с папой на престоле, несколько более низком. Но папа и без того в последний период, процесса отрезал себе путь к отступлению; и, кроме того, большинство собора вместе с упорством в вопросе о тамплиерах стало обнаруживать некоторую наклонность к ограничению папского произвола. В торжественном заседании собора 3 апреля 1312 года была решена участь рыцарей. Все владения и доходи тамплиеров (за исключением Испании) передавались ордену иоаннитов.
.
Нам здесь не важно решать вопрос о том, существовал ли в ордене тамплиеров, возникшем на месте никогда не существовавшего храма Соломона в Эль-Кудсе, обычай плевать на крест и отрекаться от Иисуса (скорее всего в смысле «сына божия»),  нам важно здесь лишь отметить, что религиозные ордены имели свои особенности не только в статутах, но и в религиозных воззрениях. Религиозное единство с католическим ритуалом и католическими воззрениями было достигнуто только путем инквизиции, а до нее была значительная свобода теологических взглядов, и различные течения религиозной мысли еще не были ожесточены друг против друга.
.
И это же объясняет нам и то, почему вся научная и свободно-мыслящая литература того времени ушла в апокриф, и, притаилась под массой сочинений того времени, выданных, за измышлении давнишних «классических» мыслителей до-христианскою периода, которые имели еще право говорить все, что думали. Второй же способ высказаться состоял в выдаче своих собственных произведении за переводы с арабского языка, и таким образом, на ряду с классическим миражем, появился еще арабский мираж, практиковавшийся особенно в Испании, с отсылкой места своего сочинения на магометанский Восток, тогда как у «арабов», т. е. сирийцев, турок и персов, «на Востоке» литература и наука еще менее процветали, чем и в настоящее время. Но об этой я буду говорить подробно в следующей книге «Христа».
http://s9.uploads.ru/DbdGM.jpg
Рис. 159. Первая жертва начавшейся в XVI веке борьбы христианской церкви с современной наукой. Джордано Бруно, сожженный живым на костре 17 февраля 1600 года за учение об обращении Земли вокруг Солнца и о бесконечности миров во времени и в пространстве.

103

ГЛАВА V.
БОРЬБА МИСТИКИ И СХОЛАСТИКИ XI—XII ВЕКОВ В ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЕ.

.
Alles Verhängliche
Ist nur ein Gleichniss
Dann Unzulängliche
Hier wird's Ereigniss
.
(Все сокровенное
Есть лишь подобие,
Прежде нежданное
Ныне свершается.)
.
Goethe: Faust.

