Новейшая Доктрина

Новейшая доктрина

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Новейшая доктрина » ПРОЗА И ПОЭЗИЯ » Тимофей Григорьевич Фоменко У ПОДНОЖИЯ (воспоминания)


Тимофей Григорьевич Фоменко У ПОДНОЖИЯ (воспоминания)

Сообщений 1 страница 30 из 141

1

Тимофей Григорьевич Фоменко
У ПОДНОЖИЯ

(воспоминания)
http://s6.uploads.ru/Aet5h.jpg
Тимофей Григорьевич Фоменко
ОГЛАВЛЕНИЕ
.
Предисловие А.Т.Фоменко.
.
О моем свекоре Тимофее Григорьевиче. - Т.Н.Фоменко.
.
Поощрения и награды Т.Г.Фоменко.
.
Краткие сведения об издателях этих Воспоминаний.
.
Часть 1 (1-5, 6-10, 11-15)
.
Часть 2 (1-4, 5-8, 9-13)
.
Часть 3 (1-3, 4-8, 11-14)
.
Часть 4 (1-2, 3-11, 12-14)
.
Часть 5 (1-3, 4-6, 7-11)
.
Часть 6 (1-6, 7-15, 15-16)
.
Дополнение 1 (Часть 7) (1-3, 4-6, 7-8)
.
Дополнение 2 (Часть 8) (1-3).
.
Дополнение 3 (Часть 9).
.
Список трудов Т.Г.Фоменко.
.
Фотографии и подписи к ним
.
ПРЕДИСЛОВИЕ А.Т.Фоменко
.

   Перед читателем лежат Воспоминания моего отца Фоменко Тимофея Григорьевича (4.II.1910 - 13.X.1992). Кем был мой отец? Происхождением - из крестьянской семьи.  Многого достиг в жизни, причем всего добился исключительно сам, благодаря своим талантам, энергии, оптимизму, глубокой порядочности и доброжелательности. Никакой "помогающей руки" у него никогда не было.  Пришлось преодолевать множество препятствий: раскулачивание семьи, потом фактическая ссылка в Магадан... Все это закалило его.  Выдающийся инженер и известный ученый в области обогащения полезных ископаемых (угля, золота, платины).  Автор многих научных статей, книг и учебников.  До сих пор по его книгам по обогащению учатся студенты некоторых горных специальностей.
.
   Список трудов и книг Т.Г.Фоменко см.  в конце книги.  Перечень наград и поощрений - в конце настоящего Предисловия.  В конце книги помещены также фотографии из семейного архива.
.
   В 1971 году мой отец, родом из запорожских казаков, начал писать подробные Воспоминания под названием "У подножья", описав свой род и свою жизнь. В тот момент ему был 61 год.  Кроме того, в 1974 году он написал краткую справку "Мой род".  Воспоминания отец писал несколько лет.  Помню, я как-то раз задал ему вопрос:  Почему ты назвал свой труд "У подножья"? Он ответил так:  "Наше общество можно сравнить с вулканом. Вся моя жизнь прошла не на вершине, а вдали от пылающего кратера политики и высшей государственной власти.  Я находился у подножья Горы, куда стекают потоки лавы и где трясется земля. У подножья происходили важные события.  Многие из них, коснувшиеся меня, захотелось описать".
.
   Написаны Воспоминания отца хорошим и ясным языком, что вообще отвечает стилю его мышления.  Отец никогда не публиковал свои рукописи.  Теперь, через много лет, они могут, наконец, увидеть свет.  Думаю, читателям эти сведения будут интересны, поскольку, рассказывая о своем роде и своей жизни, отец сообщает много ценного и уникального о тех далеких временах в СССР.  Отец прожил исключительно насыщенную и непростую жизнь, находясь в бурной потоке основных событий XX века в нашей стране.
.
   Вот краткое начало его биографии, отраженное в Автобиографии, написанной им в 1949 году, в возрасте 39 лет.
.
   <<Родился в 1910 году 4 февраля в селе Ново-Борисовка Грайвороновского уезда Курской губернии.
.
    Родители - крестьяне. После революции - тоже крестьяне. В 1926 году окончил среднюю Красно-Яружскую школу. С 1926 года по 1929 год  работал старшим рабочим по полевым работам в Красно-Яружском совхозе.  В 1929 году поступил в Донецкий Горный Институт, который окончил в 1933 году по специальности обогащение полезных ископаемых.
.
   После окончания  Института работал сменным помощником начальника Углеподготовительного цеха Ново-Макеевского коксо-химзавода до 1935 года. В 1935 году работал заместителем главного инженера Моспинского обогатительного и брикетного Комбината, а в 1936 году - главным инженером Чумаковской ЦОФ (центральной обогатительной фабрики). В 1937-1940 годах был научным сотрудником Донецкого Индустриального Института при кафедре обогащения, старшим сотрудником Центральной Экспериментальной Станции ВУГИ в городе Сталино (теперь г.Донецк) и старшим инженером отдела обогащения комбината "Сталинуголь". В 1941 году и до момента оккупации - заместитель начальника производственно-технического отдела Донецкого треста "Углеобогащение". С октября 1941 года по сентябрь 1943 года был в оккупации в городе Сталино.
.
   После освобождения города Сталино, то есть с сентября 1943 года по февраль 1947 года, работал заместителем директора по капитальному строительству Рутченковского коксо-химзавода. С февраля 1947 года  и до настоящего времени работаю в Донецком научно-исследовательском Угольном Институте в должности начальника бюро обогащения и брикетирования. За границей не был. Родственников за границей тоже нет.
.
     14 сентября 1949 года. Т.Г.Фоменко>>
.
   31 декабря 1943 года, находясь еще в оккупации в городе Сталино (ныне Донецк на Украине), папа женился на Марковой Валентине Поликарповне, моей маме. Кстати, 31 декабря - день рождения моей мамы. 13 марта 1945 года у них родился сын, названный Анатолием, то есть я. Мама родилась в Юзовке (потом это г.Сталино, а ныне г.Донецк), в семье служащего.  Родители - русские. Училась успешно в школе, потом в педагогическом институте (ныне Донецкий университет), получила специальность филолога.
.
   Вскоре, в 1947 году, у нашей семьи начались сложности. Дело в том, что специальным постановлением правительства была утверждена 14-я Процессуальная статья, по которой, в частности, лицам, оказавшимся во время войны на оккупированной территории, запрещалось работать в ряде крупных административных и промышленных городов СССР. В число таких лиц попал и мой отец.  Город Донецк (тогда Сталино) относился к числу запрещенных. В первой половине 1947 года отец представил к защите кандидатскую диссертацию, но ему было отказано в защите. В институте отца сначала понизили в должности, а потом против него началась кампания, организованная несколькими сотрудниками института. На отца были написаны доносы, усугубившие и без того непростую ситуацию (его даже обвинили в фашизме). Отец был уволен из института и направлен по указанию Министерства угольной промышленности в распоряжение комбината "Донбассуголь" для использования в качестве главного инженера шахты.
.
   В 1948-1949 годы положение нашей семьи, как политическое, так и экономическое, сильно ухудшается. Отец находится в постоянном ожидании ареста и ссылки. Но нам повезло. В 1950 году, вместо ожидавшегося ареста, отца вызывают в МВД и предлагают, как известному специалисту в области обогащения углей, "по собственному желанию" выехать на Крайний Северо-Восток, в г.Магадан, где требовался специалист для организации в научно-исследовательском институте золота и редких металлов специального отделения по изучению процессов обогащения россыпных месторождений (в частности, золота).  Полковник МВД сказал отцу, что это - самый мягкий для него вариант, в противном случае положение может стать еще хуже, и тогда отец может поехать на Колыму уже не вольнонаемным, а в качестве заключенного.  Отец соглашается.
.
   В 1950 году наша семья (отец, мать и я) выезжает из Донбасса на Дальний Восток, в знаменитый город Магадан, столицу легендарной (и мрачной в то время) Колымы.  Длинное путешествие по железной дороге до г.Хабаровска, г.Находки, а потом на пароходе - через океан и Охотское море - в г.Магадан.
.
   Отца назначают заведующим лабораторией в институте ВНИИ-1 МВД СССР (Всесоюзный Магаданский научно-исследовательский институт золота и редких металлов) г.Магадана.  Директор института - Н.А.Шило, потом ставший академиком Сибирского отделения АН СССР.  Институт в основном занимался изучением золотоносных месторождений и и обогащением. Вот выписки из характеристики Т.Г.Фоменко, данной ему руководством Института в 1959 году.
.
   "Инженер Т.Г.Фоменко в 1933 году окончил Донецкий Горный Институт... До 1947 года работал на производстве на разных руководящих инженерных должностях. На научной работе Т.Г.Фоменко работает более 13 лет, из них во ВНИИ-1 около 9 лет в должности заместителя начальника обогатительного отдела, зав. лабораторией обогащения россыпей. За это время Т.Г.Фоменко проявил себя как хорошо подготовленный, опытный инженер и научный работник... В содружестве с производственниками Фоменко Т.Г. проведена большая работа по установлению видов и уровня потерь металла (золота - А.Ф.) на предприятиях Магаданского Совнархоза. В результате разработана и внедрена двухстадиальная схема обогащения песков, предусматривающая улавливание тонкого металла. Также проведены работы по уменьшению потерь металла на драгах.... Эти работы отмечены специальными приказами начальника бывшего Дальстроя.
.
   Инженер Т.Г.Фоменко опубликовал в периодической печати и отдельными изданиями 63 работы по вопросам обогащения. Способный и инициативный инженер, хорошо организует работу. Требователен к себе и к своим подчиненным. Являясь руководителем лаборатории, одновременно ведет самостоятельно теоретические исследования по вопросам обогащения. Им разработан и внедрен метод определения конечных скоростей падения твердых тел в свободной и стесненной среде, теоретические основы и расчет промывочно-шлюзовых приборов, определение наивыгоднейшей степени обогащения руд...
.
   В 1956 году тов. Т.Г.Фоменко успешно защитил диссертацию на соискание степени кандидата технических наук...
.
    Директор ВНИИ-1 МВД СССР - Н.А.Шило (Январь 1959 года, гор. Магадан)".
.
   Защита кандидатской диссертации на тему "Определение наивыгоднейшей степени обогащения руд" произошла 21 июня 1956 года в Москве, на заседании Ученого Совета горно-механического факультета Московского Горного Института им.И.В.Сталина.  Отец стал кандидатом технических наук.
.
   В сентябре 1959 года кончился срок договора, согласно которому отец работал в Магадане, и наша семья решила вернуться в европейскую часть СССР, на Украину. Отец получил приглашение на работу в город Луганск, куда мы переехали в конце 1959 года. Отец был назначен начальником лаборатории обезвоживания и шламового хозяйства в известном Украинском проектно-конструкторском Институте по обогащению и брикетированию углей "Укрнииуглеобогащение". В октябре 1972 года был назначен заведующим лабораторией водно-шламового хозяйства и утилизации отходов, а в апреле 1976 года - заведующим лабораторией водно-шламового хозяйства. На этой должности отец работал до октября 1979 года, когда ушел на пенсию в возрасте 70 лет.  Институт отметил это событие большим торжественным заседанием.
.
   В Луганске, как и в Магадане, отец пользовался огромным уважением коллег.  Вокруг него сложился замечательный коллектив сотрудников, со многими из которых были очень дружеские, тесные отношения. Подробности описаны в его Воспоминаниях.
.
   Отец неоднократно редактировал свои Воспоминания, но завершить работу не успел.
.
   Папа умер в 1992 году. Он тяжело переживал переворот в нашей стране, направленный на ее раскол и, к сожалению, удавшийся.  Считал все эти события коварным предательством тогдашних руководителей страны и заговором, который не сумели в самом начале "перестройки" во-время разгадать и предотвратить наши военные.  Мечтал, что Российское Государство рано или поздно будет восстановлено в полном объеме.
.
   Деление всего текста на 6 Частей и 3 Дополнения сделано самим Т.Г.Фоменко.  Издателями настоящей книги являются А.Т.Фоменко и Т.Н.Фоменко (жена А.Т.Фоменко). Краткие данные о нас см.ниже.
.
                                       А.Т.Фоменко Ноябрь 2009 года, г.Москва

2

Т.Н.Фоменко
О МОЁМ СВЁКОРЕ  ТИМОФЕЕ ГРИГОРЬЕВИЧЕ

.

Прошло уже 17 лет, как нет на свете моего свёкора Тимофея Григорьевича Фоменко. Это был прекрасный, удивительный человек. Мне довелось общаться с ним довольно регулярно в течение примерно 15 лет. Хочется немного рассказать о нём, поделиться с читателями книги его воспоминаний своими впечатлениями от его незабываемой личности.
Первый раз я увидела Тимофея Григорьевича и его жену Валентину Поликарповну, когда приехала летом в Луганск к ним в гости по приглашению моего тогда будущего мужа Толи – Анатолия Тимофеевича Фоменко. Очень хорошо помню тот момент, когда, приехав из аэропорта, мы с Толей вошли к ним в дом. Перед дверью квартиры Толя продиктовал мне имена и отчества своих родителей, добавив: «Они у них сложные. Запомнишь? »  Я запомнила, причём на всю оставшуюся жизнь, и вспоминаю их имена с любовью и благодарностью.
Дверь нам открыл Тимофей Григорьевич. Конечно, всё внимание родителей было устремлено на меня – девушку, которую сын пригласил в гости. Поэтому первые слова улыбающегося Тимофея Григорьевича были: «Ну, какая ж худенькая!» Я тогда и правда была худовата. Мне была предоставлена Толина комната, а ему пришлось ночевать на составленных  в два ряда и скреплённых чем-то добротных стульях. Родители были очень мне рады, стремились угостить нас повкуснее, расспрашивали, рассказывали о себе, о своём сыне.
Те несколько дней, что я пробыла тогда в Луганске, пролетели очень быстро. Позавтракав, мы с Толей уходили куда-нибудь гулять,  а родители ждали нас к обеду. Оба были очень радушны и приветливы ко мне. В их доме доме чувствовалась какая-то основательность, сдержанность, интеллигентность и хороший вкус. Это проявлялось во всём - в солидной добротной мебели, во всём убранстве квартиры,  в общей атмосфере общения.
Второй раз я оказалась в Луганске буквально через полтора месяца, когда мы с Толей приехали туда, чтобы объявить его родителям, что женимся. Заранее они этого не знали. Когда мы вошли и сказали им об этом, они оба как-то встрепенулась, заволновались, заулыбались, а Толина мама, Валентина Поликарповна, быстро сняла со своей руки золотое кольцо с печаткой, и взяв меня за руку, надела его мне и сказала: «Носи на счастье!»  Меня очень тронул этот её жест. Это кольцо всегда со мной.
Потом была наша свадьба. Потом мы ежегодно встречались с Толиными родителями – либо у них в Луганске летом недели на две, либо у нас в Москве, тоже летом и тоже обычно недели на две. Так что общение наше было ежегодным. Жизнь так сложилась, что Тимофей Григорьевич покинул этот мир в 1992 году, а Валентина Поликарповна, которая была моложе его на 9 лет, переехала в 1993 году к нам в Москву, и мы прожили вместе с ней ещё 15 с половиной лет, до её смерти 26 февраля 2009 года. Она мне была как вторая мама. Примерно 5 лет из этих пятнадцати мы жили даже вчетвером, вместе с ней и моей мамой, которая тоже перебралась к нам из Воронежа, но потом вернулась туда и прожила там последние 3 с небольшим года своей жизни.  Но сейчас я хочу рассказать о Тимофее Григорьевиче, предваряя книгу его воспоминаний.
Тимофей Григорьевич был центр и глава дома. Он был центр и душа замечательной компании друзей, созданной им и состоящей из его учеников и членов их семей. Эта компания даже имела имя: «Бегона Скопофо» - по первым слогам фамилий её участников. Последнее «Фо», как можно догадаться, принадлежало фамилии Фоменко. Мы, бывая в Луганске, быстро познакомились со всей Бегоной, как иногда сокращённо её называли её члены. Особенно близкие отношения у семьи Фоменко были с Погарцевыми, чей слог «По»  - предпоследний в Бегоне Скопофо. С этой замечательной семьёй мы дружим до сих пор и очень дорожим этой дружбой. Евгения Михайловна – ученица и сотрудница Тимофея Григорьевича – и её муж Александр Васильевич – умнейшие и интеллигентнейшие люди. Надо сказать, что все участники Бегоны очень преданны этой их общей дружбе и поддерживают её до сих пор. Довольно часто собираясь у Фоменко, они обсуждали новости, иногда Тимофей Григорьевич читал им свои «домашние» сочинения, которые они с Валентиной Поликарповной называли «Понемногу обо всём». Они вместе ходили на выставки, концерты, устраивали совместные прогулки. Всем было интересно и хорошо вместе. Конечно, мы с Толей лишь слегка соприкоснулись с этой их Бегоновской жизнью, но тем не менее почувствовали её вкус и богатство.
На работе  Тимофей Григорьевич тоже был глава и патриарх. Он руководил большой лабораторией в институте «Укрнииуглеобогащение», имел много научных работ, много учеников. Все они вспоминают его буквально как отца родного, который не только руководил их работой, но всегда интересовался их делами, проблемами, помогал, чем мог, в любой сфере их жизни.
Тимофей Григорьевич любил шутку, иногда подшучивал и над самим собой. Он был довольно полным человеком. Но когда речь заходила о полноте, он часто, поглаживая свой нехудой животик, приговаривал, что это вовсе не жир, а комок нервов. Все улыбались, испытывая к нему огромную симпатию. С ним как-то всегда было легко и просто. Доброта, недюжинный ум, огромные знания в самых разных областях, юмор и лёгкость в общении, огромное обаяние – всё это располагало к нему раз и навсегда.
Когда мы приезжали с Толей в Луганск летом, Тимофей Григорьевич почти каждый день, невзирая на жару, часами ходил с нами гулять по городу. С удовольствием показывал нам городские новостройки, разные достопримечательности. Видно было, что он очень хорошо знает и любит свой город.  И нам было всегда интересно слушать его рассказы, просто быть с ним вместе. Вообще он любил ходить пешком. Часто говорил о том, что каждый день делает столько-то тысяч шагов, идя на работу и обратно. Справедливо считал, что  ходить пешком очень полезно. Он интересовался буквально всем. Когда они с Валентиной Поликарповной бывали у нас в Москве, то всегда стремились изучить окрестности, что-то новое посмотреть. Очень любили они делать подарки. Это доставляло им огромное удовольствие.
Валентина Поликарповна рассказывала мне, что когда они с Тимофеем Григорьевичем оставались дома одни, то очень мало разговаривали. Как она говорила – мы молчуны. Обычно каждый что-нибудь делал – часто читали или писали что-то. Это, на мой взгляд, как раз яркий  признак сосредоточенности ума на творческой деятельности.  Люди, которые много разговаривают, часто не в ладах со временем, многое не успевают.  Фоменко успевали делать очень многое. Так они воспитали и своего сына Толю – не терять времени на пустые разговоры,  дорожить каждой минутой жизни для творчества.
Войдя в их семью, я старалась перенять эти замечательные качества. Мои родители и сестра, познакомившись с семьёй Фоменко, приглашали их к себе в гости в Воронеж и сами ездили к ним в гости в Луганск. Много лет потом они переписывались и относились друг к другу с большим уважением и симпатией.
В 1992 году летом, когда мы, как обычно, приехали в Луганск к ним в гости,  Тимофей Григорьевич выглядел не так бодро, как обычно.  Больше, чем раньше, сидел в своём любимом кресле, которое подарили ему друзья на 80-летие. Как-то раз вечером, когда он уселся в своё кресло посмотреть новости по телевизору, мне вдруг захотелось его нарисовать. Я взяла листок бумаги, карандаш и стала делать набросок. Он не возражал и продолжал смотреть телевизор.  Рисунок мой ему настолько понравился, что он буквально заставил меня немного расширить его, добавив полоску бумаги, и вставить в рамку, которая сначала была для него велика. Собственноручно повесил его на стену. Мне, конечно, это было очень приятно (теперь этот рисунок висит у нас в московской квартире как память о нём). См.  рис.65 в конце книги.
Перед нашим отъездом, несмотря на жару, он пошёл с нами на долгую прогулку по городу. Когда возвращались домой, я заметила его не слишком бодрый вид, и помню, спросила его, не устал ли он. Видно было, что ему был очень неприятен этот вопрос, и он нехотя  ответил, что да, устал немного. Он не  хотел признаваться в своей слабости. А я пожалела тогда, что задала ему такой вопрос. Это было в конце лета. А 13 октября он неожиданно умер. Как рассказывала Валентина Поликарповна, всё произошло очень быстро, буквально за 20 минут. По всем признакам, это был инфаркт. 
Говорят, что лёгкую смерть Бог даёт угодным ему людям. Наверно, это правда.  Это был прекрасный, удивительный, очень светлый человек, много испытавший и многого добившийся в своей жизни. Он был из рода запорожских казаков - широкая натура, мощный ум, сильный характер и очень доброе сердце.  Таким я его помню и очень дорожу этой памятью.

3

  ПООЩРЕНИЯ И НАГРАЖДЕНИЯ Т.Г.ФОМЕНКО за время его работы в Донбассе, в городах Магадане и Луганске
.