.
Каждый раз, когда мае приходилось читать различные политические и церковные истории и монографии, мне казалось, что автор демонстрирует передо мною последовательный ряд человеческих скелетов, на которых нет никакого тела, никаких мускулов и никаких нервов. Один хороший исторический роман, казалось мне, лучше знакомил меня с реальной человеческой жизнью, с ее радостями и страданиями в данную эпоху, чем целый ряд этих сухих и документальных изложении, в которых видишь только поступки людей, но не видишь их человеческой души.
.
Вот хотя бы история понтифицины Иоанны, или, вернее, Джованны, как называли ее окружающие и она сама себя. Я отметил здесь, как историк, ее трагическую смерть от родов во время торжественной религиозной процессов в Риме и указал, что это обстоятельство и могло послужить причиной запрещения женщинам занимать верховные, ответственные должности в христианской церковной и в светской монархической иерархии в Западной Европе. Но много ли эти сухие слова говорят читателю, не обладающему романтическим воображением? Рисует ли он себе, например, такую картину:
.
Вот справляется в Риме с хоругвями и знаменами торжественный религиозный праздник. Толпы народа заполняют все улицы, а из окон всех домов смотрят тысячи мужских, женских и детских глаз. Впереди всех, в священническом облачении выступает прекрасная молодая девушка — великий римский понтифекс, диво всего мира, гордость всех женщин.
.
И вдруг среди улицы, под всеми устремленными на нее взорами, она испускает раздирающий душу крик. За ним следуют новые крики, все лицо ее искажается от боли, она схватывается за свой живот, и падает на землю. К ней подбегают сопровождающие ее кардиналы. Она кричит о помощи и вслед затем, может быть через полчаса времени, под подолом ее длинного платья раздается детский крик и один из окружающих вынимает оттуда новорожденного младенца...
.
Как могла она потом решиться показаться публике вновь в торжественном первосвященническом одеянии? И как могло римское духовенство не выработать после этого известного салического закона против наследования женщинами понтификальных и королевских должностей? И как могло оно через несколько поколений не объявить и самого этого события, и даже самого существования понтифицины Джованны простым вымыслом?
.
Только в форме романа или поэмы и можно дать вполне понятную для обычного читателя картину таких трагических событий человеческой истории. Не мудрено, что роман и повесть, особенно после того как они стали реалистическими и психологическими, преобразовали всю душу читающего человечества, и сделали ее отзывчивой к радостям и страданиям даже таких людей, которые принадлежат к другим классам общества и к другим расам.
.
Наши предки, не пользовавшиеся такой литературой, были чужды всяких космополитических чувств. Чужих народов они считали поголовно своими врагами, а потому апперцепционно привыкли соединять со всяким своим представлением о них только злобность и жестокость, и смотрели на их истребление, как на похвальное дело. В этом заключается единственное объяснение тех жестокостей, которые характеризуют старинные войны.
.
Но не один роман способствует развитию в нас тех чувств. которые называются альтруистическими, или лучше бы сказать альтроцентрическими, в противовес первобытным эгоистическим или эгоцентрическим, передающимся по наследству, благодаря которым каждый младенец, будь он мальчик или девочка, прежде всего старается схватить своей рученкой все, что увидел поблизости и не отдает другим. Способствовать уничтожению этого наследственного инстинкта может и тот полуроман, который мы называем биографией выдающихся людей, вызывающих сочувствие, или выдающихся злодеев, вызывающих отвращение. По представлениям историков Эпохи Возрождения, это и была главная задача истории народов, которую они и приспособляли откровенно к такой цели, перемешивая рассказы с различными моральными поучениями. Они восхваляют одних общественных деятелей и порицают других, даже не замечая, что все их похвалы и порицания субъективны и больше характеризуют самого автора, чем тех лиц, которых он описывает по наслышке от их пристрастных друзей или пристрастных же врагов, причем психологическая апперцепция одних авторов помножается при каждой новой передаче на апперцепцию других, потому что в психике выдающихся людей чрезвычайно трудно разобраться, не будучи самому психически выше их.
.
Новый историк старается быть более объективным. Как антитезис историка-моралиста, он старается быть историком объективистом, нередко совсем исключая индивидуумов из своего изложения. Но и эта крайность мне представляется преувеличением. Ведь исторический процесс проявляется не сам по себе, а именно в эволюции человеческой личности от поколенья к поколенью и вне личности не имеет никакого реального смысла.
.
Все, что дает «общество» важно для историка человечества: или его отдельных народов лишь постольку, поскольку оно служит для удобств или неудобств обособленных друг от друга человеческих индивидуумов и для их дальнейшего разлития в следующих поколениях. Без картины их душевного состояния историческая наука аналогична не биологии, а лишь сравнительной остеологии, и в ней, кроме костей минувших поколений, мы ничего не находим на историческом кладбище.
.
Вот почему беллетристические и полу беллетристические вставки, взятые из литературы той эпохи и рисующие ее душу, совершенно необходимы во всестороннем историческом изложении. И это объясняет причину, почему я время-от-времени прибегаю здесь к ним, выписывая целые страницы из документов, или стараясь для краткости и выпуклости оттенить те или другие выдающиеся стороны прошлой жизни даже в форме лирических, или юмористических стихотворений.1
.
1 См. мою книгу «В поисках Философского камня», где я доказываю, что и алхимия — дело конца средних веков и возникла и развилась не у арабов на Востоке, а в Западной Европе.
И вот теперь, когда мне хочется возможно кратко изложить психику того интересного момента, когда обновленная Григорием Гильдебрандом христианская мистическая церковь впервые отделилась и даже вступила в борьбу с современной ей схоластической наукой, мне не приходит в голову ничего лучшего, как изложить это в борьбе схоластика-рационалиста Абеляра с монахом-мистиком Бернаром около половины XII века, за одно поколение до того времени, когда Роджер Бэкон положил основы алхимии.
.
Выходящим теперь из моды мистицизмом называется то направление человеческой мысли, которое кроме обычных способов познания, т. е. собственного наблюдения, опыта, умозаключения и доступных проверке чужих сообщений и преданий, допускает возможность непосредственного сношения познающего субъекта со сверхъестественными силами. Нам говорят, будто эта мистика проникла в Европу с азиатского Востока, развилась еще в дохристианских учениях «Вонючего собрания» (по-гречески Пифагорейского)2 и в учении Трижды Величайшего Вершинного Камня (Гермия Трисмегистоста по-гречески),3 сына бога Озариса и Изиды, а также и в учении «Познавших» (гностиков по-гречески). При этом, говорят нам, вошли в обычай религиозные таинства и церемонии с шествиями бога и его свиты, причем были особенно славны таинства «пришествия господня» (по-гречески «елевсинские»),4 откуда и возглас в православной церкви: кириа-елейсон (господь грядет)! Такие же мистические церемонии, —говорят нам,— совершались и в память «потомков Вулкана», что связывает их с деятельностью лиц, получивших свои откровения на Везувии и Этне.
.
2 Пифагор (Πυθαγορος) от (πυθίος) — пифийский (т. е. вонючий) и агорос (άγόρος) — собрание на поле, откуда латинское и старо-итальянское agri — поля.
3 От Герма (έρμα) — опора, крепость, утес, треугольный камень, замыкающий арку свода.
4 От греческого елевсис (έλευσις) — приход. По созвучию с городом Левзином у Левзинского залива в Греции их родина отнесена историческими апокрифистами туда.
Потом, — говорят нам, — все это исчезло как-то без следа и вновь возродилось в XI веке в таких же церемониях, но уже христианских, под названием пассий (т. е. пришествий) и мираклей (т. е. чудес) в Западной Европе. А в Византии и в славянских земляк забытое всеми на сотни лет и потом каким-то чудом вспомненное возродилось в «шествиях на осляти» в вербную неделю, в «печных действиях», изображающих пророка Даниила и трех отроков, вверженных в печь огненную, и в самих наших церковных службах.
.
В четвертой книге «Христа» я уже показывал связь всего этого со средневековым театром, а теперь хочу показать, что эта церковная мистика, как и церковная схоластика, возникли только в средние века. Они не были возрождением учения Наилучшего Завершителя (Аристотеля по-гречески) или Трижды Величайшего Вершинного Камня (т. е. Гермия Трисмегистоста, по-гречески Петра, откуда, может быть, произошел и апостол Петр) через две тысячи лет после их смерти, Они произошли не на «Вонючей площади», превратившейся в мудреца Пифагора, а вполне естественным эволюционным путем. И для того чтобы мое изложение фактической части не было принято за тенденциозное, я даю его и здесь, как всегда, путем почти буквальных выписок из ортодоксальных авторов, и беру в данном случае В. Ивановского.5
.
5 Первоисточниками его служат Anselm: Cantuariensis Archiepiscopi Opera omnia (изд. Migne, v. 158); Abellari Opera omnia (изд. Migne, v. 178).
«Около половины XI века, —говорит он,— являются новые запросы, выступают на первый план идеальные потребности и поднимается авторитет папства. Оно готовится собрать весь западно-европейский мир под своей властью и пытается перестроить всю огромную пирамиду феодального общества, основанную на землевладении и завершающуюся императором, на пирамиду теократическую, скрепленную властью духовенства, с папой в качестве верхнего камня. Вместе с тем начинает распространяться в образование, идя из Италии на север. Возникает и философия, но лишь как ancilla theologiae (служанка богословия)».
Еще и ранее XI века в епископальных и монастырских школах выработались некоторые логические положения, изложенные от имени Аристотеля с целью выправки ума учащихся и подготовки их к новому пониманию и к новой разработке прежнего полуязыческого вероучения. Мало-по-малу, сперва робко и неуверенно, а затем все сильнее в настойчивее, стало развиваться стремление и к знанию вообще, и возникло чувство наслаждения знанием ради знания. Почти созданный к XII веку «Аристотель» стал даже называться «praecursor Christi in rebus naturalibus» («предтеча Христа в делах природы»).
.
Тот факт, что средневековая схоластика выросла на логике, обусловил ее формально-логический характер. Схоластики создали из принятых ими основных положений целые системы выводов и заключений, провели между ними множество самых тонких различий, но при всех злоупотреблениях диалектикой они выработали точный язык и привычку к последовательному мышлению, которые оказали большую пользу в дальнейшем развитии науки.
.
«При первых же шагах своей деятельности, —говорит В. Ивановский,— схоластике пришлось столкнуться с чрезвычайно важным вопросом, с вопросом о природе общих понятий (или универсалий)».
Дело в том, что в философии с самого начала утвердился совершенно правильный взгляд, что истинная наука есть изучение не частного, единичного и случайного, а того, что есть в предметах общего, постоянного, существенного. Что же такое это общее, постоянное, существенное в разных предметах, благодаря чему они и являются именно тем, что они есть на самом деле? Определенный ответ на этот вопрос был дан впервые от имени Платона. Видя, что все на земле непрочно и изменчиво, что души людей и внешние предметы как-бы содержат в себе что-то неудержимо влекущее их к порче, изменению, разрушению, Платон (т. е. его средневековой создатель) пришел к мысли, что настоящий предмет познания, — это не наш земной, доступный чувствам, мир. Существует, — допускал он, — другой мир вечных, чистых, неизменных вещей — мир идей. Это как-бы образцы, типы всех вещей в их настоящем виде и значении. Наш земной мир по учению платонистов есть просто плохая, испорченная копия с вечного мира идей; наши земные, скоропреходящие предметы — только слабые тени, бледные отражения вечно существующих идей. Люди в течение своей жизни на земле находятся как бы в пещере, лежащей при дороге. Окованные по рукам и по ногам, они сидят спиной ко входу, через который в пещеру врывается поток света. За входом движутся взад и вперед разные предметы, отбрасывающие неопределенные, колеблющиеся тени на заднюю стену пещеры. Эти тени и составляют наш земной мир; он дает лишь очень слабое понятие о красоте и стройности своего прототипа. Сидящие в пещере люди видят только одни эти тени и ошибочно принимают их за что-то действительно существующее. Но если бы кто-нибудь из них выбрался из своей пещеры, то он мог бы, освоившись с непривычным для него ярким светом, различить и предметы вечного» подлинного мира. Такой человек мог бы потом вернуться в пещеру к покинутым там братьям и мог бы рассказать им все, что он видел, но они не поняли бы его слов...