   1. 1944.IX.8. Награжден нагрудным значком "Отличник социалистического соревнования черной металлургии" (Народный Комиссариат Черной Металлургии СССР). (г.Сталино).
.
   2. 1945.V.31. Награжден Почетной Грамотой Рутченковского коксохимзавода им.С.М.Кирова за достигнутыне высокие производственные показатели в социалистическом соревновании в дни Великой Отечественной войны против немецко-фашистских захватчиков (г.Сталино).
.
   3. 1947.II.21. Награжден медалью "За доблестный труд в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг." в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР (г.Сталино).
.
   4. 1951.XI.3. Объявлена благодарность по ВНИИ-1 МВД СССР (г.Магадан) за отличные производственные показатели и активное участие в общественной жизни Института.
.
   5. 1951.XI.24. Объявлена благодарность по ВНИИ-1 МВД СССР за активное участие и содействие в проведении смотра организации труда и рационализаторской работе.
.
   6. 1952.IV.26. Занесен на Доску Почета с вручением Почетной Грамоты за перевыполнение плана (ВНИИ-1 МВД СССР).
.
   7. 1952.VI.5. Занесен на Доску Почета ВНИИ-1 МВД СССР с вручением Почетной Грамоты.
.
   8. 1952.XI.5. Награжден Почетной Грамотой Главного Управления (ВНИИ-1 МВД СССР) за достигнутые высокие показатели и активную общественную работу.
.
   9. 1953.IV.22. Награжден значком "Отличник социалистического соревнования золото-платиновой промышленности" за выполнение производственного плана 1952 года (ВНИИ-1 МВД СССР).
.
   10. 1953.VII.20. Занесен на Доску Почета за перевыполнение полугодового плана (ВНИИ-1 МВД СССР).
.
   11. Объявлена благодарность и премирован месячным окладом за хорошо проведенную работу на прииске и оказание непосредственной помощи производству (ВНИИ-1 МВД СССР).
.
   12. 1954.II.23. Занесен на Доску Почета за отличную работу (ВНИИ-1 МВД СССР).
.
   13. 1960.I.23. Награжден значком "Отличника Социалистического соревнования УССР" за долголетнюю работу в угольной промышленности и разработку режимов по применению нового коагулянта (Укрнииуглеобогащение, Постановление Совета Министров УССР).
.
   14. 1961.IV.18. Награжден Знаком "Шахтерская Слава III степени" за разработку водно-шламовой схемы, режима и применения полиакриламида для осветления загрязненных вод и внедрения их на углеобогатительных фабриках (Укрнииуглеобогащение, Постановление СНХ (Совет Народного Хозяйства)).
.
   15. 1962. Награжден Почетной Грамотой (третья премия) Выставки Нвародного Хозяйства Украины (УССР) за разработку водно-шламовой схемы, режима и применения полиакриламида для осветления загрязненных вод.
.
   16. 1963.IV.19. Награжден бронзовой медалью "Выставки достижений народного хозяйства" за успехи в народном хозяйстве СССР (Постановление Главного Комитета ВДНХ).
.
   17. 1963.III.16. Награжден Почетной Грамотой за активное участие в разработке институтом новой техники и технологии для обогащения угля (Укрнииуглеобогащение, Постановление СНХ).
.
   18. 1966. XI.3. Награжден Почетной Грамотой за достигнутые трудовые успехи в выполнении плана научно-исследовательских работ (Укрнииуглеобогащение).
.
   19. 1968.III.27. Награжден Знаком "Отличник Соцсоревнования УССР" (Укрнииуглеобогащение, Приказ Министерства Угольной Промышленности УССР).
.
   20. 1969.VIII.15. Награжден Грамотой Луганского Областного Управления НТО "Горное" за развитие технического прогресса в углеобогащении в связи с Днем Шахтера.
.
   21. 1970.IV.3. Награжден юбилейной медалью "За доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина" (от имени Президиума Верховного Совета СССР).
.
   22. 1972. Утвержден участником ВДНХ СССР (Главный Комитет ВДНХ. Свидетельство 44949).
.
   23. 1973.X.30. Награжден бронзовой медалью "Выставки достижений народного хозяйства" за достигнутые успехи в развитии народного хозяйства СССР (Постановление Главного Комитета ВДНХ).
.
   24. 1973.XII.25. Награжден Знаком "Победитель социалистического соревнования 1973 года" (Укрнииуглеобогащение, Приказ Министерства Угольной Промышленности УССР).
.
   25. 1974.IV.29. Помещен на Доску Почета за достигнутые трудовые успехи, в честь 1 Мая (Укрнииуглеобогащение).
.
   26. 1975.VIII.28. Награжден Почетной Грамотой за трудовые успехи в честь Дня Шахтера (Укрнииуглеобогащение).
.
   27. 1975.IV.25. Награжден юбилейной медалью "Тридцать лет Победы в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг." в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР.
.
   28. 1975.XII.30. Награжден Знаком "Ударник 9-й пятилетки" и памятным подарком за успехи в труде (Укрнииуглеобогащение, Приказ Министерства Угольной Промышленности УССР).
.
   29. 1977.VII.30. Награжден медалью "Ветеран Труда" (Укрнииуглеобогащение, от имени Президиума Верховного Совета СССР).
.
   30. Объявлена благодарность в честь 1 Мая за достигнутые успехи и выполнение социалистических обязательств (Укрнииуглеобогащение).
.
   31. 1978.IV.17. Награжден Грамотой Министерства угольной промышленности Украинской ССР за успехи в выполнении принятых социалистических обязательств.
.
   32. 1978.VIII.26. Награжден Грамотой Министерства Угольной Промышленности УССР за достигнутые успехи в выполнении соцобязательств (Укрнииуглеобогащение).
.
   33. 1979.II.6. Награжден Знаком "Победитель соцсоревнования 1979" за выполнение соцобязательств (Укрнииуглеобогащение, от имени Министерства и ЦК профсоюза).
.
   34. 1980.II.4. Награжден Знаком "Победитель социалистического соревнования 1979 года" (от имени Министерства и ЦК профсоюза).
.
   35. 1985.IV.30. Награжден юбилейной медалью "Сорок лет Победы в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг." в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР.
.
ФОМЕНКО Анатолий Тимофеевич, 1945 года рождения, академик Российской Академии Наук, действительный член Российской Академии Естественных Наук, действительный член Международной Академии Наук Высшей Школы, действительный член Академии Технологических Наук Российской Федерации, доктор физико-математических наук, профессор, заведующий кафедрой механико-математического факультета Московского государственного университета. Решил известную проблему Плато в теории спектральных минимальных поверхностей, создал теорию инвариантов и тонкой классификации интегрируемых гамильтоновых динамических систем.  Лауреат Государственной Премии Российской Федерации 1996 года (в области математики).  Автор более 200 научных работ, 30 математических монографий и учебников в области геометрии и топологии, вариационного исчисления, теории минимальных поверхностей, симплектической топологии, гамильтоновой геометрии и механики, компьютерной геометрии. Автор нескольких книг по разработке и применению новых эмпирико-статистических методов к анализу исторических летописей, хронологии древности и средневековья.
.
    ФОМЕНКО Татьяна Николаевна, 1948 года рождения, математик, кандидат физико-математических наук, автор книг и научных статей в области алгебраической топологии и геометрии, теории сложных систем, доцент факультета Вычислительной Математики и Кибернетики Московского государственного университета. В 1991 году вела научные исследования и читала курсы лекций в Университете Британской Колумбии в городе Ванкувер, Канада.

4

Часть 1
.
ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Поверь, мои воспоминания отличаются от многих других и не являются плодом искусного и талантливого писателя, и потому в них ты не найдешь ни глубоких мыслей, ни изящного их изложения. Да и что мог родить мой посредственный ум, если не слабенькое лепетание об обычном и ничем не примечательном человеке, каким являюсь я.
Я не хочу быть похожим на тех писателей, которые зачастую выпускают нескладные произведения, но от большой самоуверенности не только не замечают своих недостатков, а, напротив, в них видят нечто привлекательное.
Я далек от этого. Принимай мои воспоминания во всей их наготе и без всяких прикрас, как они того заслуживают.
А в общем, поступай как тебе удобно. Ты можешь говорить о них, что тебе вздумается. И если ты думал обо мне иначе, то ты глубоко ошибался.
Январь месяц 1971 года.
1.
.

Если действительно верно, что за убеждения людей не судят, а судят за их действия, то я позволю себе высказать свои взгляды на обстановку, которая меня окружала в течение всей моей жизни, нельзя оказать особенно интересной или необычной. Скорее, моя жизнь напоминала жизнь тех людей, которые много понимали, но далеки были от практических действий и потому мало делали.
Все, что я хочу изложить, возможно, не будет понято и оценено в той мере, в какой бы мне хотелось. То ли в силу того, что многие придерживаются других взглядов, то ли в силу недооценки сложившихся обстоятельств. Но я все же полагаю, будут и такие читатели, которые разделяют мои взгляды. А это уже дает мне право взяться за перо.
Итак, я начинаю. Прежде всего, хочется кое-что оказать о моем роде, об его истоках.
Действительно, кто же были мои предки? Откуда они пришли и что нам оставили? Меня это вопрос заинтересовал, и вот, что мне удалось узнать о далеких и близких предках.
О нравах и обычаях той далекой жизни мне мало что известно. Но теперь уже установлено, что далекими предками нашими были скифские кочевые племена, жившие в Северном Причерноморье якобы в 7 веке до нашей и 3 веке нашей эры.
Геродот восхищался воинской доблестью скифов. Их конница считалась непобедимой. Скифы в глазах греков были народом необыкновенным. Они славились победами над могущественными войсками персидского царя Дария.
Как известно, персы захватили всю Грецию, но из Скифии всемирный завоеватель бежал с остатками разбитых своих войск.
Скифы – это народ смелый, мудрый и справедливый. Известно, что скифский царевич Анахарсис был признан одним из семи великих мудрецов мира.
Скифы носили длинные волосы, спадающие до плеч, их одежда хорошо защищала от стужи и ветра в степях Украины. Они носили плотные и короткие кафтаны, стянутые поясом облегающие штаны, сужающие к низу, остроконечные войлочные шапки и мягкие сапожки. В такой одежде легко вскочить на коня. А конь всюду сопровождал скифа.
Как видите, мы в наше время не оригинальны, отпуская длинные волосы, укорачивая одежды и суживая внизу брюки. Оказывается, все эти моды были известны якобы более двадцати, двадцати пяти столетий назад. И если у скифов это диктовалось неизбежной необходимостью, то в наше время такой необходимости нет, и вызывается превратностью извращенной моды.
Скифы жили просто. Изготовляли из глины простую посуду, выделывали кожу, пряли суровые нитки. Особых украшений у простых скифов не было. Все богатство – это конь, лук со стрелами и короткий меч – акинак.
В могилах обыкновенных скифов археологи встречают лишь черепки глиняных горшков и наконечники стрел. Зато властители скифов окружали себя роскошью, о которой можно судить по находкам в их могилах – могильных курганах.
Не так давно скифов считали дикими кочевниками, но последние находки подтвердили мнение о том, что после изгнания киммерийцев они вели оседлый образ жизни.
Сейчас доказано, у них были не только скифские поселения, но были и города, где изготовляли лепные сосуды, ножи с костяной ручкой, шила, уздечки, витые кольца, браслеты, воинское снаряжение. Были кузнецы, литейщики. Найдены следы медного литья.
Как выяснилось, скифам было известно Криворожское месторождение железных руд. Известны скифские гвозди, топоры, пилы, петли и другие изделия домашнего инвентаря.
Считается, что в V веке до нашей эры при царе Атее был город металлургов. Царь Атей прожил 90 лет, объединил многие скифские племена. Его власть была сильной, войско - крепким. Изделия мастеров города металлургов далеко расходилось по степям Украины и вниз по Днепру.
Поселения скифов размещались в лесистой полосе от середины Приднепровья до верховий Дона.
Упадок скифского могущества произошел якобы в 339 году до нашей эры, после того, как царь Атей в свои 90 лет захотел расширить свои владения. Он перешел Дунай, и его войска были разгромлены македонским царем Филиппом, отцом Александра Великого. Сам Атей был убит.
С этого времени государство скифов в Нижнем Приднепровье распадается. Столица скифского государства якобы в IV веке до нашей эры была перенесена в Неаполь Скифский (возле Симферополя) во главе с царем Скилуром.
Якобы во II веке до нашей эры царь Палак (сын Скилура) был разгромлен Диофантом из Понтии, но Неаполь скифский не был взят. Позже скифское царство опять обрело могущество.
Считается, что на стыке старой и новой эры скифы стали смешиваться о сарматами, родственными племенами скифов.
Якобы во II и III веке нашей эры, под влиянием сарматов появились новые черты в культуре скифов. А будто бы в IV веке нашей эры следы жизни скифов встречаются все реже и реже, но все отчетливее появляются упоминания о славянских племенах, явившихся, по существу, продолжателями скифов.
Корни украинской культуры, как теперь установлено, исходят из скифской земли. Скифы были не кочевники, а полукочевники. Они никогда не принадлежали к монгольскому типу, как многие ранее полагали. Они относились к европейскому типу племен.
Последние открытия в Неаполе Скифском – дома с двухскатной крышей, коньками на ней и росписью, походят на русские избы, а два конька по сторонам и копья посредине, что изображены в скифском склепе, это - излюбленный мотив деревянной резьбы, венчающий украинские хаты.
Многие обряды скифов сохранились в языческих образах славян, а в славянских языках – некоторые скифские корни. Все это говорит о том, что скифы были не пришельцы, а коренные жители Европы и, следовательно, были нашими далекими предками.
http://s7.uploads.ru/k7Jcy.jpg
Стоит взглянуть на приложенные фотографии головы скифского царя Скилура (рис.1), воссозданной известным советским скульптором и антропологом М.М. Герасимовым, и на облик скифских вождей, изображенных на ритуальной чаше якобы IV века до нашей эры, найденной в кургане у села Балки, Запорожской области (рис.2), чтобы убедиться в европейском типе этих лиц. Об этом говорит все, - лицо, разрез глаз, пышные бороды и усы.
http://s6.uploads.ru/ij914.jpg
Итак, если вы славянин и вас спросят, кто вы такой, не смущаясь, можете смело отвечать, что вы скиф, что в вас течет не азиатская, а европейская кровь, и что Александр Блок неправ, считая скифов азиатскими племенами.
О прошлом более близких моих предков многое до меня дошло от моего младшего брата Васи. Он еще в молодости проявил незаурядное любопытство и собрал много интересного материала о нашей родословной.
Оказалось, что наш род произошел от запорожских казаков, прямых потомков воинственных скифов.
В Российском государстве в 15-17 веках нашей эры, в том числе и на его окраинах (Запорожье, Дон, Оренбуржье), проживало военное сословие – казаки. Казак – тюркское слово, что значит в переводе – вольный человек. В народе их называли – беглыми.
В XVIII веке Запорожское казачество обязано было нести военную службу по охране южных границ России, за что им предоставлялись льготы при пользовании землей.
Казацкие боевые традиции всегда хранила Запорожская Сечь. Ведь под ее знаменем были люди, не признававшие над собой кнута, и жаждавшие свободы. Это был народ смелый, находчивый и очень веселый.
Они, даже когда хоронили своих товарищей, обязательно заботились об их веселье в загробной жизни, и непременно ставили графинчик с горилкой в могилу, чтобы покойник не скучал.
Да, это был превосходный народ. Никто так не чувствовал глубоко свободу, равенство и братство, как запорожские казаки. Никто так не мог веселиться, как они. Стоит вспомнить картину «Запорожцы», на которой Репин, кстати, тоже выходец из запорожских казаков, так блестяще это изобразил.
Запорожское казачество Малороссии было, как известно, разгромлено и ликвидировано в 1775 году императрицей Екатериной II, которая лишила их всяких вольностей и расселила эту бывшую компактную и воинственную массу по различным окраинным степным районам, вокруг города Чугуева и Харькова, а также в Курской и Воронежской губерниях. Эти казацкие переселенцы несли военную службу, но уже весьма ограниченную, и им было предоставлено право заниматься земледелием, но уже без особых льгот. Решение Екатерины II вызвало у многих казаков недовольство, и часть их ушла на Кубань, часть из них Екатерина II взяла в Петербург для несения Дворцовой караульной службы "по расписанию", а часть ушла за Дунай и образовала там Задунайскую Сечь. Но в 1828 году, после длительного пребывания на чужбине, казаки, во главе со своим кошевым атаманом О.Гладким, возвратились на Украину. Это переселение блестяще воспел Гулах Артемовский в своей опере "Запорожец за Дунаем".
В то время Екатерина II раздала большое количество семей из запорожской вольницы в крепостные своим приближенным вельможам.
В начале ХIХ века при императоре Александре I с казацкими поселениями в районе города Чугуева жестоко расправился граф Аракчеев. Начавшаяся колонизация степей Украины Екатериной II в ХVIII веке безжалостно продолжалась и при Александре I в первой половине ХIХ века.
Украина превращалась в житницу не только для России, но и всей Европы. Хлеб нужен был в больших количествах, а охрана южных границ России после покорения Крыма теряла остроту и неотложную необходимость. В связи с этим, всех военных казацких поселенцев начали жестоко эксплуатировать и как хлеборобов. С увеличением спроса на украинский хлеб начала развиваться и барщина.

5

Император Александр I и военный министр граф Аракчеев намеривались не только укрепить и военизировать казацкие поселения на юге России и, таким образом, всегда иметь резерв солдат, но и заставить их более интенсивно сеять хлеб и сдавать его для экспорта. Эти кабальные условия привели к тому, что среди поселенцев вспыхнули восстания, которые жестоко были подавлены. Это была последняя вспышка потомков запорожских вольных казаков.
История нашего рода, рода Фоменко(вых), такова (рис.3, рис.4).
http://s6.uploads.ru/nrHTA.jpg
http://s6.uploads.ru/KgcNB.jpg

Первый Фоменко, первый, во всяком случае, о котором до меня что-либо дошло, это был мой прапрадед Фоменко. Вероятнее всего, он был крепким человеком, типичным представителем запорожского казачества, так как он был атаманом военного поселения казаков в районе города Чугуева.
Вместе с другими бунтарями, после подавления восстания графом Аракчеевым, был разжалован и передан в крепостные графу Cумарокову-Эльстону, и в 1820-1822 годах приписан к имению Ракитное Курской губернии.
Сколько лет было моему прапрадеду и как его звали, мне неизвестно. Но достоверно известно, что на землях графа Сумарокова-Эльстона было организовано из нескольких десятков казацких дворов (семей) новое поселение, которому дали название Святославка. В числе этих семей была и семья моего прапрадеда Фоменко, явившегося пращуром нашего рода в этом поселении.
Название поселения Святославка образовалось от слов "Святого славия", так как бунтари-переселенцы рассматривали свое новое местонахождение, как результат святого ниспослания, ибо другим таким же бунтарям досталась доля значительно горше, чем им. Они были переселены на средний Урал, считавшийся в те времена далекой, дикой и холодной окраиной России.
Были ли в числе переселенцев святославичей семьи, родственники моего прапрадеда, установить не удалось, но, по-видимому, были, так как фамилия Фоменко среди святославичей не редкое явление. Так же не удалось точно установить, сколько у него было детей. Но совершенно точно известно, что когда состоялось его переселение, то с ним в Святославку прибыл его сын Кузьма 1815 года рождения, которому тогда было всего лишь 5-7 лет.
Вот с этого периода, т.е. о 1820-1822 годов мой прапрадед и прадед Кузьма, будучи еще мальчиком, были крепостными графа Сумарокова-Эльстона. Также установлено, что у прадеда Кузьмы был брат.
У графа Сумарокова-Эльстона не было прямых наследников по мужской линии. Дочь свою он выдал замуж за потомка татарского Мурзы из рода Тугай-Бег-Ордынских, уже достаточно обрусевшего князя Юсупова.
Большинство имений графа, в том числе и Ракитное, куда входило поселение Святославка, перешло к новому владельцу, который в дальнейшем именовался уже как князь Феликс Юсупов, граф Сумароков-Эльстон.
Несмотря на то, что мой прапрадед был лишен атаманского звания и передан в крепостные, за ним все же были сохранены кое-какие привилегии, так как он имел право на вход к графу, и тот его принимал, когда бывал в имении Ракитное, в то время как другие поселенцы вплоть до старосты, не пользовались таким правом.
Когда женился прадед Кузьма, как звали его жену, и сколько у них было всего детей, точно неизвестно, но по мужской линии у них было четыре сына: Михаил, родившийся в 1844 году, Захар – в 1846 году, Демид – год рождения неизвестен и Никифор – в 1854 году.
Прадед Кузьма был очень сильным человеком. За его силу и удаль он часто был жалован графом.
Прабабушка была женщина энергичная казачка, держала дом в руках и была полновластной хозяйкой. Когда она была недовольна своим мужем Кузьмой, то в споре верх всегда был за прабабушкой. Не случайно казаки называли ее бой-бабой. Если Кузьма прожил 73 года и умер в 1888 году, то прабабушка пережила его на много лет.
Старший сын Кузьму Михаил и самый младший – Никифор жили со своими семьями отдельно, а Захар (мой дед) – с родителями.
Демид более двадцати лет служил в кавалерийском императорском полку и по выходе в отставку жил с братом Захаром, так и остался не женатым. О нем много рассказывали интересных историй: как он нес караульную службу при дворе императора Александра II, затем Александре III, каких видел вельмож, кто из них сколько выпивал, как он их потом рассаживал по каретам и т.д. До какого чина он дослужился, осталось неизвестным, но большой срок службы при дворе и близкое общение с придворной знатью указывает на то, что он был не рядовым казаком.
Были ли братья и сестры у Кузьмы – неизвестно, но вероятно были, да, наверное, были и у нашего пращура, так как в Святославке Фоменко (вых) было так много, что их семьи различались только по кличкам. Например, «Мышкины», «Захарцевы», «Петренковы», «Нарвоновы» и т.д.
Сколько их умерло и сколько находится в живых, носящих фамилию Фоменко, этого никто не знает, но наша фамилия встречается и довольно часто не только в Святославке, но далеко за ее пределами, особенно часто на Украине.
Никифор – младший из братьев моего дела, прожил длинную жизнь, равную целому столетию. Он не страдал старческими болезнями, обладал хорошей памятью и здравым умом. Был довольно плотным, прочным и высоким человеком с висячими казацкими усами. В молодости он довольно долго, порядка 10 лет, служил в кавалерии Курского императорского полка. Начал служить при императоре Александре II, а закончил при царствовании Александра III. У Никифора и его жены Улиты были только дочери – Нюня и Тоня, которых он пережил и умер в 1954 году, в столетнем возрасте.
Захар (мой дед) умер в 1918 году. Он был хорошим и крепким хозяином, очень домовит, обладал незаурядным здоровьем, трезвой и рассудительной головой и добрым сердцем. Был покладист и превосходно знал, как надо вести свое хозяйство. То, что он решил научить грамоте своего среднего сына Григория (моего отца), для чего отдал его в школу в другую деревню (в то время в Святославке школы еще не было), говорит о многом, о понимании им значения знаний, даже в те относительно далекие для нас времена.
Захар Кузьмич не пил спиртных напитков и не курил, что среди казаков является редким явлением. Был стройным, худощавым, высоким, с живыми глазами, открытым и умным выражением лица, имел седые волосы, опущенные усы и крупные черты лица. Он носил длинную из белого полотна рубаху с поясом и довольно широкие штаны. Обут был всегда в сапоги с высокими голенищами. Несмотря на свой возраст, обладал истинно молодым пылом, был еще очень крепок и вероятно прожил бы еще много лет, но после зверского убийства белыми офицерами его младшего сына Никиты, он болезненно пережил эту трагедию и сразу сдал здоровьем.
Бабушка Ульяна, жена Захара, была низенькой, на старости лет немного согнувшейся. На вид она выглядела не такой уж старой, но умерла раньше дедушки, в 1914 году.
У них было четыре дочери и три сына. Старшая дочь Анна (1868-1947) была выдана замуж весьма рано за станового, который жил в селе Кошары, верст семь от села Святославки. В то время становой был значительной фигурой и имел определенный вес в жизни стана (района). Были ли у них дети и сколько неизвестно. Известно только, что становой старательно обирал население, но не считал себя вором.
Вторая дочь Ульяна (1872-       ) вышла замуж и все время прожила в Святославке. Жили они с мужем не так богато, но нельзя сказать, что в их доме царила неизбывная нужда. Небольшой, но достаток в семье был. У них было три сына и одна дочь. Два сына погибли во время Отечественной войны.
Две другие дочери Захара Кузьмича – Евдокия 1882 года рождения и Варвара (1889-1946) выпали из поля зрения и ничего особенного о себе не оставили. Дальнейшая их судьба неизвестна. Известно только, что Евдокия была замужем и жила на хуторе Борисполье. У нее было три сына, а Варвара, самая младшая дочь, вышла замуж за Никиту Недосекова, весьма разумного мужика. У них было два сына и дочь.
Старший сын Павел (1874-1957) всю жизнь прожил в Святославке. Его жена Мария, им была взята из рода Недосековых, довольно известных крестьян в деревне. У них было две дочери, одна из которых Ульяна вышла замуж за Алексея Сечного, известно в Святославке пасечника. Вторая дочь, Татьяна, была замужем за писарем сельского Совета. После родов она умерла, оставив дочь Настеньку, которая жила у ее тети Ульяны и умерла в 1930 году.
Старший брат моего отца вел хозяйство довольно удачно. Он хорошо знал земледелие и справлялся с ним успешно.
В молодости он служил сначала в особом полку, который нес караульную службу при дворе императора Николая II, а затем был в армии в гор. Кременчуге в пехотных частях.
На склоне лет Павел (мой дядя) много рассказывал о царской семье, которую знал по службе при дворе. Он любил вспоминать свою службу во всех ее подробностях. Хотя он и не имел образования и был полуграмотным, но от природы был не глуп и о своей службе в армии всегда говорил с крестьянским простодушием и юмором. Излагаемые им факты, которые он наблюдал в течение многих лет, все слушали с большим интересом, так как он преподносил их непосредственно, просто и в тоже время весьма увлекательно. Особенно занимательно он говорил, когда речь заходила об отношениях между царем Николаем II, царицей, их дочерьми.
В Русско-Японскую войну его призвали в армию, но по случаю рождения наследника цесаревича Алексея его год был освобожден от военной службы и он вместо Манчжурии вернулся домой.
После смерти его жены Марии (1939 г.) он женился вторично и работал в колхозе до последних дней своей жизни.