.
Излагая это средневековое учение о мире идей тот же автор справедливо говорит, что оно имело глубокие корни в состоянии знаний и в общественных условиях той эпохи. Прежде всего внешний мир, при недостаточности положительных сведений о нем, казался в средние века в значительной степени случайным.
.
«Вот дерево, —говорит В. Ивановский.— Огонь превращает его в «самого себя», а потом сам превращается в воздух. Воздух сгущается в тучи, тучи проливают дождь: земля покрывается грязью и лужами. В лужах появляются дождевые черви, потом лужи высыхают, и на этом месте вырастает трава и так далее, до бесконечности. Этот поток явлений, казалось, делает невозможным настоящее познание внешнего мира. Надо остановить этот поток; нужно найти дерево, которое всегда было бы самим собой, не превращаясь ни во что иное, нужен вечный огонь, всегда одинаковый и так далее. Это постоянство, эту определенность и придавало миру пифагорейское предположение о «существовании «идей». Связь между словом и предметом казалась тогда гораздо теснее, чем теперь нам. Ученые были уверены, что не только всякий предмет имеет имя, но и всякому имени должен соответствовать предмет. Они верили в самую тесную связь между словами и вещами. Поэтому, раз есть слова: «дерево», «человек», то должны быть и соответствующие предметы: дерево вообще, — не то или другое отдельное дерево (береза, сосна), а просто дерево: человек вообще, не Сократ или Платон, а просто человек.
.
Произвольностям и случайностям людских мнений схоластики противополагали особые, независимые от людей, «естественные нормы добра и зла», устанавливаемые самой природой. Природе,—говорили они,— например, противно существование рабства, по природе все люди равны между собой...
.
Нравственность, благо, красота, справедливость, мужество, благоразумие, умеренность и тому подобные понятия, —говорили они,— не выдумки людей, не условные и изменчивые случайности: все это действительно существует в качестве «реальных субстанций» (хотя и невидимых и неосязаемых), и притом существует в гораздо более строгом смысле, чем все то, что мы обыкновенно называем «реальными вещами», чем, например, единичное дерево, стол, человек и т. п. Все эти единичные конкретные вещи — преходящи и изменчивы. Они возникают и рушатся, портятся и искажаются, — в них нет вечной неизменности. Напротив, их невидимые и неосязаемые субстанции бессмертны и неизменны, они одни только и существуют действительно в собственном и строгом смысле этого слова.
.
Такое решение вопроса об общих понятиях делало их реальными вещами (res), а поэтому и учение это называлось тогда реализмом, хотя потом слово реализм и приняло совершенно обратное значение.
.
Таким образом первые мыслители средних веков были «мистическими реалистами» в только что изложенном смысле. Иоганн Скотт, Эригена, Ансельм Кентерберийский и другие были уверены, что «идеи», или общности (универсалии), действительно существуют как особые предметы. Но вскоре появилось и другое мнение. В конце XI века Росцелин, каноник из Компьеня во Франции, стал учить, что «общности» вовсе не предметы: это просто слова — звуки (flatus vocis), имена (nomina), что никакой «идеи человека», отдельно от всех человеческих личностей, нет, и учение это получило название номинализма. За него Росцелин был обвинен в страшной ереси «троебожия», осужден на соборе в Суассоне в 1092 году и изгнан из Франции. По словам его обвинителей, раз номинализм содержит в себе истину, то приходится признать, что в боге реально существуют только его три личности: единая же сущность их, т. е. то что общее всем этим трем личностям, отвергается. А так как каждая из этих трех личностей есть истинный бог, то выходит, что богов три.
.
Католическая церковь, услыхав, что из положений номинализма может вытекать такой ужасный вывод, отвернулась с отвращением от этого учения и долго впоследствии поддерживала своим авторитетом платонизм.
.
Противникам платонизма пришлось высказывать свои возражения уже апокрифически, от имени другого древнего мудреца Аристотеля, хотя и не всегда. Так, в следующем же поколении выступил на горе себе самостоятельно схоластик XII века — Петр Абеляр (1079—1142 г.).
.
Он был рыцарского рода из Бретани, замок его отца назывался Палэ и был близ Нанта. Красивый собой, смелый и самоуверенный, легко и изящно владевший мыслью и словом, Абеляр еще в молодости привлекал к себе общее внимание. Уже в ранней юности он обошел несколько тогдашних школ в поисках знания, а в самом конце столетия мы видим его двадцатилетним юношей в Париже. Он полагал, что хотя идеи отдельно от вещей и не существуют, однако их нельзя признать одними словами. Идеи — продукты (conceptio) ума и выражают существенное свойство мысли. Его учение получило название концептуализма. Уехав из Парижа, он открыл свою собственную школу сначала в Мелене, а потом близ Парижа, в Корбейле. Вернувшись в Париж, он получил разрешение преподавать богословие и философию. Его лекции отличались живостью, оригинальностью и неожиданностью сравнений. Слушать его стекались отовсюду: из Англии, Бретани, Нормандии, Фландрии, Испании и Германии. В Париже все его знали: одни гордились и любовались им, другие завидовали ему.
.
Абеляр был приглашен преподавателем к одной молодой девушке, совмещавшей в себе замечательную красоту, нежность в величие духа с поразительными для того времени познаниями и с замечательной отзывчивостью к умственным интересам. Это была Элоиза, племянница каноника церкви Notre Dame de Paris Фульберта. Общность симпатий и совместные занятия сблизили ученицу и учителя и они полюбили друг друга.
.
Абеляр забросил лекции в школе, а если и приходил туда, то чаще всего импровизировал в честь милой Элоизы. Слух о его любви к ней пронесся по всему Парижу и дошел до ее дяди. Фульберт был страшно разгневан на Абеляра и, напав со слугами, оскопил его. Абеляр поступил в монахи в аббатство С. Дени, а Элоиза также постриглась в одном монастыре, считав, что, потеряв Абеляра, она потеряла все на свете.
.
«Клянусь богом, —писала она ему,— что если бы Август, властитель вселенной, счел меня достойной быть его женой и поверг бы к моим ногам свою власть над миром, я все-таки предпочла бы твою любовь... Да и кто, какая женщина или девушка не горела желанием видеть тебя, не спешила взглянуть на тебя, когда ты являлся на улицах! Ты отлично владел теми двумя дарами, которые так высоко ценятся женщинами: прелестью разговора и изяществом пения. Стихи, которые ты шутя сочинял в часы отдыха от философских занятий, сделали мое имя известным во многих странах... И если бы ты очутился в аду, то видит бог, я не только не поколебалась бы последовать за тобой по твоему зову, но с радостью поспешила бы туда, чтобы встретить тебя там».
Имя Элоизы перешло в песни, романсы и рассказы. Оно известно всему западно-европейскому миру в связи с именем Абеляра.
.
Постригшись в монахи, Абеляр продолжал заниматься богословием и учить... Но его учение о божественной троичности вызвало вскоре неудовольствие против него.
.
Бога-отца Абеляр называл божественной силой, бога-сына — божественным разумом, св. духа — божественной любовью. На соборе в Суассоне в 1121 году его осудили за это, как еретика, и приговорили к заточению, но скоро выпустили.
.
Выйдя на свободу, он устроил школу близ Ножана на Сене и основал здесь общину «Параклет» (т. е. Утешитель) во имя св. духа. Тут около него собралось опять много учеников, но вскоре он уступил Параклет Элоизе, которая устроила здесь женский монастырь, а сам опять вернулся в Париж и преподавал там с прежним успехом.
.
Но концептуализм Абеляра был мало понятен средневековой христианской толпе. Им могла восторгаться исключительная по тому времени Элоиза, но не ее поголовно безграмотные подруги. Даже и мужчины богатых слоев населения были тогда в большинстве безграмотны. Изнуривший себя постом в молитвами подвижник импонировал им более, чем философ, из слов которого они ровно ничего не понимали. Таким подвижником и оказался Бернар, аббат монастыря Клерво.
.
Бернар (1091—1153) был человек совсем иного закала, чем Абеляр. Если Абеляр всю жизнь учил, учился и жил своим умом, то Бернард был весь олицетворением религиозного чувства.
.
С детства он отличался чрезвычайной задумчивостью, любил уединение, и хотя его рыцарское происхождение, красивая внешность и блестящий ораторский талант сулили ему впереди успехи на мирском поприще, но он от всего отказался и ушел в строгий монастырь Сито. Потом он и сам основал монастырь в Клерво, и, будучи там аббатом, ввел самый строгий устав.
.
Начитавшись уже повсюду к тому времени распространившихся Евангелий, Бернар стал великим религиозным поэтом и оратором. Его сильная личность и горячее слово неотразимо действовали на окружающих. Он пламенно отстаивал монашество и всех убеждал всецело отдаться богу. И его проповедь была не напрасна... Он увлек за собой в монастырь своего отца, двух братьев, и замужнюю сестру. Одному из братьев, когда тот отказывался постричься, Бернар приложил палец к груди и предсказал, что скоро здесь пройдет копье и откроет путь воле божией к непокорному сердцу. И это так подействовало на брата, что, когда вскоре молодой рыцарь был ранен, он дал обет постричься в монахи.
.
Бернар стал одним из вождей в том великом движении, которое увлекало Запад в крестовые походы, и с него морально списаны многие святые в Четьи-Минеях, которые, таким образом, тоже очень позднего происхождения.
.
В лице его и Абеляра столкнулись —как справедливо выражается В. Ивановский— два главные течения конца средних веков: схоластическое и мистическое. Схоластики, преемники талмудистов, работали над расчленением и соединением понятий, мистики молились и созерцали; у одних была уверенность в силах своего ума, у других умиление над своим ничтожеством, у одних — школа, хотя и тесно связанная с церковью, у других— монастырь.
.
Понятно, что Бернар не мог сочувствовать учению Абеляра. В 1140 году он выставил против него обвинения в самых страшных вольнодумствах. Он называл его сразу последователем и Ария и Савелия, говорил, что Абеляр уже не считает сына божия после его воплощения вторым лицом святой Троицы, что веру он называет просто «мнением» (opinio), грехом считает не самый поступок, а намерение, осуждает не греховное дело, а только греховную волю, так что зло, сделанное по неведению, по его мнению, не грех... Значит, по учению Абеляра, не виновны евреи, распявшие на кресте Христа, так как они казнили в нем не Мессию, а простого преступника с их точки зрения.
.
Подстрекаемый Бернаром, король Людовик VII созвал для суда над Абеляром собор в городе Сане на Троицын день 1141 года. Туда съехалось множество епископов, графов, рыцарей, аббатов, деканов, приоров, архидиаконов и простых клириков. Сан был город вполне церковный, влияние епископа было там всесильно, и народ уже ранее привык слышать, как Абеляра в проповедях называют антихристом и сатаной... И вот оба противника вступают в город: с одной стороны входит Бернар, одетый в грубое платье своего монастыря, с другой стороны въезжает Абеляр, еще смело, несмотря на свои годы и несчастья, несущий свою красивую голову, окруженный учениками далеко не монашеского вида... Бернару предшествует молва о его великой святости а чудесах. Всюду, где проходит святой аббат, народ падает на колени, и головы склоняются под благословение чудотворной руки; а если кто-нибудь любопытствовал взглянуть на Абеляра, то всякого охватывал ужас при мысли о его несогласии со святым.
.
Собор признал Абеляра еретиком...
.
Он отправился в Рим искать суда у папы, но по дороге попал в монастырь в Клюни, где аббатом был Петр Почтенный (Petrus Venerabilis), очень кроткий и просвещенный человек. Абеляр остался у него и прожил почти два года, исполняя самые тяжелые работы в монастыре, грустный, молчаливый, задумчивый. Он написал здесь отречение от своих мнений, осужденных Санским собором, примирился с Бернаром и умер 21 апреля 1142 года. Впоследствии его тело было положено в одну гробницу с останками Элоизы и надпись гласила: Requiescant a labore doloroso et amore (да успокоятся от тяжелого труда и любви).
.
Но дело Абеляра не пропало: он создал тот диалектический метод, которым работали потом все светила схоластического богословия и философии.
.
Такова была психическая атмосфера, среди которой вырабатывались те диалоги, которые потом вошли в собрание «сочинений классических ученых» и так подготовлялась та мистика и аскетизм, которые вслед затем привели к торжеству инквизиции. И вновь мы видим, что греко-латинская литература, и классическая и церковная первых веков нашей эры, могли естественно возникнуть только в эпоху гуманизма в западной Европе и в латинизированной тогда Греции, а никак не в глубокой древности.