6

http://s6.uploads.ru/KLDAC.jpg
Средний сын Захара Кузьмича, Григорий (1880-1954), мой  отец (рис.5), мальчиком 8-9 лет был отдан старшей сестре Анне в село Кошары для учебы в школе. По рассказам отца, учитель в школе был самодур и делал с учениками, что ему вздумается. Учеба сопровождалась розгами и другими видами наказания. Но моего отца не трогал, так за его спиной был сам становой (муж тети), который сам любил забавляться издевательствами не хуже учителя.
Вторым преподавателем был священник из местной церкви, который втолковывал ребятам закон Божий и молитвы.
Как бы то ни было, но мой отец окончил школу весьма успешно, с похвалой.

7

http://s6.uploads.ru/wPaKs.jpg
После окончания школы он работал в каком-то ведомстве в Ракитном. Сельским хозяйством не занимался. Женился он в 19 лет, а жене (моей маме, см, поздние ее фотографии на рис.6, рис.7) было 18 лет. В армию он был призван в 1902 году и направлен на учебу в военно-фельдшерскую школу в город Саратов. После окончания школы был определен на службу военным фельдшером в полку, который располагался в Саратове.
http://s6.uploads.ru/VzOFa.jpg
Во время учебы в Саратове был убит царский министр Сахаров. Отец видел девушку, которая застрелила министра. Ее вели уже всю избитую и без одного глаза, а мой отец в это время стоял на тротуаре и с большим любопытством наблюдал эту картину. Так как он был одет не по форме, и проявлял интерес к задержанной девушке, его и других зевак тоже заподозрили в соучастии и задержали. Только благодаря тому, что среди патрулей были его однополчане, его отпустили, но предупредили, чтобы без формы не выходил на улицы.
Отец не любил военную форму и частенько в нарушение устава щеголял в штатском.
В 1904 г. он участвовал в Персидском походе, поэтому не был на фронте в Манчжурии. После Персии (ныне Иран) продолжал служить в городе Новороссийске, где их часть готовилась для отправки не то в Абиссинию (ныне Эфиопия), не то на Ближний Восток. Эта экспедиция по какой-то причине не состоялась.
В Новороссийске один знакомый капитан парохода, входившего в экспедиционный корпус, подарил отцу китовый ус длиною около одного метра, который как реликвия всегда висел в доме на видном месте. Потом он куда-то исчез, а жаль, тем более, что на нем была дарственная надпись от этого капитана.
После пяти лет службы в Новороссийске он демобилизовался и был направлен в больницу, в Ракитное. Далее он земством переброшен в Борисовку, а потом заведующим больницей в Стригунах, где и работал до начала первой Мировой войны. В начале войны, в 1914 году он был мобилизован в армию, а семейство переехало жить к его родным, в Святославку.
Служил отец в XII армии, которой командовал генерал Косич. Эта армия сначала действовала на Львовском направлении, а затем была переброшена на Румынский фронт, когда Румыния вступила в войну на стороне союзников. Работал он как в полевых медицинских пунктах, так и в больших армейских госпиталях. В эту войну он был награжден Георгиевским крестом с муаровой лентой и несколькими медалями.
После возвращения из армии длительное время заведовал амбулаторией в селе Кошары, где когда-то в детстве учился в школе. Впоследствии он работал в больницах гор. Сталино (ныне Донецк), затем на одной из шахт и, наконец, в Авдеевке Донецкой области, где и умер в возрасте 74 лет.
У моих родителей было три сына, вернее четыре (самый старший Вася, умер еще младенцем) и две дочери. Обе дочери старше трех сыновей, оставшихся в живых.
Старшая дочь Марта, окончившая Курскую фельдшерско-акушерскую школу, в последствие носившая фамилию мужа Винс, имела двух сыновей, родилась в 1900 году, а умерла в 1967 году. Старший ее сын Альвин погиб во время Отечественной войны.
Вторая дочь, Неонила, впоследствии Галицкая-Сотова, родилась в 1904 году, у которой от первого брака были две дочки, а от второго – сын и дочь.
Старший сын Ваня, родившийся в 1908 году погиб в 1944 году во время Великой Отечественной войны, оставив после себя дочь и двух сыновей.
В 1910 году 4 февраля по новому стилю на свет божий появился я. Родился я в Борисовке Грайвороновского уезда, где и был крещен в Троицком приходе. У нас с женой только один сын Анатолий.
В 1917 году родился самый младший среди нас, мой братик Вася. Он получил высшее образование, занимал многие ответственные посты и умер в 1981 году, оставив две дочки.
В связи с тем, что мой отец часто перебрасывался из одного места работы в другое, Марта, Неонила и Вася родились в Святославке, Ваня в Ракитном, а я в Борисовке.
Никита, младший сын моего деда Захара, родился в 1884 году. В 1904 году работал в Донбассе на шахте «Иван», где его долгое время помнили, как чемпиона по борьбе. После этого он служил в армии, а после революции, был вдохновителем и организатором народных масс по экспроприации Юсуповских имений, за что был схвачен белогвардейцами и зверски казнен на глазах всей сходки селян.
Его жена Вера Яковлевна – очень хорошая женщина, спаслась от белогвардейской расправы бегством из своего дома к своим родственникам, где она и укрылась до прихода Красной армии.
У них был сын Федор 1912 года рождения и три дочки – Анна 1908 года, Мария 1914 года и Елена 1916 года рождения. Федор умер молодым, а Мария и Елена долгое время работали. Одна из них была председателем колхоза, а вторая директором совхоза. Обе заслуженные работники. Одной из них в 50 годах было присвоено звание Героя Социалистического труда.
Видно судьбе было так угодно, что мой род, род Фоменко(вых), развивался главным образом по линии средних братьев, что очень хорошо видно из прилагаемой генеалогической схемы. И почти все мужчины, кроме погибших в войнах и младшего брата Васи, прожили долгую жизнь.
Родословная моей мамы Пелагеи, мало известна. Ее отец Михаил Томаровщенко родился в 1840 году и жил в большом хохляцком старинном селе волостного значения Красная-Яруга,  расположенном в семи километрах от села Святославка.
У Михаила Томаровщенко и его жены было два сына и три дочери, младшая из которых, родившаяся в 1881 году, стала в 1899 году женой моего отца.
Был ли род Томаровщенковых продолжением потомков запорожских казаков или нет, это остается пока неизвестным, но Аким Крысаненко, родившийся в 1870 и умерший в 1941 году, родственник Томаровщенковых, служил 4 года при императоре Александре III в Курском кавалерийском полку. Он был даже жалован серебряным рублем, врученным ему самим императором. Это указывает на его принадлежность к казацкой вольнице, ибо этот полк комплектовался только из казаков.
Если внимательно присмотреться к жизни и деятельности моего рода, то можно заметить, что род Фоменко(вых) был весьма деятельным и пожалуй очень беспокойным, не всегда удобным для государственных властей. В этом легко убедиться, если сослаться на такие факты, как ликвидация Екатериной II Запорожской вольницы, в результате которой мой прапрадед атаман Фоменко оказался военным поселенцем в районе города Чугуева; подавление графом Аракчеевым восстания военных поселенцев, возглавлявшегося моим прапрадедом атаманом Фоменко, его разжалование и передача в крепостные; зверская казнь белогвардейцами предводителя разгрома Юсуповских имений и экспроприации его земель, Никиты Фоменко; конфискация нашего имущества и хозяйства в Сталинскую эпоху и высылка некоторых членов нашей семьи в районы крайнего севера; и наконец, моя опала после Великой Отечественной войны.
.
Из этого можно заключить, что наш род не был безобидным. А известно, что для любого государства, для поддержания в нем желаемого порядка и устойчивости, наиболее подходящими являются не беспокойные, а наоборот безобидные люди.
Безобидные люди всегда смирные, со всем соглашаются, и к тому же инертные. От них никогда не исходят ни идеи, ни действия, ни отрицания, которые могли бы нарушать государственное равновесие.
Что же касается моего рода, то упрекнуть его в бездеятельности никак нельзя.
2.
.