104

ГЛАВА VI.
СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЛИРИКА И ЭПИКА КАК ПРЕДТЕЧА КЛАССИЧЕСКИХ.

.

Обыкновенно говорят, что лирическая певучая литература, служащая выражением субъективного чувства, началась вместе с появлением письменности, но это не верно. Она началась задолго до письменности и именно потому, что наиболее хорошо заменяла письменность. Прозаический рассказ, особенно длинный и сложный, нельзя передать дословно без вариаций тех или иных слов, а с ними и смысла самого рассказа. Другое дело, когда он передал в размерной речи, где подставка одного слова вместо другого нарушает музыкальность фразы и делает явным всякое уклонение рассказа от его первоначальной формы. Размерный слог был как бы печатный станок допечатного периода,  и он еще более стал таким, когда была изобретена рифма, окончательно закрепившая строфу и, кроме того, сильно способствовавшая легкости запоминания. Ведь всякий из литературно-образованных людей скажет наизусть целый ряд стихотворений, а много ли он сможет буквально процитировать прозаических отрывков такой же длины? Я, например, кроме молитв, твердо-заученных еще в детстве, не передам дословно более пяти-шести, строк из большинства хорошо известных мне по содержанию прозаических книг, а стихотворений могу сколько угодно.
.
В этой легкости запоминания заключается главное значение стихотворной речи, и недаром все первобытные народы выработали себе, кроме музыки, и песню, да и самое слово лирическая поэзия происходит от музыкального инструмента лиры, на котором производился к ней аккомпанемент.
.
Древнейшие дошедшие до нас лирические песни носят любовный иди религиозный характер. Таковы, например, библейские псалмы и «Песня песней», и в первой книге «Христа» мы уже определили их время не ранее IV века нашей эры, т.-е. отнесли к началу средних веков. Значит мы должны искать не ранее этого же времени продолжения и развития лирической литературы, руководясь, как компасом, эволюционной теорией, не допускающей всемирных катаклизмов человеческой мысли и выхода сухим из воды потопа того, что пошло на его дно тысячу лет назад,
.
С такой точки зрения юг Франции в средние века был истинной колыбелью лирической поэзии.1
.
1 См. И. Казанский: «Средневековая лирика», которую для беспристрастности изложения я реферирую здесь.
И не только Прованс в собственном смысле слова, но и весь провансальский округ, т.-е. Аквитания, Лимузен, Пуату и Овернь, составляет ту область южной Франции, которая положила начало так называемой провансальской поэзии.
.
Здесь впервые зазвучали лирические песни, которые в продолжение средних веков давали образцы всей остальной Европе,. так как последовательно шли в северную Францию и далее, переменив язык, в Германию, где особенно пришлись по вкусу, потом; в Италию, и, наконец, в Испанию.
.
Лирика Прованса, начавшись с деревенской народной песни в продолжение XI века преобразовалась в искусственную и получила название «сочинительства» (art de trobar), почему и провансальский поэт назывался «сочинителем», или «тробадором». Таких тробадоров, или, как говорят, трубадуров, в южной Франции было очень много,— до нас дошли почти 500 имен, — и временем их процветания следует считать XII и XIII столетия.
.
Стихотворения трубадуров были, в полном смысле слова, песнями, потому что они слагались не для чтения, а для пения. Трубадуры, знавшие музыку, сами были и композиторами и исполнителями, или же пользовались услугами менестрелей, которые распевали их произведения перед публикой и распространяли их в тех местах, куда сами авторы не могли попасть. Рыцари и феодалы, даже владетельные князья, гордились быть трубадурами, и положение последних, из какого бы сословия они не происходили, было очень хорошее: к ним относились всегда с большим уважением. В творчестве трубадуров часто сквозит тонкое понимание красоты, чуткий инстинкт в выборе выражений и искреннее увлечение простой и нежной мелодией. Трубадур прежде всего рыцарь, у которого сердце принадлежит его даме, а рука мечу, и потому вполне естественно, что основными мотивами его песен остаются любовь и война. Лишь иногда, и главным образом с начала XIII века, под влиянием крестовых походов их поэзия получила и общественное значение. Образцами ее могут служить, кроме любовных, и военные песни, и песни, бичующие пороки.
.
Вот несколько примеров, в русском переводе, которые я беру из статьи И. Казанского: «Средневековая лирика».
.
Когда из ветки почка выбегает,
То здесь, то там распустится цветок,
Щебечет птичка, спрятавшись в кусток,—
Моя душа в блаженстве утопает.
Но вот убрал деревья пышный цвет,
И соловьи запели хором дружным,
Тогда глядишь и с сердцем сладу нет,
Любви властительной послушный.
Или:
.
Счастлив, кому досталась, как блаженство,
Любовь, источник всякого добра.
Не от нее ль душа становится бодра
Кротка, правдива, утонченна,
Способней, чем всегда, в совете в в войне?
Да будет же любовь благословенна!
А другой трубадур, барон Бертран де-Берн, посвященный в рыцари в 1179 году, пишет уже воинственно:
.
Как сладок мне разгул весны!
Вновь лист и цвет оживлены,
Опять веселыв птичек хор
Лес песней свежей оглашает.
Куда ни обратится взор,
Избушки он везде встречает.
Но сладок мне и поля вид
(Будь это осенью, весною),
Где твердо строй людей, стоит.
Уже вполне готовых к бою.
А потом, увлекшись, он восклицает с пылом юноши:
.
Мне любо видеть: лишь мелькнут
Вдали бойцы передовые —
Все люди и стада бегут
Укрыться в чащи вековые.
Ах, любо! Вот навстречу им,
Уж с шумом выдвинулось войско,
И бой теперь необходим!
Когда ж таран по стенам бухнет,
Когда стена, вдруг треснув, рухнет,
Надежный замок силой взят—
Не оторвался бы мой взгляд!
Приблизительно около того же времени, когда провансальская лирика оказала свое влияние на северную Францию, она проникла и в Германию. Впервые песенное искусство трубадуров занесено было сюда еще ранее 1190 года поэтом Генрихом фон-Фельдекэ, а затем, .благодаря постоянным политическим сношениям Германии с Францией, благодаря рыцарству и крестовым походам, у немцев появились миннезингеры, так как любимой темой их песен была «Minne» — любовь.
.
Они были почти исключительно из дворянства, почему и поэзия их находила себе приют в рыцарских замках и в княжеских дворцах, от которых и получила название придворной.
.
Миннезингеры подражают трубадурам, но у них останется основные черты их характера: задумчивость и мягкость, вечно присущие немецкой рыцарской поэзии.
.
Вот один из ее образчиков:
.
Кому незнакома слепая вражда,
Тот жесткого слова иль слова презренья
Не скажет о женщине, ей в осужденье,
Но будет ей ласки привета дарить
И кротко о ней говорить.
Блаженство и радость в жизнь нашу вносящая,
Скромна и безмолвна любовь настоящая,
Как дым, улетает страданье от нас
Пред нежною женской улыбкой единою.
В нас сердце трепещет любовной кручиною
От взгляда пленительных глаз.
Воздайте же должное образу чистому,
Рубиновым нежный устам,
Челу молодому, лилейно-лучистому,
И алый, как розы, щекам.
Вид милых созданий с их чудными взорами
Нас все заставляет забыть,
И нет тех восторженных песен, которыми
Мы их не готовы почтить;
Но все же того, что я думаю, чувствую
И самою громкой хвалою стоустою
Не выразить людям вполне:
Так милы, прекрасны оне!
На те же мотивы пели и Фридрих Фон-Гузен, и Гартман фон-Ауэ, и Ульрих фон-Зингепберг, и Христиан фон-Гамле, и очень многие другие миннезингеры. И эта же литература любовных песен произвела художника с более обширным кругозором, Вальтера фон-дер-Фогельвейде.
.
Родился он, как предполагают, в южном Тироле около 1168 года и юность свою провел при дворе австрийского герцога Фридриха Католика. Когда этот последний умер в Палестине в 1198 году, Вальтер начал скитальческую жизнь, во время которой исходил не только Германию, но и многие чужие земли. Становясь там на сторону того или другого государя, он принимал участие благодаря своему уму и таланту и в политических событиях. Ему пришлось побывать и при дворе известного покровителя поэтов, ландграфа Германа Тюрингенского и участвовать в знаменитом Вартбургском состязании поэтов. Потом он принимает сторону императора Оттона против папы Иннокентия III и с этих пор в своих произведениях очень часто возвращается к вопросу о притязаниях Рима и о поведении духовенства.
.
«Хорошо папе смеяться в Риме, —восклицает он между прочим,— в то время, как добродушные немцы опоражнивают кошельки в пользу крестовых походов. Боюсь я только, что деньги эти никогда не увидят Святой земли, и в одном Риме будут знать, сколько есть еще в Германии дураков и дур». Через некоторое время Вальтер покинул Оттона и получил в собственность ленное поместье от Фридриха II. Но недолго прожил он и на этом месте и снова принялся за свои странствования, а когда Фридрих II двинулся на Палестину, отправился вместе с ним и Вальтер.
.
Вот одно из его стихотворений:
.
В чужих краях нередко я блуждал,
Но, увлечен чарующею силой,
Я никогда не забывал
Ни дев, ни жен своей отчизны милой.
К чему мне лгать? В сердечной глубине
Носил я образ женщины немецкой,
И был всегда он мил и дорог мне
Своею непорочностию детской.
Чей жаждет дух любви и красоты.
Пускай спешит в наш край благословенный!
О край родной! Могилой будь мне ты!
Тебя прекрасней нет во всей вселенной.
Он умер в Вюрцбурге в 1230 году.
.
Такова была поэзия трубадуров и миннезингеров, и нельзя не согласиться с И. Казанским, что эта лирика сделала свое дело: оставляя свои неизгладимые следы по всей Европе, она оказала большое влияние на образование ее позднейшей изящной литературы.
.
Но одновременно с этой поэзией и даже ранее ее был и другой род рыцарской литературы. Это кантилены,2 из которых выросли потом длинные героические национальные эпопеи в роде Одиссеи и Илиады (до 30 000 строк), называвшиеся chanson de geste, т. е. песни о подвиге.
.
2 Итальянское cantilena — монотонная песенка.
Такова, например, кантилена IX века о Фароне, которую сохранил в жизнеописании этого святого Гельгарий, епископ города Мо при Карле Лысом (823—870). Эта кантилена есть духовный стих и рассказывает об обращении саксонских послов в христианство.
.
Содержание ее такое.
.
Король Клотар II принимал в Мо послов Бертоальда, короля саксонского. Послы принесли ему вызов от имени своего короля и извещали, что саксы придут взять его землю, которая принадлежит им. Клотар разгневался, велел бросить послов в тюрьму и назначил на следующий день их казнь.
.
Дружинники короля тщетно пытались сопротивляться такому нарушению международных обычаев. Король ничего не хочет слушать, но вот святой Фарон идет в тюрьму к несчастным послам и, изложив саксам учение католической церкви, склоняет их принять крещение. На другой день, когда Клотар думал привести в исполнение их казнь, Фарой поднялся и сказал, что кто-то ночью успел крестить заключенных: он сам видел их в белых одеждах. Король простил крестившихся послов, но предпринял сам поход против саксов и избил их множество.
.
По словам Гельгария, победа Клотара над саксами была рассказана в народной песне (rustico carmine), которую певали женщины, собравшись в кружок и хлопая в ладоши. Гельгарий приводит отрывки кантилены на латинском языке, но, вероятно, она пелась на романском, потому что при Меровингах в Бретани преобладало кельтическое влияние, в Австразии — немецкое, а в остальной Франции романское.
.
Еще более дала неистощимый материал для поэзии личность Карла Великого, и романские кантилены становятся с его времени очень распространенными. Но они поются еще не певцами по ремеслу (баянами), как пелись chansons de geste (песни о подвигах),3 а живут в устах всего народа.
.
3 От итальянского gesta — подвиг.
Следы собственно героических эпопей начинаются во Франции с XI века. И нельзя сказать, что первые chansons de geste всегда происходили путем спаивания отдельных кантилен, хотя, может быть, они и внушены кантиленами. Если историческое событие поразит народ, то легенда вскоре овладевает им, а при переложении легенды в поэтическое произведение, над легендой, связанной еще преданием, берет уже верх свободная фантазия. Так и возникли главные циклы Французской эпической поэзии — chansons de geste — о Карле Великом, о Гильоме д'Оранж и о Рено де-Монтабан.
.
Однако кантилены не были убиты образовавшимися из них эпопеями, а превратились позднее в маленькие былины духовного содержания, в духовный стих, вроде, например, «Жития Алексея божьего человека», которое возникло в Нормандии в XI веке.
.
Такие стихи пелись затем слепцами под звуки их лиры (vielle à roue).
.
Расцвет эпического творчества во Франции относится к периоду с XI века до восшествия Валуа на престол, т. е. до 1328 года. Авторами эпопей бывали чаще всего те люди, которые на севере Франции назывались труверами (trouvères), а на юге, где их было гораздо меньше, трубадурами.
.
Эпических трубадуров не надо смешивать с лирическими, в роде уже описанных Бернара де-Вантадур или Бертрана де-Борн. Последние не пользовались расположением церкви: они прославляли любовь, отдавая дань всяким увлечениям, и оканчивали жизнь в раскаянии где-нибудь в монастыре. Вот почему в одной рукописи XIII века, которая служила руководством для исповеди, церковь позволяет исповедникам относиться снисходительно только к эпическим поэтам.
.
«Кроне труверов, есть другие певцы, которые зовутся жонглерами и поют дела князей а жития снятых на утешение людей; их можно терпеть», — писал папа Александр.
.
Есть эпопеи, связанные с именами определенных: поэтов. Так былина о Рауле де-Кембре принадлежала певцу Бертоле из Лиона. Но вся масса французской эпической поэзии относится к области безыменного творчества. Из сотни слишком былин только 19 дошли до нас с именем поэтов. Первые трубадуры вдохновлялись преданиями, а последующие перерабатывали и увеличивали поэмы своих предшественников. Только последнее поколение их иногда совершенно отрешается от преданий и создает героев и их подвиги исключительно силой фантазии.
.
Древнейшие рукописи дошедших до нас песен относятся к XII веку. Они маленького формата, так что их легко брать с собой в дорогу, и заключают в себе по одной песне. С XIII века число читателей растет, и тогда специальные калиграфы начинают переписывать для продажи сразу целые группы поэм.
.
Chansons de geste писались обыкновенно в 10 слоговых или 12 слоговых стихах с созвучием последней гласной (ассонансом), а рифма появляется лишь позднее. Например, древняя былина о Роланде (Chanson de Ronald), возникшая среди норманнов в Англии после победы Вильгельма Завоевателя при Гастингсе, написана стихом в 10 слогов, с отдыхом после четвертого слога и ассонансом последней гласной, рифмуя, например, lune и  pasture.
.
Благодаря отсутствию книгопечатания и книжного рынка эти эпопеи, как я уже говорил, распространялись певцами по ремеслу, которые назывались то баянами (joculatores), то менестрелями. Древнейшие баяны появляются во Франции, откуда этот тип певцов и песен распространился в Испанию и Англию. Бывали баяны, которые соединяли с уменьем петь былины еще искусства акробатов и музыкантов. Это видно из поэм, посвященных их жизни.
.
Между ними были светские люди и духовные, были свободно блуждавшие менестрели, и менестрели, привязанные к одному какому-нибудь сеньору, дому или поэту; были певцы, были музыканты, были conteors и fableors (т. е. рассказчики легенд и повестей), певшие чужое и изобретавшие свое. Жизнь этих певцов проходила в странствованиях и была полна случайностей. У менестреля часто бывают в кармане деньги, и он запасается конем и слугой. Он помнит песни в тысячи стихов, но все-таки этот запас нужно освежать от времени до времени, в у него есть маленькие списки героических поэм. Вот он слез с лошади, отдохнул, подкрепился. Его смычковый инструмент при ней, и он направляется на площадь, уже окруженный толпой.
.
— Слушайте меня, рыцари и солдаты, горожанки и горожане, бароны и мудрые клерики, умеющие читать! Слушайте дамы и девушки, и вы, маленькие детки, слушайте меня все мужчины и женщины, большие и малые! Слушайте!
.
Он не читает былины, а поет, но поет все строки на какие-нибудь две-три музыкальные темы, которые тут же берет на своем несложном инструменте. За деньги он поет похвалу сеньору, но иногда задевает насмешкой светских и духовных вельмож. Благодаря этому, в 1395 году, французский король запретил менестрелям касаться в песнях папы, короля и сеньоров Франции под страхом двухмесячного тюремного заключения на хлебе и воде. Рыцари, во дворцах которых часто поют жонглеры, кроме денег, дарят им одежды, лошадей; их зовут на крестины, на свадьбу, на пиры, на турниры и посвящения рыцарей. Выбирают ли папу, празднуют ли церковный праздник или съезжаются на ярмарку, они должны поспеть всюду, у них свой собственный календарь. Как и все средневековые ремесленники, они местами образуют цехи, т. е. средневековые профессиональные союзы для своей защиты. В 1321 году были утверждены в Париже статуты менестрелей. Во главе их профессионального союза стоял «король менестрелей», который подвергал испытанию новых певцов, домогавшихся этого звания. Вместе с цехами явились в школы для менестрелей.
.
К XIII веку былины благодаря постепенным вставкам или объединению нескольких в одну уже достигают 8—10 тысяч стихов каждая. В XIV веке они переходят к более длинному стиху в 12 слогов и доводят каждую эпопею до 20 тысач стихов.
.
А с XV века, благодаря изобретению книгопечатания, сделавшему возможность распространять литературные произведения и в длинном прозаическом рассказе, эпопеи начинают перелагаться в романы. В XVII веке книгопечатание делает не нужным баянов, как распространителей литературного творчества, и эта профессия, как и сама былина, прекращается, как первобытная...
.
И вот, когда мы спросим, когда же возникли Одиссея, Энеида, Илиада, то должны будем ответить: это компиляции из песен менестрелей, по-русски—баянов. Они сложились в своей окончательной форме не ранее XIV века нашей эры.
.
Одиссея развилась не ранее XII века, и недаром в ней описано солнечное затмение 13 сентября 1178 года, и самое слово Одиссей — значит Эдессит. А имя Илиада происходит от города Илии (Aelia Capitolina), как назывался в средние века палестинский Иерусалим. Это — поэма из времени крестовых походов.

105

ГЛАВА VII.
НАРОДНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ В СРЕДНИЕ ВЕКА.