Чтобы более полно представить те истоки и обстановку, в которой проходило мое становление и самоутверждение, остановлюсь на этом периоде подробнее.
Село Святославка, где род Фоменко, наконец, обрел оседлость, расположено на взгорье, перерезанном тремя балками, соединяющимися с большой долиной и маленькой речушкой. Когда-то, когда впервые появились здесь переселенцы, в числе которых был и пращур нашего рода, село занимало небольшую равнину, расположенную между двумя балками, по которым в дожди и паводки бурно стекала вода в речку и пруд. Затем стали строить дома по другую сторону этих балок, вплоть до третьей балки. В результате, поселение выросло в большое село, вытянувшееся вдоль речушки. Дома располагались в два ряда, образуя одну главную улицу. Огороды одних домов полосами небольшой ширины опускались с косогора к речушке и пруду, а огороды других домов, расположенных по другую сторону улицы, равнинные и выходили к пастбищам, к выгону для скота. Долина, по которой протекает речушка, довольно обширная и это позволяло не только устраивать пруды, но часто отдельные ее участки занимали под огородные культуры, которые хорошо прорастают в низинах. Во многих местах по берегам и вообще в низинах росли раскидистые вербы и кое-где камыш.
По другую сторону реки находится возвышенность, на которой расположены пахотные земли. Далее, по течению реки, эту возвышенность разрезает еще одна долина, но более узкая. По одну сторону ее находилось в то время кирпичное производство, состоящее из трех обжиговых печей и нескольких сараев-навесов для просушки кирпича-сырца. Сырец изготовлялся из грунтовой смеси, добывавшейся из карьера, расположенного недалеко от сушильных навесов. Далее, к верховьям, эта долина покрыта лесом и кустарниками.
Садов в селе было очень мало, вся земля занималась огородными культурами. Дома по размеру и удобствам - разные, но подавляющее их число – это небольшие хаты с глиняными полами и соломенными крышами. Домов с деревянными полами и железной кровлей было очень мало. В них жили более зажиточные семьи. Возле каждого дома имелись придворные постройки для скота, птицы, зерна, сбруи и продуктов питания. Все эти постройки располагались возле дома, образуя двор с выходом на улицу и на огород. Для кормов скоту строились особые помещения, назывались «клуня», которые располагались в глубине огорода, в целях безопасности на случай пожара. Впереди домов, на улице, как правило, располагался палисадник.
В нашей семье в отличие от других, выписывались газета и даже журнал «Нива» с приложением. В качестве приложений, помимо книг с художественными произведениями, высылались и репродукции таких картин, как переход Суворова через Альпы, горящая Москва во время наполеоновского нашествия и т.д. Все книги были в превосходных переплетах, а картины были выполнены на плотной бумаге, с матерчатой подкладкой. В таком виде они долго сохранялись.
В наш дом крестьяне обращались не только за медицинской помощью, но часто за советом. Все это отличало нашу семью от остальных крестьянских семей, члены которых, как правило, были неграмотны.
Несмотря на то, что отец жил в селе и имел весьма скромное образование, хотя в дореволюционное время окончить медицинское училище и получить звание фельдшера, было уже немало, но по характеру он представлял собой полную противоположность своим братьям. Он был до некоторой степени одаренным человеком, склонным предаваться размышлениям, изучению книг и стремлению как можно больше познать природу людей и медицину.
Я не знаю, как к религии относился мой дед Захар, вероятно, был верующим, но отец в Бога не верил. Если в детстве он часто взывал к Богу (особенно тогда, когда по его понятиям несправедливо его наказывали, а он частенько делал, что ему хотелось, и не делал того, что ему не нравилось), то позже, будучи более взрослым, его представление о Боге постепенно становились более отчетливыми, и он все реже и реже общался с ним. Особенно резкое отрицание веры в Бога у него произошло после того, как он молился и слезно просил Бога защитить его от частых наказаний. Наказания не прекращались, а Бог не принимал никаких мер.
По мере того, как шло время, мой отец сначала стыдился своего отступничества от Бога, а потом вообще перестал молиться. У отца Бог, как кормилец и заступник людей на земле, уже не пробуждал никаких чувств и радостных раздумий. Он просто утратил для него тот смысл, о котором так тщательно пекутся верующие.
Правда, отец любил Иисуса Христа, но не как святого, а как личность, представляющую плод легенды, возбудившей в свое время прогрессивные мысли. Он любил помечтать не только над явлениями природы, человеческими отношениями, но и над писаниями о святых, о религии и, конечно, о философии, весьма модной науки во все времена. Но к религии он всегда испытывал враждебность и даже получал удовольствие от этой неприязни.
Несмотря на свой преклонный возраст, моя мама сохранила живость и умение слушать собеседника. Хотя она была из крестьянской семьи, но она не была крестьянкой в полном смысле этого слова, так же, как не была и городским жителем. Она была просто славная и добрая женщина. Каждое ее слово выдавало ее, как благородную и незлобливую женщину-мать, свободную от накипи мелочных страстей. Мама была бесхитростная и здравомыслящая женщина, нисколько не относилась к числу тех, кто горячо верил в Бога. Она была человеком просто верующим, но не фанатиком. Она полагала, что человеку вера нужна, хотя бы потому, что у него всегда есть потребность во что-то верить, но не для того, чтобы удовлетворять томление своего сердца и желания людей. Бог в ее глазах был мудрым и добрым творцом всего живого, но не тем, кто обязан отпускать людям грехи. Она считала, человек должен быть всегда честным перед самим собой, всегда быть свободным от пороков, ибо грехопадение любого человека рождается и продолжает жить в повседневном бытии самого человека. В ее понимании человечество можно избавить от всякого зла только воспитанием его нравственности, любви друг к другу. Она ревностно придерживалась этой веры.
Так постепенно уходила в забвение вера в Бога из нашего рода. Вместо сияющего и непоколебимого ореола Бога и веры в него, в нашей семье водворилось здоровое неверие. Во всем, в чем проявлялась христианская вера никто из членов нашей семьи не находил для себя ничего нужного и приятного, кроме неправдоподобных обструкций.
3.
.