.

Одна из самых трудных задач, представлявшихся ученому с древнейших времен, это классифицировать разрозненные факты по их сходству в однородные группы, и можно смело сказать, что, где нет классификации, там нет и науки. С этой точки зрения обучение всякой науке должно начаться с классификации ее предметов. Изучать без нее ботанику, зоологию, физику, химию и т. д. это то же самое, как начинать изучение географии без географической карты или арифметики без таблицы умножения. Но до последнего времени никакой классификации не было сделано ни в области человеческого труда с многочисленностью его профессий, ни в области истории с многочисленностью ее событий, а потому обе эти области знания и представляли собой не науку, а только сырой материал для науки. И если можно сказать, что социология станет серьезной наукой лишь тогда, когда различные области человеческой деятельности будут классифицированы и описаны в ней, как различные растения в ботанике, так и об истории человечества нельзя не выразиться, что она не будет наукой, пока все ее факты не будут подведены под один общий эволюционный принцип и не будут так или иначе осмыслены.
.
Возьмем хотя бы развитие школьного образования в Европе, без которого, конечно, немыслима никакая культура. Историки выводят его от древне-римской и греческой культуры, несмотря на то, что по современной хронологии выходит между обоими зияющая, пустая бездна в несколько веков.
.
Даже и по одним обще-эволюционным соображениям надо сдвинуть края этой бездны и соединить начало с его продолжением непрерывностью во времени. Но не решаясь на такое святотатство, как критическое отношение к «исторической традиции», ортодоксальные историки до сих пор продолжают сохранять бездну между старо-классическим и ново-классическим периодами, сваливая все на «великое переселение народов», хотя такого по экономическим соображениям также трудно ожидать в V веке нашей эры, как и в настоящее время. Без каких-либо стихийных бедствий, охватывавших целые страны, катаклизматические переселения людей невозможны, да и тогда переселились бы не победители, подчинившие более культурные страны, а побежденные природой жалкие, измученные люди, молящие лишь о куске хлеба.
.
А ортодоксальные историки повторяют старые зады:
.
«Система школ, развивавшаяся в Римской империи, погибла вместе с многими другими учреждениями в эпоху так называемого «великого переселения народов», — говорит В. Ивановский в своей статье «Народное образование и университеты в средние века»,1— и таким образом отсекает сразу неудобный для связности событий перерыв культуры от IV до XI века, и начинает рассказ, как в следует, с XII века нашей эры.
.
1 Книга для чтения по истории средних веков, под ред. проф. П. Г. Виноградова. 1903 г.
И вдруг, оказывается, что никакого древнего придатка тут совсем не нужно, а, наоборот, и самый придаток вырастает именно лишь в это время под видом возрождения чего-то давно забытого, исчезнувшего и забытого.
.
Вот резюме этой очень хорошей статьи.
.
«Уменье читать, — говорит совершенно справедливо автор,— требовалось тогда только на латинском языке для потребностей богослужения. Эта же грамотность и очень скудные познания требовались и для некоторых других целей: для составления актов гражданского обихода, всякого рода деловых писем и грамот, для целей гражданского управления и т. п. Но все-таки основным мотивом к приобретению тех крайне скудных познаний, какие только и были доступны в начале средних веков, являлось потребности богослужения. И хотя далеко не все духовенство той грубой эпохи было грамотно, но вне духовенства уже вовсе не было людей умевших читать. Отсюда по преобладающей профессии грамотных людей, все они назывались «клириками» (clerici от κλη̃ρος — клир, духовенство), и все они имели право на одно из внешних отличий духовенства — на тонзуру т. е. на выстрижение макушки головы).
.
Более того, все получившие образование мужчины (так как женщины считались неспособными), посвящая себя науке, со времени введения безбрачия в католическом духовенстве при Григории Гильдебранде, тоже обыкновенно оставались безбрачными, по примеру духовенства. Вступая в брак, ученый клирик навсегда терял право на получение «бенефиция» или «пребенды», т. е. дохода с какой-либо церковной должности — главных источников существования для тогдашних ученых. В Парижской университете, например, даже доктора медицины, дальше других стоявшие от религии, получили разрешение жениться только в половине XV века, а для женитьбы одного венского профессора в XIV веке современники не могли подыскать другого объяснения, кроме сумасшествия: «uxorem duxit versus in dementiam» («сошел с ума — женился»). Так долго не могло католическое общество отделить представления образованности от представления о безбрачности, и это понятно: заботы о семье мешали полностью отдать себя науке.
.
Но хотя средневековая школа возникла и все время жила в некоторой связи с церковью, однако, это не делало ее простым придатком к церковной организации. «Обязанность заботиться о распространении и содержании школ, про которую твердят своим прелатам католические законодатели, превращается жизнью в одно из феодальных прав. Привилегированные духовные и светские сеньоры «держат школы» на полных правах частной собственности в том виде, в каком они существовали в средние века. Школа не знает ни государственной, ни церковной опеки. Она представляет собою вид частного промышленного предприятия, и потому нельзя было требовать от выучившихся в ней даже и определенной условной орфографии, дающейся и теперь, с большим трудом всем ученикам, несмотря на однородные печатные прописи. Количество школ, нужных для данной местности, выбор учителей, установление школьной таксы — все это зависело не от духовного управления, а от школьных патронов. Ими часто являлись духовные лица и государи, но не как представители государственного или церковного начала, а как все другие феодальные собственники. Право «школьного патроната» очень ценилось: оно постоянно поминается в купчих крепостях, его дают в лен, его дарят, им делятся. Школы, так нужные для подновления духовенства, приносят патронам доход, патроны отдают их за деньги или как награду за услуги, и патронат не только дарится, но и продается отдельно от имений. Один нормандский сеньор, Ивде-Вьенон, пишет в 1403 году: «в силу моей половинной баронии есть у меня право давать в свой черед разрешение на школу в Нефбурге: дается оно на три года, и один раз даю его я, а другой раз сеньор де-Камбон, и так далее по очереди».
.
Однако не все школы зависели от местных: сеньоров. После начала XII века начали возникать самоуправляющиеся образовательные корпорации, зависевшие уже не от местных, а непосредственно от одной из всемирных властей: от палы или от императора: это «университеты». Возникновение университетов не уничтожило, конечно, прежних школ, но придало им еще одну функцию: старые школы стали подготовительными к университетам. Эпоха возникновения первых университетов, т. е. конец XII и начало XIII века, составляет грань в истории средневекового образования. Только с этого момента и могла возникнуть та сложная латинская и греческая литература, какова классическая.
.
Надо отметить еще одну основную черту средневековой школы, вытекавшую из положения ее относительно церкви и государства: школа эта не была регламентирована. Мы привыкли рассматривать деление школ на три ступени: начальную, среднюю и высшую, — как что-то само собой разумеющееся и неизбежно вытекающее из сути дела. Эти ступени у нас строго разграничены путем законодательных постановлений. Но средние века не знали еще школьного законодательства. Только одно образовательное учреждение выделялось ясно очерченными границами из совокупности всех тогдашних школ. Это был университет, который поэтому и назывался «привилегированной школой». Все прочие училища не подчинялись никакой регламентации: в них совсем не было установленных задач преподавания, не было и раз навсегда определенного круга учебных предметов. В каждом из них преподавалось то, что было желательно и возможно по общему положению вещей в данное время. Никаких прав по образованию тогда не было а в помине. Даже к поступавшим в студенты университет не предъявлял тогда никаких определенных требований в смысле образовательной подготовки...
.
Этим объясняется неустойчивый и пестрый характер средневековых школ. В них лишь постепенно и самобытно складывается то, что принимает твердые формы в течение нового времени.
.
Начальная школа была тогда прежде всего латинской школой. Она учила латинскому языку по латинским руководствам, что делало ее совершенно чуждой народу в его целом. Кроме того, в средние века при общей бедности и малочисленности учебных учреждений, нечего было и думать провести через школу сколько-нибудь значительную часть народа. В то время даже простая грамотность представляла необыкновенные трудности. Надо было безграмотного человека научить читать непонятные ему латинские слова неразборчивых рукописей. Это делало искусство чтения настолько трудным, что школьное преподавание шло в средние века таким образом: дети сначала выучивали с голоса не только главнейшие молитвы, но и всю латинскую псалтирь, и затем уже учили азбуку и садились читать заученное по той же псалтыри.
.
Это была школа для подготовки школьных учителей, переписчиков рукописей, духовенства, набиравшегося при целибате из всего народа, и только в этом смысле ее можно назвать «народной».
.
Нам говорят о заботах Карла Великого (742—814 гг.) и об учреждении им школ в своей империи. Но все образовательные учреждения первой половины средних веков сводятся к монастерионским и к конгрегационным школам. И те, и другие делились на «внутренние» и «внешние». Во внутренних воспитывались ученики, которые уже в детском возрасте были приняты в монастерионы, или каноники (pueri oblati); во внешних учились «светские дети». Но и эти светские дети шли лишь за тем, чтобы впоследствии пополнять собой ряды того же духовенства. Обучение во всех этих школах было бесплатное, ученики «внутренних» школ жили на средства учреждений, державших школы, а ученики «внешних» школ на средства родителей или доброхотные даяния. Обыкновенно способнейшие из воспитанников маленьких школ отправлялась для завершения своего образования в «большие» школы того же типа, прославленные талантами и ученостью своих преподавателей: туда стекались таким образом тысячи учеников. Из таких «соборных» (кафедральных, епископальных и капитуальных) школ славились в XI и XII веках школы Реймса, Лана, Парижа (при соборе Notre Dame) и некоторых других городов, а из «монастырских» — школа Бекского аббатства (в Нормандии) и школы при парижских монастырях св. Виктора и св. Женевьевы.
.
Для преподавания в соборных школах капитулы выбирали из своей среды особых лиц, носивших различные титулы: схоластик (scholasticus), начальник школ (magister scholarum), канцлер (cancellarius), кантор (cantor), т. е. начальник хора, ректор  и т. д. С XI века у членов соборных капитулов замечается стремление к выделу из конгрегационных имений особых бенефиций, приурочиваемых к той или иной из этих должностей. Чем важнее была должность, тем более доходная доставалась ей бенефиция. А так как схоластик или канцлер, заведывающий епископальной школой, считался вторым лицом в капитуле после декана, то и предоставляемая ему бенефиция была одною из самых «богатых». Ставши богатым человеком, «схоластик» терял интерес к преподаванию и начинал самостоятельно заниматься наукой и писать книги. Это был по большей части младший член влиятельных дворянских фамилий, и он нанимал учить за себя в школах других учителей из людей менее обеспеченных.
.
Эти подручные учителя, школьные «подмастерья», «провизоры», «локаты» и т. п., набирались, по большей части, или из старших учеников той же школы, из клириков, из недоучившихся в высших школах и университетах. Нередко попадали в учителя и «бродячие» клирики (clerici vagantes): они составляли целый орден («ordo vagorum») и называли себя «голиардами», паствой невидимого епископа Голия, патрона своего ордена. Когда такому бродячему клирику наскучивало ходить из одного города в другой, он часто нанимался в звонари или в причетники, соединяя это с должностью школьного учителя в городской школе. Школьные запятая там шли в таком порядке.
.
«Всякий садившийся за науку ребенок должен был прежде всего выучить наизусть по-латыни «отче наш», молитву богородице, «символ веры» и все полтораста псалмов. Покончив с псалмами, мальчик садился за азбуку. Учитель давал ему в руки дощечку, на которой были написаны по порядку буквы алфавита и некоторые склады, а затем переводил его на псалтырь... По мере успехов в чтении ученики мало-по-малу переходили к письму, а затем им преподавали пение и счет». Пение, как способ запоминания, занимало самое выдающееся место в средневековой школе: второй по важности своего сана член капитула, сосредоточивавший в своих руках право и обязанности попечителя учебного округа, так же часто наделялся титулом кантора, как и титулом схоластика. Изучение счета ограничивалось почти одним сложением и вычитанием, да таблицей умножения.
.
К этому и сводился курс начальной школы. Присовокупив к ним святцы, малую пасхалию, да немного Устава, школьник мог уже представляться к посвящению в духовный сан и рассчитывать на получение одной из низших церковных должностей... К изучению же семи свободных искусств (septem artes liberales) приступали только наиболее одаренные и наиболее настойчивые из тех, кто пробовал свои силы в учении.
.
Эти семь ступеней лестницы премудрости (septemplex sapientia) делились на тривиум, т. е. цикл словесных предметов (artes sermonicales), в состав которых входили: грамматика, риторика, диалектика, и на навадривиум (artes reales sive materiales), который состоял из арифметики, астрономии, музыки и геометрии.