Теперь о себе. Родился я без особых приключений, как и все, с плачем. Точного веса никто не знал. Вероятно, не взвешивали меня. Я был плотным и, конечно, орал. Для новорожденного это был хороший признак. Но радоваться долго не пришлось. Спустя десять дней тяжело заболела моя мама, и я перешел на искусственное питание. Мне, по-видимому, было все равно, а старшим сестрам и отцу прибавилось забот. За время продолжительной болезни мамы я вырос, прибавил в весе и меня продолжали кормить по-прежнему, сначала с помощью соски, а затем ложечкой. Так я и остался искусственником.
Трудно установить, как это повлияло на мое здоровье, но я никогда не отличался крепким здоровьем, но никогда и не болел. Я занимал, как бы промежуточное положение между сильными и слабыми здоровьем людьми, то есть относился к наиболее многочисленной категории людей, так как особо сильных и совсем слабых, в общем-то, меньше, чем со средним здоровьем.
Наша семья, в которой я воспитывался, по своему социальному положению того времени также занимала промежуточное положение: ее нельзя было отнести к интеллигентной, но ни в коем случае, и не к крестьянской семье. Я бы сказал – это была здоровая, работоспособная семья, дети которой уже учились. Вот та обстановка, в которой я воспитывался в раннем детстве.
В дошкольном возрасте я уже знал все буквы русского алфавита и умел считать до ста. Когда меня отвели в школу, то я превосходил всех ребят, так как никто из них не знал букв и не умел считать.
Школа размещалась в крестьянской избе, без деревянных полов. Внутри стояло несколько грубых парт, небольшой столик для учителя и доска. Окна в избе были маленькие и только с двух сторон. Класс был небольшим и не светлым.
Детей школьного возраста в селе было очень много. Большинство семей имели по 5-10, а то и по 15 детей, но учились немногие. Бедные крестьянские семьи, как правило, не могли учить своих детей, да и негде было. С раннего возраста их приучали к работам в поле и по хозяйству.
Так вот, когда я пришел, учитель, Порфирий Иванович, спросил меня:
- Как тебя зовут?
- Тимка, - ответил я.
- Не Тимка, а наверное Тимофей!
- Да!
- Ну, тогда садись вон там, на заднюю парту, у окна, - и он указал пальцем, куда мне идти.
Мое имя Тимофей греческого происхождения и означает – богобоязненный, хотя Бога я никогда не боялся. Это имя я получил в честь, правда, не особенно крупного святого, но все же святого, - Тимофея, ученика святого апостола Павла, который по святцам пришелся на день моего рождения, то есть 22 января по старому или 4 февраля по новому стилю.
Учитель, Порфирий Иванович, был худ, высок, с довольно большими усами вразлет. Несмотря на свой зрелый возраст, выглядел стройным и моложавым. Правда, его некогда правильные черты лица уже изменились, появилось лучеобразное расположение морщин у глаз, а цвет немного сжатой кожи был как бы покрыт ржавчиной.
Несмотря на его волевой нос и тяжелый подбородок, мне он показался добрым, и я как-то почувствовал себя несколько смелее. С интересом я разглядывал крестьянских ребят, когда пробирался сквозь тесный ряд кое-как сколоченных парт из некрашеных досок. Ребята тоже рассматривали меня, тем более, что не все знали меня по улице.
Сел я рядом с рыженьким, веснушчатым пареньком. На парте было тесновато, но он подвинулся, и я уселся на самом краю парты у окна. В классе было тихо. Все с интересом и неподдельным любопытством ждали начала первого урока. По команде учителя мы все поднялись и один мальчик, по-видимому, из старшего класса, сидевший на первой парте, прочел наизусть молитву «Отче наш».
Когда все уселись, Порфирий Иванович легким и плавным движением правой руки извлек из деревянного ящика, стоявшего на столе, картонку, на которой была изображена большая и малая печатная буква «А». Без резких движений он поднял руку и протяжно произнес:
- Это ребята, буква А-а-а!
Повторил несколько раз, затем попросил всех вместе повторить название этой буквы. Все ученики, в большинстве несмелыми голосами, вразнобой, протянули:
- А-а-а!
Мне показалось это очень смешным, и я громко на весь класс расхохотался.
Порфирий Иванович резко повернул голову в мою сторону, взял линейку и решительным шагом направился ко мне. На его лице появилось злобное выражение, а в глазах вспыхнула ярость. Все притихли. Я был несколько смущен, не только его решительным видом и угрожающей линейкой, которую он твердо держал в правой руке, но и неожиданным поворотом. Я не видел ничего предосудительного в моем поступке. До меня еще не доходила серьезность создавшегося положения. Не успел я оценить обстановку и понять существо случившегося, как почувствовал резкий наклон своей головы и глухой удар линейкой по спине.
Я не помню, чего у меня было больше, страха перед свирепым видом учителя, боли от удара линейкой или обиды за несправедливое, по моему мнению, понесенное наказание, но я был подавлен и, конечно, плакал.
После этого в классе стало еще тише. На меня никто не обращал внимания. Порфирий Иванович продолжал вести урок, а я, сдерживая слезы, тянул вместе со всеми злополучное для меня «А-а-а».
Так произошло мое крещение на поприще просвещения при царствовании Николая II.
После этого я больше не смеялся на уроках. От одного удара по спине линейкой я стал прилежным учеником.
Правда, наше учение вскоре прервалось вместе с крушением царского режима. К нашему селу Святославка приблизился фронт, Порфирий Иванович бежал и школа закрылась. Несколько раз в нашем селе менялась власть. Сначала «красные» сменили «белых», а потом «белые» - «красных» и, наконец, появились немцы.
В это неустойчивое время я с соседним дедушкой сторожил бахчу. Вдруг на дороге появился автомобиль открытого типа, в то время в тех краях это было весьма редкое явление. Поравнявшись с нашим куренем, где я с дедом сидел, автомобиль остановился. В нем было пять человек. Они вышли и попросили у дедушки арбузов. Я пошел, сорвал два арбуза и принес. Во время еды один из них спросил деда:
- Вы за кого, за «белых» или за «красных»?
- Дед хитро улыбнулся и ответил:
- Куда иголка, туда и нитка! Так и мы, куда вы, туда и мы!
Все дружно рассмеялись.
- Хитер старик! – сквозь смех сказал один из них.
Когда они уехали, дед, обращаясь ко мне, сказал:
- Беляки! Сразу видно, хотя они и одеты в гражданку. Меня не проведешь!
Из дореволюционного периода я помню своего дедушку Захара по отцу, стройного, худощавого, с казацкими усами. Помню и бабушку, хотя она умерла раньше дедушки. Она всегда угощала меня пирожками. В моей памяти они, дедушка и бабушка, сохранились очень добрыми, ласковыми и любимыми.
Бабушку и дедушку по маме я не помню. Мама была привезена отцом из другого села и ее родители с нами не жили.
Помню я и сельского старосту, часто бывавшего в нашем доме, который на бумагах вместо подписи ставил какие-то кресты. Он был среднего роста и крепкого сложения. На вид он не производил впечатления притязательного человека, но под его могучей черепной коробкой таился незаурядный ум, позволявший ему легко преодолевать любые сельские вопросы. Наряду с хохляцким остроумием и живостью, он был наделен изрядной проницательностью и самообладанием, которое не часто подметишь у других.
Хорошо помню и такой случай. Какая-то собачонка на меня неожиданно исподтишка залаяла. Испугавшись и вообразив, что мне грозит опасность, я пустился вовсю бежать, а собака за мной. Говорят, со страху поджилки трясутся и ноги подкашиваются, а мне страх придал сил и прыгучести. Я с ходу, с искаженным от страха лицом, перескочил, точнее перемахнул, через довольно высокий забор. Какое же было мое удивление, когда я обернулся, будучи уже в безопасности, и увидел совсем маленькую собачонку и не лающую по настоящему, по-собачьи, а еле тявкающую, издававшую не грозные собачьи звуки, а какой-то тоненький отрывистый писк. Действительно, у страха глаза велики. Впоследствии я несколько раз пытался перескочить через этот забор, но осилить его не смог.
Из далекого моего прошлого, пожалуй, можно еще отметить разницу, существовавшую в то время между благосостоянием украинских и русских крестьян. Наше село Святославка находилось на стыке границ Украины и России. Кто бывал в этих краях в то время, того, вероятно, поражало резкое различие между людьми русских сел и сел украинских, которые в тех местах были расположены  вперемешку.
Русские мужчины, как правило, белобрысые, с нависшими волосами на лоб, высокие, почти обязательно худые и в лаптях. Ели они плохо, хотя по праздникам пили сивуху, вероятно, от бедности. Жили в избенках, в задней части которых находился и скот. Дворы, если и встречались, то редко. Избы прижаты одна к другой, деревьев и вообще зелени очень мало.
Украинские мужчины – это совсем другое дело. Чаще всего брюнеты с самодовольными лицами. Пожилые, как правило, полные, одеты лучше русских, богаче. Во всех домах есть дворы, со значительными постройками для скота, зерна, кормов, утвари и т.д. Дворы расположены более вольно, кругом чувствуется простор, много зелени.
Крестьяне украинских сел жили более зажиточно, чем русские крестьянские семьи. Их бедность особенно подчеркивалась на фоне дворянско-помещичьей роскоши. Но как бы высшее общество ни утопало в роскоши, царская Россия всегда была «лапотной» и скрыть это было невозможно. Бедность русских крестьян происходила не потому, что они не уважали труд. Труд для русского человека-труженика всегда был священным долгом. Их труд не смущал, но они непосильно эксплуатировались и полностью были лишены как политических прав, так и благ собственного труда.

8

4.
.

Во время Гражданской войны у нас в семье произошло прибавление. Родился мой младший братик Вася. Ему пришлось нелегко. Время было тяжелое. Воинские части конфисковали у крестьян лошадей, скот, птицу и продукты питания. Особенно этим отличались белогвардейские части, в частности, так называемые «белоподкладочники» куда входили, главным образом, юнкера. Крестьяне спешно закапывали зерно, а лошадей, коров и другой скот угоняли в близлежащие леса. Но это не всем и не всегда удавалось. Многие дворы лишились скота.
Появление немецких оккупантов еще в большей степени ухудшило положение крестьян. Немцы конфисковали все не только для содержания своих воинских частей, находившихся в то время на территории Украины, но многое отправляли в Германию. Взрослое население их ненавидело. Мы, подростки, хотя и проявляли любопытство к их вооружению, но и у нас чувствовалась враждебность к ним. Общая настороженность взрослых передавалась и детям.
Отряды Красной армии того времени в большинстве случаев по внешнему виду не носили отпечатка регулярных, хорошо обученных войск, но сила их была не в выправке, обмундировании и вооружении, а в ненависти к прогнившему царскому режиму. Поэтому, иронические замечания западных держав о ношении красноармейцами буханок хлеба не в рюкзаках, а продетыми штыком, на плече, далеки от истины. Им было невдомек, что хорошо сплоченные массы народа, борющиеся за свою свободу и справедливость, не могут быть побеждены, даже при щедрых подачках врагу из-за границы.
В конце концов, под напором Советов немцы вынуждены были уйти из Украины, и установилась довольно прочная власть Советов. Постепенно все нормализовалось, прошли неурожайные годы. В крестьянских домах стали появляться запасы зерна, шел рост скота, птицы. Жизнь быстро улучшалась. Правда, в деревнях и селах почти не было промышленных товаров. Но тогда особой нужды в них не ощущалось. Каждая семья готовила себе не только продукты питания, но одежду и обувь. Ощущалась нужда только в керосине и сахаре. Но сахар потребляли не все крестьянские семьи. В нашей деревне сахар давали детям в качестве гостинца (подарка). Получить кусочек сахару считалось большим событием для ребенка. Для взрослых заменителем сахара был напиток – солод, готовившийся из свеклы. На вкус он сладкий, но с не особенно приятным привкусом.
Основной крестьянской пищей было мясо, сало, птица, яйца, молочные продукты, различные каши, вареники, пироги, соленья и, конечно, знаменитые украинские блины. Из жидкого готовились только украинские мясные и постные борщи. В общем, пища была здоровой, плотная и всегда свежая. Остатки пищи отдавались скоту. Это был своего рода залог здоровья, чего нельзя сказать о нынешних временах. Подавляющее число современных семей, куда более образованных и интеллектуальных, чем крестьянские семьи прошлых лет, и по сей день едят пищу двух- и трехдневной давности. К тому же часто прибегают к консервам длительного хранения. Вряд ли это можно считать нормальным явлением. Если в некоторых случаях это объясняется нехваткой времени для приготовления ежедневно, то чаще просто нежеланием уделять внимание этому вопросу. В современной жизни появилось очень много соблазнов, куда более приятных, чем приготовление пищи. Это отвлекает искусных домашних кулинаров от забот, и они часто пользуются услугами столовых, пища в которых не всегда находится на должном уровне.
Так вот. После завершения Гражданской войны в нашей стране был невероятно большой подъем в сельском хозяйстве и промышленности. Но главное – это небывалый патриотизм и преданность существующему строю среди людей (пожалуй, всех слоев населения) как города, так и деревни. Исключение составляла незначительная прослойка, чьи личные интересы были затронуты Октябрьской революцией. Но это были единицы, и они терялись в общей массе преданных и честных людей-тружеников.
Вот, пожалуй, и все, что осталось в моей памяти из того бурного периода времени.
Наконец все стабилизировалось. У нас в селе Святославка открылась школа, но не в прежнем помещении, а в большом светлом доме, ранее принадлежавшем весьма зажиточной семье. Школа была большой по числу обучающихся детей. Потянулись учиться и те, кто в дореволюционное время не мог посещать школу.
Октябрьская революция всколыхнула не только вопросы политических прав, но и перестроила сознание людей, как бы вдохнула совершенно новое и совсем иное понимание действительности. Будущее перед крестьянами предстало совсем в ином свете. Все мрачное и бесперспективное отошло на задний план или вообще исчезло. Это вселило не только надежды, но дало прочную основу до сих пор невиданному в России патриотическому подъему.
Несмотря на большую отсталость России, везде все спорилось, возрождалось и двигалось, хотя и вручную, но только вперед. Подъем в народных массах и их самоотверженность превзошли все ожидания. Советская власть росла и крепла в полном смысле этого слова. И остановить это гигантское шествие, когда-то отсталой и туманной России, уже не могла никакая сила.
Потуги отдельных групп, помощь им из-за границы, оказались жалкими во всеобщем росте здоровых сил народных масс. Но враги Советской власти не унимались. Только одна газета «Нью-Йорк таймс» за первые три года существования Советской власти объявляла крах большевикам более 90 раз. А сколько было высказываний за границей на сей счет. Роберт Уилтон в книге «Агония России» писал в 1919 году: «С экономической точки зрения продолжение существования Советского режима невозможно, а с политической точки зрения абсурдно».
В 1920 году У.Черчилль, тогдашний военный министр Великобритании, писал «…пусть большевики отбросят свой коммунизм… Если они этого не сделают, ничего не спасет Россию месте с ее городами и селами и совсем экономическим и научным аппаратом». Даже в 1926 году газета «Чикаго трибюн» предрекала: «Россия накануне краха», «Торговля и промышленность России рушится».
А Советская Россия, наконец, вздохнула полной грудью,  продолжала существовать и набираться сил.
Здесь уместно привести пророческие слова о России и русском человеке наших великих демократов и писателей.
Белинский писал, что наступят времена, когда в Россию придут не за пенькой и салом, а за покупками мудрости, которой больше не торгуют на европейских рынках. Завидую внукам и правнукам нашим, которым придется увидеть Россию в 1940 году, стоящую во главе и указывающую путь всему человечеству.
А Гоголь, олицетворяя Россию в виде скачущей удалой русской тройки, восклицал: «Ах, тройка, птица тройка, кто тебя выдумал!». И в гордом восторге прибавлял, что перед скачущей сломя голову тройкой почтительно сторонятся все народы.
Что и говорить, метко сказано. А русский человек? Разве неправда, что не парень – то чудо, что не девица – то диво!
«Назначение русского человека бесспорно всемирно, - писал Достоевский. – Стать русским может только тот, кто может быть братом всех людей, всечеловеком, если хотите».
Вот как представляли Россию, расправившую свои могучие крылья.
Даже в те относительно далекие времена (1822 году), один французский историк с восхищением и некоторой тревогой так писал о России и ее людях, обращаясь к своим современниками.
Их будут уважать наши потомки.
Быть может на своих глазах
Вы увидите, как это малое,
Полутатарское Московие войдет в разряд
Великих государств Европы.
Оно будет расти все больше и больше
И рост его будет так же скор,
Как рост всякого дикого дерева.
Я не знаю, сколько миллионов людей
Таится в русских лесах,
Но если вся эта огромная масса объединится,
Зажжется одним духом, она будет страшна
И что вы, изнеженные люди,
Будете делать, если против вас встанут вчерашние варвары,
От вас же перенявшие искусство кораблестроения и регулярных войск.
Вы думаете, не на свою голову воспитываете этого русского великана?