.
«Матерью свободных наук всю первую половину средних веков считалась грамматика. На картинах того времени она изображалась в виде царицы, покоящейся под древом познания добра и зла; на голове у нее корона, в правой руке нож, служивший для подчисток ошибок в рукописях, а в левой розга — необходимейшая принадлежность средневекового учителя. Занятия грамматикою открывались чтением Эзоповых басен и сборника нравственных изречений, приписывавшихся Катону старшему, а также заучиванием руководства Доната, которое историки относят к IV веку «по Р. X.». Отсюда ясно, что до IV века нашей эры не было даже и общепризнанной рукописной грамматики.
.
Венцом занятий грамматикой служило искусство писать латинские стихи, и писались они как раз теми же размерами, какие мы находим у классических авторов.
.
Риторика понималась тогда в смысле искусства составлять акты делового и правового характера... Тут же разбирались и сборники духовных законов и другие юридические источники.
.
Диалектика служила только для подготовления учащихся к пониманию тех плодов умственного творчества предшествующих поколений, без которых средневековому обществу нельзя было обойтись в практической жизни.
.
В арифметику помимо действий над числами, которые была необыкновенно трудны (особенно деление многозначных чисел) до изобретения десятичной системы, входило еще символическое толкование чисел. Вот, например, как объяснял известный ученый IX века Рабан Мавр тайный смысл того, что Моисей, Илия и сам Христос постились по 40 дней. «Число 40 содержит в себе четыре раза 10. А число 4 указывает на все, что относится к временной жизни. Ибо по числу четыре протекают времена дня и года. Времена дня распадаются на утро, день, вечер, ночь; времена года — на весну лето, осень, зиму... И хотя мы живем во временной жизни, но ради вечности, в которой мы хотим жить, мы должны воздерживаться от временных удовольствий и поститься».
.
В теснейшей связи с арифметикой стояла и астрономия. Средневековой школьный термин Computus обнимает собою основы обеих этих наук за раз.
.
Под именем геометрии школа преподавала описание Земли и существ, ее населяющих. В нее входили и те «физиологии» и «бестиарии», где можно было найти баранов, растущих из корней, птиц, рождающихся из плодов, и проч. Таков был цикл «семи свободных искусств», исчерпывающий почти все знания того времени. Изменился, расширился объем преподавания и вообще науки уже только с возникновением университетов. Только после этого и могли, конечно, появиться такие сложные философские книги, как сочинения Аристотеля, геометрия Евклида, география и астрономия Птолемея и т. д.
.
Крайне примитивные приемы преподавания, недостаток в учебных пособиях и руководствах, неясная и неуклюжая форма этих руководств, выраженных по большей части в латинских стихах с различными сокращениями и условными знаками,— все это приводило к тому, что заставлять юных учеников учиться можно было почти одним только страхом телесного наказания.
.
Средние века не соглашались допустить, чтобы сам Христос мог учиться без розги. Одна поэма XII века рассказывает, что когда он мальчиком стал ходить в начальную школу и при первой же букве Алеф хотел объяснить ее значение, то учитель высек его за преждевременное знание.2
.
2 В. Ивановский. Там же, стр. 279.
Для того чтобы пройти полный курс образования в средние века, надо было обладать не только выдающимися духовными качествами — хорошей памятью, большой способностью к формально-логическому или диалектическому мышлению, необыкновенной усидчивостью, вниманием и терпением, но и железным здоровьем и устойчивой нервной системой. Средневековая школа выпускала не мало людей с большими знаниями и характерами, но она достигала этого не столько воспитанием, сколько подбором. Понятно, что при таких условиях девочек в нее не принимали совсем.
.
Необыкновенной трудностью и тяжестью средневековой школы объясняется одна замечательная ее черта: в нее охотно принимали детей бедных родителей, которые и составляли главную массу учащихся. Поэтому пастыри церкви и образованные помощники светских правителей набирались в значительной степени из детей «простых», «средних» людей.
.
Высшие учебные заведения назывались тогда чаще всего Studium Generale, что значило «всеобщая школа». Это была школа. для всех желающих приобретать знания, без различия тех местностей, учреждений, наций и государств, из которых происходил учащийся.
.
Первые такое школы возникли в Салерно, Болонье, Париже и в Оксфорде, и вовсе не как возрождение давно забытых древних классических, а естественным процессом развития; остальные учреждались по образцу одной из этих школ. Еще в XII веке некоторые из монастырских и соборных училищ и некоторые школы отдельных преподавателей, например, Абеляра на реке Сене и в Параклете, стали получать громкую известность в Европе. Эти большие школы можно считать предтечами «университетов», как в средние века назывались корпорации, обладающие известной долей самостоятельности. И вот, в начале XIII века, школы в Париже и Болонье, пользовавшиеся общей славой и удовлетворявшие потребностям всего западно-европейского мира, стали называться впервые университетами.
.
Так как эти первые университеты были признаны всем Западно-европейским миром и принимали слушателей отовсюду, то было совершенно естественно, что и приобретаемые им познания и выдаваемые ими ученые степени также получали всеобщее признание. Но Париж и Болонья до того дорожили своими привилегиями, что когда с первой трети XIII века начали основываться новые университеты, то дипломированные там ученые не могли преподавать в Париже и Болоньи, и это преимущественное положение старейших университетов исчезло лишь впоследствии. Первоначально университет должен был быть признай папой или императором, а некоторые имели указы от обеих властей. Так из 44 Studia Generalia, возникших до 1400 года, 21 были открыты на основании одних папских указов, а 10 имели как папские, так и императорские (или королевские) указы. Короли и территориальные князья основывали университеты, только испросив предварительно согласие и благословение у папы или разрешение у императора.
.
Названия преподававшихся в университетах предметов, остались те же, какие были и в прежней школе (прибавилась одна медицина), во объем каждого предмета значительно расширился, и они стали преподаваться систематичное и более методически. В то же время все более и более выступает на первый план «диалектика». То, что мы теперь называем средневековой (схоластической) философией, есть дитя этих университетов, лишь подкинутое потом в мифическую дохристианскую семью, также как и средневековые риторы, поэты, философы и историки, сосланные в до-христианские века.
.
Древнейшим из Studia Generalia была медицинская школа в Салерно, время возникновения которой в точности неизвестно, но Салернские врачи уже в XI веке пользовались славой в Европе, и дали повод к легендам о древних великих медиках.
.
В XII веке возник университет в Болонье из школы римского права знаменитого Ирнерия, и дал, как мы увидим далее, начало псевдо-римсному праву.
.
Парижские школы славились еще со времени Гильома из Шампо, учившего в начале XII века в кафедральной школе при Notre Dame, а потом в школе аббатства св. Виктора. Еще более прославил их рыцарь схоластики Абеляр, о котором я уже говорил ранее.
.
В XII веке в Париже было также много частных учителей, преподававших у себя на дому или просто под открытым небом, давая начало легендам о Диогене, о Сократе и др. Большинство их жило около «Малого моста», соединявшего центральную часть города, расположенную на острове Сены, с левым берегом. Общее стремление заставить канцлера церкви Notre Dame de Paris давать licentiam docendi только достойным людям, — таким, которых они сами были бы непрочь принять в свою среду,— сплачивало этих магистров в общества. Так, в конце XII века образовались четыре корпорации магистров четырех дисциплин (facultates ): богословия, права, медицины и того, что в средние века называлось artes liberales.
.
«Поток мудрости, —говорит одна книга,— делится на «четыре способности»: богословие, юриспруденцию, медицину и философию рациональную, естественную и нравственную — это как бы четыре райские реки». Магистры, читавшие па этих факультетах, получили от обеих властей, т. е. от папы а от светской власти, корпоративный или университетский строй (corpus universitatis) и много привилегий и льгот, так как им свободнее и спокойнее можно было заниматься, когда они были соединены какими-либо особыми юридическими отношениями.
.
Париж в средние века прозвали «городом науки», «новыми Афинами», и говорили, что «Италия имеет папство», Германия — империю, а Париж — университет» (Stadium). Парижский богословский факультет «представлял собою не только всемирно-знаменитое учреждение, выработавшее «Историю христианской церкви» путем апокрифирования житий и творений святых в первые века, но в то же время в течение долгого ряда лет являлся душой католической церкви и истинным руководителем религиозной жизни Европы. Чтобы оцепить силу его влияния, стоит только припомнить его роль во время великой церковной схизмы и в эпоху реформационных соборов. Глава этого факультета, крестьянский сын Герсон, был главнейшим руководителем того движения, которое довел до конца Лютер.
.
Факультеты в Париже состояли из магистров, преподававших разнородные науки; студенты причислялись к факультетам через своих магистров. Во главе факультетов стояли деканы, избиравшиеся магистрами из своей среды на одно полугодие. Деканы наблюдали, чтобы магистры исправно читали лекции, заведывали экзаменами, руководили собраниями факультетов, заботились о доходах, о льготах и о правах своих факультетов. В конце каждого курса члены факультета распределяли между собою чтение лекций на следующее полугодие или на год, устанавливали лекционные часы и размеры студенческой платы за слушание лекций (honorarium).
.
Философский или артистический университет был тогда только подготовительным, и в студенты остальных «старших» факультетов поступали почти исключительно клирики, окончившие курс и получившие степень магистра артистического факультета.
.
Насколько многолюдны были старшие факультеты, видно, например, из одной записи, где говорится, что в «Лейпциге в конце XV века было 700 с небольшим студентов, из которых слишком 600 были «артисты», около 100 — юристы, богословов было всего 6-7 человек, а медиков — 5». Богатые слушатели группировались, повидимому, преимущественно на юридическом факультете, а богословский состоял почти сплошь из бедноты.
.
Замечательно, что богословие в средние века вовсе не занимало в университетах первенствующею положения, хотя Денифль и говорит, что «обыкновенно принято считать богословие венцом и даже ядром всего университетского преподавания» средние века».3
.
3 Denifle: Die Universitäten des Mittelalters. I. 403.
Только в XII веке местность, где жили парижские студенты, получила от них название «латинского квартала»; знаменитая улица Фуарр, центр Парижского студенческого населения, была застроена лишь около 1225 года.
.
Одной из первых коллегий, как называлось тогда студенческое общежитие, была знаменитая Сорбонна, основанная духовником короля Людовика IX, Робертом Сорбонном, на 16 бедных студентов богословского факультета (по 4 из каждой нации). Вскоре она была расширена благодаря новым пожертвованиям, а также потому, что в нее стали принимать и платных пансионеров, желавших пользоваться ее удобствами.
.
Вслед за Сорбонной вскоре открылся ряд других коллегий, к которым затем присоединились и так называемые «педагогии», куда ученики принимались только за плату. По мере возрастания числа подобных заведений, университет все больше начинает стеснять «стрижей», т. е. студентов, живших на вольных квартирах, и, наконец, в половине XV века все ученики наиболее многочисленного, младшего, «артистического» факультета, родители которых жили не в Париже, помещались исключительно в университетских коллегиях и педагогиях... Попутно с этим интернированием учеников меняется и организация преподавания. Вместо того, чтобы водить учеников на профессорские лекции, ректоры многолюдных коллегий стали приглашать профессоров к себе в заведения. Это превратилось затем в общее правило, и, таким образом, университет из вольного союза учеников и учителей, каким он был вначале, обратился в ряд закрытых учебных заведений, из которых развились теперешние французские лицеи и высшие специальные школы. С конца XII до конца XIV века в Парижском университете было основано исключительно на частные пожертвования 50 коллегий с 1000—1100 стипендиями. Так сильно развивалось это дело!
.
Чтение лекций продолжалось обыкновенно с 19-20 октября до 7-го сентября. Это время и составляло обыкновенно учебный год, а сентябрь и октябрь назначались на «большие вакации». Кроме того, от занятий были свободны: две недели на Пасхе, 11 дней на святках и четверги на тех неделях, в середине которых не было праздников. И вся эта научная и преподавательская деятельность совершалась на латинском языке, общем в средние века для ученых всех западно-европейских наций. Но это был в средней Европе еще не классический стиль Цицерона, Ливия, Виргилия и других латинских авторов.
.
Впервые классический язык возник не здесь, а в Неаполе, Риме, Флоренции и тираниях северной Италии, и одним из первых не апокрифированных писателей на нем был Франческо Петрарка (1304—1374 гг.), увенчанный в Капитолии в 1341 году за свои латинские стихотворения.
.
Таким образом разница кухонной латыни от классической объясняется различиями места выработки их обеих, а никак не различиями во времени: Франция и Германия создали кухонную, а Италия классическую латынь.

106

ГЛАВА VIII.
РИМСКОЕ ПРАВО ИЛИ БОЛОНСКОЕ ПРАВО.

.

Нет ничего расплывчатее представления, вызываемого у нас словом право. Во всех европейских языках оно этимологически связано со словом справедливость. Возьмем ли мы его название jus по-латыни, le droit по-французски, das Recht по-немецки, the right по-английски, или право по-русски, всегда находим прилагательное того же лингвистического корня, означающего справедливый: justus, droit, ricbtig, right, или даже существительное со смыслом правда, справедливость, как противоположность неправде, несправедливости. И однако это же самое слово — право — употребляется везде и как противоположность слову обязанность, а в этом смысле оно становится уже синонимом слова привилегия.
.
Вся эта расплывчатость смысла объясняется тем, что слово право сильно меняло свой смысл за последние столетия, да это было и неизбежно.
.
Ведь право есть дитя человеческой общественности. Одинокий человек на необитаемом острове не имеет ни прав, ни обязанностей среди окружающих его зверей, и чувство справедливости к ним отсутствует у него. Я уже говорил, как однажды проворовавшийся негр, на укоризненный вопрос (кажется, Ливингстона): «скажи, хорошо ли воровать?», подумавши, ответил с полным убеждением: «хорошо, если я сворую у других и не попадусь, но плохо, если другие своруют у меня и не попадутся». Так и одинокий человек, очутившийся на острове среди зверей, сказал бы, нимало не сомневаясь: «хорошо, если я их буду ловить и есть, но не хорошо, если они меня поймают и съедят».
.
Значит наше понятие о справедливости и нраве ограничивается пределами человеческого рода, и даже не целиком всего, а только более или менее обширного круга людей, которых мы признаем равными себе по политическому развитию. Ни одна компания современных европейцев, попавшая в общество антропофагов в центральной Африке, не будет считать себя равноправной с ними, а выделится в особую группу, считая это совершенно справедливым. Таким же образом считал себя справедливым и феодальный барон, создавая для себя особое феодальное право, и средневековый церковник, выработавший себе особое церковное право, не относящееся к светским профессиям. И только очень поздно стало считать себя равноправным все население той же самой культурной страны, а особые права тех или других профессий или лиц начали называть привилегиями (хотя и за ними осталось еще в общежитии название «право», спутывающее оба эти совершенно различные понятия).
.
Отсюда ясно, что, ограничивая свое применение известным кругом людей, первичное право в смысле справедливости, а не привилегий, исходило из представления об одинаковости этих людей и регулировало отношения между ними в смысле наибольшего удобства для всех входящих в данный круг мужчин, женщин, или детей, к которым до совершеннолетия применялось особое родительское право... Но эти первичные права — называемые обычными — в зависимости от обычаев данной местности никогда не являлись результатом свободного договора между обитателями, а вырабатывались, как моральный условный рефлекс, постоянными уроками самой жизни в продолжение многих поколений, как и все вообще условные рефлексы в физиологии.
.
Всякий первобытный человек, в том числе и наши предки, рассуждая о хорошем и дурном, сказал бы, как тот негр: «хорошо, если я украду и не попадусь, но плохо, если у меня украдут и не попадутся»... Но вот то один, то другой вор попадались, им отрубали проворовавшуюся руку, и в результате с представлением о воровстве стала связываться и кара за него. «Не хорошо, если мне отрубят руку», — рассуждал с полным убеждением первобытный человек. А так как это «нехорошее» представление связывалось у него ассоциативно с представлением о «хорошем» воровстве, то в результате борьбы этих двух представлений появился, как условный общественный рефлекс, и страх перед совершением воровства, и выработалось понятие, что и сам этот поступок не хорош. Но об этом я уже говорил и ранее в связи с вакханалиями первых христиан.
.
Так развивались эволюционно, а не прирожденно, наши моральные инстинкты, как условные общественные рефлексы, до тех пор, пока человеческая мысль не выработала им и формулировки: «не делай другому того, что ты не хотел бы видеть сделанным тебе». А затем появились и «десять заповедей» на Везувии-Синае — единственное «римское право», возникшее в древней Италии. Моральное поведение людей было поставлено тогда впервые под непосредственное наблюдение бога Громовержца, который все видит и слышит, и от которого не укроется ничто и ничто не останется без возмездия.
.
Таким образом и справедливость, и привилегии стали вырабатываться сначала от имени Громовержца, но тут же обнаружилось, что Громовержец не спешит с карой при каждом нарушении его законов-заповедей. Пришлось выработать учение о вознаграждении, и о каре в загробной жизни, и о «страшном суде». Но и он, как отдаленный, не удерживал от соблазна тех, кто руководился в своей жизни правилом «хоть день да мой», да, кроме того, почти всю угрозу уничтожила христианская церковь учением о «милосердии божием», прощающем «кающихся грешников».
.
Без светской кары обойтись стало нельзя, и так будет до полного преобразования человека, т. е. до внушения ему (путем наказаний то того, то другого из его собратий, а иногда и его самого) инстинктивного отвращения от всех несправедливых поступков.
.
Насколько же соответствует этой естественной эволюции «права» представление о том, что почти все современные законы были давным-давно выработаны римлянами в Италии, а в VI веке нашей эры собраны византийцами (которые тоже называют себя до сих пор тем же именем — ромеи), и что потом, погрузившись на пятьсот лет в Реку Забвения, эти законы были выброшены ее волнами на берег Эпохи Возрождения?
.
Вот как говорит об этом А. Вормс в своей статье «Болонский университет и римское право в средние века».1
.
1 «Книга для чтения по истории средних веков», составленная кружком преподавателей, под редакцией П. Г. Виноградова. 1903 г.
В конце XI века в Болонье возникла школа «глоссаторов», т. е. толкователей. Основатель этой школы Ирнерий был сначала преподавателем риторики, но по почину маркграфини Матильды Тосканский, он около 1088 года стал читать в Болонье «римское право», т. е. ромайское, греческое право.
.
«Сохранилось предание, —говорит А. Вормс,— что Ирнерию первому удалось вновь собрать по частям полный текст Юстиниановых сборников римского (т. е. ромайского) права».
Значит, и здесь мы натыкаемся на ту же средневековую бездонную пропасть. Сохранилось — говорят нам — предание, что Ирнерий в начале XII века, восстановил затерянный в продолжении 500 лет Юстинианский кодекс. Но не проще ли допустить, что он сам и создал его, а что в VI веке при Юстиниане были только одни его зародыши?
.
По словам одного из его преемников, Ирнерий был знатоком логики (logicus fuit) и человек топкого ума (vir subtilis), Он быстро занял влиятельное положение, как судья и как преподаватель. Не зная сколько времени преподавал Ирнерий, — по видимому, до 1125 года, — нельзя решить, его ли учениками были те четыре глоссатора, которые, опираясь на «римское учение о неограниченности государственной власти»,отстаивали в 1158 году на Ронкальском сейме права кайзера Фридриха I как законного преемника римских кесарей. Ценя поддержку среди преподавателей римского права, новоримские (т. е. австрийские) императоры оказывали этой школе особое покровительство, которое много содействовало быстрому ее росту. Знаменитые преподаватели права непрерывно сменяли у них друг друга в течение полутора столетий. Наиболее прославился из них юрист начала XIII века Ацо. При нем в течение нескольких лет в Болонью собирались со всех концов Европы до 10000 слушателей ежегодно. Толкования Ацо обладали общепризнанным решающим значением в судах, применявших так называемое «римское право». Учеником его Аккурсием (умер в 1260 году) заканчивается ряд глоссаторов. Как бы подводя итог деятельности своих предшественников, Аккурсий составил полный свод своих толкований, и этим сводом («glossa ordinaria») почти исключительно пользовались все позднейшие юристы.2
.
2 Glossa (откуда русское: голос) по средневековой латыни обозначает вообще всякое иностранное слово, а также его истолкование.
Таким образом современное «римское право» правильнее бы называть «болонским правом». С эволюционной точки зрения оно все — апокриф, тем более, что, ничем не смущаясь, глоссаторы относили к законам римских императоров и средневековые постановления о ленном владении и оправдания родовой места.
.
Подобно тому как один итальянский художник следующего периода изобразил Сципиона Младшего в доспехах рядом с пушкою, направленною против готических башен Карфагена, так и суждения глоссаторов рисуют нам иногда быт средневековой Италии, а не древнего Рима, Но именно эта апокрифичность, придававшая вес моральным постановлениям логически (а не церковно) установленным, и была увлекательна для современников, у которых еще не пробудилась способность к самостоятельному мышлению.
.
Ученое о светском праве, возникшее в Болонье под именем древнего римского права, быстро охватило всю Западную Европу.
.
«В XII веке, —говорит тот же автор,— еще одни болонские глоссаторы преподавали право как самостоятельную отрасль знания, как науку, а не как отдельные божьи и императорские повеления, и потому с самого основания школы в Болоньи в нее стали стекаться ученики не только из Италии, но также из-за Альп, из романских и славянских земель. Иностранцы здесь получили, наконец, решительное преобладание. Под их влиянием болонская школа из городской, какой она была первоначально, превратилась в школу общую для всех народов, в «Studium Generale».
.
Еще серьезнее было значение поддержки, оказанной в то время высшей школе папскою властью, хотя светский характер новой науки и не вполне соответствовал Библии. К папе обращались за разрешением споров, возникавших между преподавателями и слушателями, среди которых долго преобладали клирики. Для бедных студентов был основан при университете ряд общежитии (collegia или bursae, откуда русское бурса), а преподавателям, плохо обеспеченным взносами слушателей, часто предоставлялись бенефиции, т. е. известные доходы с церковного имущества.
.
Высшей степенью, которую давал университет окончившим студентам, было звание «доктора», т. е. ученого. Оно соответствовало званию «мастера» в технике и давало право преподавать вполне самостоятельно где бы то ни было, и впоследствии, когда возник ряд университетов, такая возможность много содействовала установлению тесной связи между ними. Лучшие университеты Запада стали привлекать еще большее число слушателей, и всегда без различия подданства. Установился даже обычай посещать в течение многолетних иногда занятий по несколько университетов в разных странах. Сохранились сведения о странствующих студентах, перебывавших в 15 и более университетах.
.
Средневековая наука, тесно связанная еще со школой, не знала национального обособления, и мы увидим на примере римского права, что новые познания и приемы исследования, несмотря на отсутствие печати, поразительно быстро распространялись но всей Западной Европе.
.
В Болонье особое значение получили союзы слушателей. В состав этих союзов долго входили одни лишь студенты-юристы, которые пользовались рядом привилегий на том основании, что болонская школа первоначально была исключительно юридическою школой.
.
Но и внутри университета повторился процесс, который можно проследить в истории городской общины: к концу средних веков власть переходит к профессиональным союзам, т. е. цехам и гильдиям, как их тогда называли.
.
Общество студентов в 1497 году именует себя братством (fraternitas). Оно избирает из своей среды двух прокураторов для внешнего представительства и для управления делами братства. Прокураторам вручается судебная власть над товарищами и воспрещается под страхом высокого денежного штрафа привлекать товарища к общему суду, помимо своего корпоративного. Устав обязывает членов питать друг к другу братскую любовь (fraterna caritas), ухаживать за больными, оказывать поддержку нуждающимся товарищам, сопровождать их к испытанию на степень доктора и затем домой; складываться, чтобы справлять достойно похороны своих умерших и, наконец, сообща праздновать торжественные для общества дни. Каждый вновь поступающий член общества должен принести присягу, что будет строго соблюдать его устав. Эта черта, в связи со всем вышеизложенным,, доказывает, что корпорации были не чем иным, как древне-германскими Schwurbrüderschaften (присяжными братствами), обычной Формой профессиональных союзов купцов и ремесленников.
.
Так было и в возникших после Болоньи итальянских университетах в Виченце (1204 г.) и в Падуе (1222 г.).
http://s8.uploads.ru/5J1RU.jpg

Рис. 160. Площадь Св. Марка в Венеции во время старинного карнавала. На середине колокольня Св. Марка,  за нею Пияцетта
http://s8.uploads.ru/OEPU8.jpg
Рис. 161. Зал Большого Совета в Венеции в эпоху республики, расписанный Тинторетто.

Корпоративные права преподавателей и учеников были основной причиной процветания и культурного влияния университетов. И раньше, до возникновения их, в школе известного ученого собирались многочисленные ученики. Но когда такой преподаватель сменялся, или наступали неблагоприятные внешние условия большинство учеников уходило, а школа, после непродолжительного расцвета, приходила в забвении. Подобная же участь грозила бы и школе, основанной глоссаторами, если бы она не превратилась в самостоятельный независимый союз, со своей особой жизнью, особыми обычаями и преданием, связывавшими последовательные поколения преподавателей и слушателей. Тогда только и было обеспечено на многие века преемство научной работы и непрерывное существование школы среди смут и борьбы средних веков. Университетские города Италии много раз переходили от одного завоевателя к другому и нередко при этом опустошались, но университеты в них развивались почти безостановочно. Вот как поздно началась преемственная наука!
.
Эта организация высшей школы, возникшая одновременно и независимо друг от друга в Болонье и в Париже, настолько соответствовала потребностям эпохи, что немедленно вызвала подражания. До конца XIV века в разных странах Западной Европы появилось около 50 университетов, и все они были основаны по образцу первых двух.
.
Болонский университет, таким образом, создал римское право. Он же воспитал и лиц, которые должны были провести его в жизнь европейских государств.
.
Эти лица, по крайней мере главная их масса, вышли уже не из школы глоссаторов. Последних сменили к концу XIII века пост-глоссаторы, или «комментаторы». А так как глоссаторы соответствовали еврейским массоретам, то и массореты должны относиться к той же эпохе. Их учениками были французские «легисты» и немецкие «юристы», деятельные поборники псевдо-римского права на своей родине. Такою активною, практическою ролью и ограничивается историческое значение комментаторов.
.
Лучшие из них, вроде Бартола (умер 1357 г.) и Бальдо (1400 г.), пользовались небывалым почетом и как юристы-практики. К ним обращались за решением не только споров в области частного права, но нередко также в международных отношениях а даже в церковных вопросах. И так велико было их влияние на общественное мнение, что их решениям приходилось подчиняться, хотя никто не облекал их судебною властью. Только теперь наступила эпоха, когда болонское право под псевдонимом римского получило авторитет действующего права, когда его старались принять и, по возможности, целиком применить к жизни. Суды стали слепо преклоняться перед ним даже там, где государственная власть не предписала этого.
.
Многочисленные, воспитанные на «римском» праве, «легисты», как назывались во Франции и в Англии ученые юристы, в своем увлечении думали, что всякий пробел в обычном праве должен быть дополнен из «римского права». Только часть легистов признавала за ним лишь значение ratio scripta, наиболее разумного права, которое нуждалось для практического применения в особой санкции. Но как те, так и другие, на деле лишь широко черпали из богатых сокровищниц «болонских сборников».
.
Первые пополнители местного права ограничивались простою вставкой в него, на ряду с обычаями и королевскими указами, постановлений псевдо-римского и близкого ему канонического права. Так поступили авторы древнейших сборников, например, сборника «Etabllissements de St. Louis», составленного частным лицом около 1272 года. Обходя трудный вопрос о времени, автор другого сборника — «Livre de Jostice et de Plet» («Книга о правде и суде») — называет рескриптом Людовика Святого тот его том, который теперь юристы приписывают — кому бы вы думали? — императору Адриану! И можно думать, что автор книги о «Правде и суде» был прав...
.
Особенно много болонских понятий заимствовал сборник «Coutumes de Beauvoisis» (1283 года) в области обязательственного права и в частности по вопросу о заключении и исполнении договоров.
.
Древне-Французские кутюмы требовали торжественной формы заключения договоров, т. е. произнесения определенных формул при известной обстановке, и подлежали исполнению во всяком случае. Но Бомануар уже держится болонских начал и говорит в своем сборнике:
.
«Сделки, заключенной под влиянием принуждения или страха, можно не исполнять. Только принуждение и страх бывают различны. Говоря: «я сделал это по принуждению», следует указать, в чем оно состояло, и доказать его, если противная сторона будет отрицать это. После этого уже и надлежит рассмотреть, таково ли было принуждение, чтобы можно было уничтожить сделку. То же самое, если кто заключит договор из страха»
Под влиянием болонских взглядов стали видоизменяться и другие постановления обычного права, например, порядок наследования. Средневековые обычаи при разделении наследства (в особенности недвижимого имущества) отдавали предпочтенье сыновьям перед дочерьми (так называемый салический закон), и иногда старшему сыну в ущерб младшим. В Болонских же сборниках указывалось равное наделение всех детей без различия пола.
.
Применение болонских правил вместе с другими, тесно с ними связанными постановлениями, постоянно расширялось в Западной Европе, пока они, с конца прошлого столетия, не легли в основу общефранцузского права. Во Франции легистов вывел на почву практической деятельности Людовик Святой, думая, что они более способны водворить правду и справедливость на суде, чем невежественные феодалы, но он не предвидел еще той политической роли, которую им суждено было сыграть. При преемниках его почти все отрасли государственного управления перешли в их руки. Они заседали в королевском совете и в верховном суде, они же занимали обыкновенно должности бальи и прево, которым поручалось местное управление, сбор податей и отправление суда. Постепенно легисты составили как бы особый класс, многочисленное и сомкнутое чиновничество, сильное своим знанием писанного права и деловым навыком. Опираясь на авторитет псевдоримского, а на деле болонского нрава, легисты упорно проводили его идеалы, враждебные средневековым формам и соответствовавшие потребностям буржуазии, которая шла на смену феодальному барону.
.
Король, по этому учению, был, не только верховный сюзерен,— но был император своих владений и блюститель всего права. Бомануар говорит: «ce qui lui plait à faire doit être pour la loi» (то, что ему нравится, должно быть законом. Beaumanoir, 30, 29). Отсюда стремление последовательно ограничивать всеми средствами круг ведомства феодальных судов и подрывать самостоятельность, как феодальных баронов, так и городских общин. На смену средневековому разновластию создавалось «централизованное» управление. Исподволь подготовляя монархию Людовика XIV, легисты хотели, чтобы король, при помощи своих органов, из одного центра мог направлять и согласовать жизнь всех отдельных частей государства. Легисты отважились даже на опасную тогда открытую войну с церковной властью. Они оспаривали и последовательно суживали светские полномочия духовенства, они решились даже засудить своим светским судом духовный орден тамплиеров и папу Бонифация VIII.
.
В Германии римское право стало оказывать заметное влияние на общественный и частный быт страны позже, чем во Франции. Убеждение, что Германская империя есть продолжение легендарной Римской империи, заставляло императоров пользоваться своим псевдо-римским правом для обоснования и расширения своих прав.
.
Вполне определенно это изложено Фридрихом III в указе 1484 года.
.
«Наша воля и самые энергичные наши усилия направлены к тому, чтобы бесконечно-мудрые законы и указы наших предков, священной памяти римских императоров, все более усваивались нашими подданными, так как мы убеждены, что только при последовательном применении их наше государство будет крепнуть и расти. Только могущественная королевская власть, опирающаяся на это право, может укротить необузданные страсти подданных и обеспечить будущность государства».
Но Германская империя уже не могла или не сумела воспользоваться болонским правом. Оно выдвинуло и укрепило в XV—XVI столетиях власть областных принцев (Territorialfürsten), которые создали новые суды и воспитали умелое чиновничество. При помощи и участии «юристов» областные владетельные князья побороли как феодально-общинный мир, так и самостоятельность духовенства, которое в ту эпоху пустило в оборот даже поговорку; «Juristen böse Christen» (юристы плохие христиане).
.
Таково было развитие «римского права» за всю его достоверную историю. Древний Рим оказывается для него совсем ненужным привеском и потому мы с полным убеждением можем сказать:
.
Римское право есть лишь апокрифированное для авторитетности болонское право.
.
Никакого древне-римского классического права никогда не было, кроме разве десяти заповедей Диоклетиана-Моисея на двух глиняных плитках.
.
И что же мы видим после всего сказанного в этих первых пяти томах нашего исследования?
.
От древней классической Греции и от древнего классического Рима ничего реального не осталось. Не осталось ничего реального и от древней Финикии, древнего Карфагена и от царств Израильского и Иудейского.


Вы здесь » Новейшая доктрина » Николай Александрович Морозов » Н.А.Морозов «Христос» "История чел.." ПЯТАЯ КНИГА РУИНЫ И ПРИВИДЕНИЯ