Очень метко сказано, да и правдиво представляли эти люди будущее России. Кто сегодня может сомневаться в этом? Таких людей нет, даже среди врагов Советского Союза. Сегодня Россию знают не только в Европе, и не случайно во всем мире ее называют сверхдержавой.
Разве не является ярким подтверждением этих пророчеств, хотя бы такой факт, как строительство Магнитки. Это одна из самых удивительных побед человечества ХХ века.
Как известно, строился этот гигант на необжитом, почти диком месте, после разрухи, при весьма ощутимой бедности и неграмотных, в лучшем случае части полуграмотных, людей. И вот, сто тысяч людей, обутых в лапти, с помощью мотыг, лопат и носилок воздвигнули гигантскую Магнитку. Это ли не достойно удивления? Магнитка – это восьмое чудо!
А разве нельзя назвать чудом трамбовку человеческими ногами свыше 500 тысяч кубометров бетона при строительстве Днепрогэса?
Многие зарубежные газеты того времени этот «танец» советских людей по не застывшему бетону высмеивали и считали строительство неосуществимой фантазией русских. Да, это действительно фантастично, но это было совершено! И не древними египтянами или греками, и не современными западными странами, с их развитой техникой, а советскими людьми. Движущей силой при этом было не насилие, как это было в древности, а прежде всего, и бесспорно, вера людей в свои силы и свое будущее. Это лишний раз подтверждает тот факт, что при построении любого прогрессивного нового общества всегда куда важнее владеть передовыми идеями и умами людей, чем ими созданными машинами.
Руководители нашей партии и Советского государства хорошо это понимали и блестяще справились с этой задачей. Именно эта направляющая сила оказалась непобедимой в борьбе со старым строем и его пережитками.
Предреволюционная Россия была измучена, в ней был душный спертый воздух. Внешне казалось, Россия находится в спячке в этой гнетущей и затхлой атмосфере. Но это только внешне. Она просто была задушена трусливым и подлым эгоизмом, разлагавшегося высшего общества.
Россия пережила все стадии варварства, невежества, деспотизма, монархического диктаторства, глупости и убожества.
И вот Октябрьская революция распахнула во всю ширь окно. Впустила свежий воздух, который был овеян дыханием и кровью героев революции.
Прошли те времена, когда люди, задавленные нуждой, тяжелыми домашними заботами, обремененные непосильным трудом, выматывающим силы, без надежды и проблеска радости, в большинстве случаев вели борьбу порознь в одиночку, хорошо не зная друг друга. Нужна была помощь этим одиночкам. Надо было не только их объединить, но и зажечь пламя Справедливости и Свободы. Эти огни были зажжены именно Октябрьской революцией.
Все, бурно происходившее после революции, не могло не сказаться на молодежи и в частности не могло не задеть и меня. Революция захватила всех.
Я учился уже не в начальной, деревенской школе, а в девятилетке районного центра, в Красной Яруге. Учение мне давалось легко. Я был переростком из-за большого перерыва в учебе и мне пришлось наверстывать упущенное. Пятый, шестой, седьмой и восьмой классы я прошел за два года и через год после этого окончил девятилетку. Тогда еще не было средних школ с десятью годами обучения.
В детстве меня не очень баловали и, возможно, именно поэтому я стал так рано взрослым в понимании значения знаний. Правда, я пользовался услугами репетитора, но и сам работал очень серьезно и много в эти напряженные для меня годы.
Будучи учеником старших классов, я принимал самое деятельное участие в общественной жизни школы. Особое внимание комсомольские организации того времени уделяли борьбе с пережитками николаевских времен. В районном центре, где находилась наша средняя школа, значительная часть населения непосредственно сельским хозяйством не занималась. Многие работали на сахарном заводе и других предприятиях небольшого городка. В общем, в этом старом волостного масштаба городке была своя интеллигенция, как дореволюционного периода, так и вновь зародившаяся – советская.
Среди учеников много детей было из интеллигентных и полуинтеллигентных семей. Некоторые из них, особенно в первые годы Советской власти, держали себя в отношении к остальным детям рабочих и крестьян несколько пренебрежительно. Они действительно выделялись среди нас как своей осведомленностью, я бы сказал даже начитанностью, и особенно внешним видом. Одеты они были более опрятно и богаче. Больше того, некоторые носили галстуки, тогда как дети рабочих и крестьян особенно были слишком далеки от подобных украшений.
Комсомольские вожаки и не только они (к нам часто на собрание приходили рабочие-революционеры), нацеливали нас на пропаганду среди учеников и вообще населения ленинского учения о государстве и революции, о построении социализма в нашей стране и особенно обращали внимание на идеологическое воспитание учащейся молодежи в духе современности.
У себя на собраниях мы часто прорабатывали наших «интеллигентов», за их самомнение и даже за ношение галстуков. Сначала нам не всегда удавалось брать верх над ними, но затем, когда мы становились старше, многие из нас превосходили их и знаниями и политической зрелостью.
К окончанию школы в нашем классе грань между учениками почти стерлась, и класс в целом был очень дружен, и с хорошими знаниями.
.
5.
http://s6.uploads.ru/9HREV.jpg

Окончив среднюю школу в 1926 году (рис.8), я решил учиться дальше. Но в те годы в СССР было сравнительно мало высших учебных заведений. Поступить в институт было довольно трудно, особенно если у абитуриента не было рабочего стажа. Пришлось и мне поступать на работу, зарабатывать рабочий стаж. Сначала я работал на полевых работах по обработке свеклы в одном из совхозов, а затем перешел на сахарный завод в качестве ученика-слесаря. На этом заводе я впервые ел соленые огурцы с «белой патокой». Так рабочие называли очищенный сок после сатураторов, перед его кристаллизацией в центрифугах. Надо сказать, такое сочетание на вкус очень приятное. Ведь без огурца, как я потом узнал этого сока много не выпьешь. Он очень густой и до приторности сладкий, а вот с огурцом - совсем другое дело.
В течение двух лет работы я все время готовился к поступлению в ВУЗ. В то время в технические ВУЗы был большой наплыв – от 8 до 10 человек на одно место. Это позволяло к абитуриентам на вступительных экзаменах предъявлять повышенные требования. Поэтому я готовился весьма тщательно, так было сильно желание поступить в институт.
Трудность поступления объяснялась еще и тем, что значительная часть мест выделялась лицам, окончившим рабочие факультеты (рабфаки), и так называемым «парттысячникам», которые состояли только из членов партии и готовились для поступления на специальных курсах. Кроме того, абитуриентов для высших учебных заведений поставляли не только средние школы и рабфаки, но и профшколы, которые в то время были приравнены по общему образованию к средним школам.
От поступающих в ВУЗы в те времена не требовались подлинные документы, а ограничивались заверенными копиями. Это иногда давало возможность подавать документы одновременно в два и даже три института. А так как это делалось в одном и том же городе, то многие сдавали экзамены сразу в два института. Вероятность поступления в один из них вроде бы возрастала, но вследствие этого увеличивалось и число претендентов. Часто все это не давало положительного результата, так как помимо набора требуемого количества баллов, необходимо было обладать объективными данными: рабочим стажем, должным социальным происхождением и т.д.
Для поступления в институт я прибыл в бывшую Юзовку (ныне город Донецк), где расположен один из горных институтов страны, впоследствии переименованный сначала в индустриальный, а затем в политехнический. Было поздно, и устроиться с жильем мне не удалось. Ночь пришлось провести на скамейке в скверике, в самом центре города. Проснулся я с утренней зарей, сильно продрогшим и еще более уставшим. На левой щеке обнаружил небольшую опухоль, по-видимому, свинка. На светлом небосклоне горизонта занимался день. На небе не было ни одного облачка. Бледная лазурь, окрашенная в желто-розовые тона, отчетливо предвещала жаркий день. В конце июля дни были знойными. кругом все было опалено солнцем. От зноя пожелтела не только трава, но и оголенные места земли. Везде была пыль, которая при движении городского транспорта или дуновении ветра, поднималась большими клубами, примешивалась к шахтной и заводской пыли, делала голубое небо мертво-мутным, а затем постепенно оседала на листьях деревьев, на крышах домов, на всем окружающем.
С опухшей щекой, позавтракав в одной из столовых, я направился в институт. В общежитии свободных мест уже не было, но мне дали направление в дом крестьянина. Когда я вошел в отведенную мне комнату, где стояло четыре железных кровати, в лицо мне пахнуло душным застоявшимся и накаленным от солнечных лучей воздухом. Но это уже было жилье, куда лучше проведенного мною в скверике на скамейке. В общем, я был доволен, оставалось только успешно сдать вступительные экзамены.
Конкурс был достаточно велик – 8 человек на одно место. После экзаменов так случилось, что на одно место по набранным балам претендовало двое: в моей паре я и еще один абитуриент. У нас все данные были одинаковыми, но мне отдали предпочтение лишь потому, что у меня был рабочий стаж, а у моего соперника его не было.
Вот так я стал студентом горного института. В то время мне трудно было ориентироваться в выборе специальности как из-за общей недостаточной осведомленности (особенно в специальных дисциплинах, а тем более в технике), так и, главным образом, из-за трудности поступления в ВУЗ. Между тем желание учиться было сильное. Оно у меня, да и не только у меня, граничило со страстью. Но вы хорошо знаете, если человек поражен какой-либо страстью, то логика в этом случае бессильна. Если страсть очень сильная, то логика не может осилить страсть, так как она сводит человека чуть ли не с ума и тогда рассудительность становится бессмысленной. Тогда все хотели учиться. Это было ново для всех, привлекательно, почетно и необходимо. Это понимали многие. Все ощущали потребность в знаниях, в удовлетворении своих увлечений таинственными загадками всего окружающего. Когда ты многое видишь, но не можешь полностью уяснить себе весь смысл происходящего, это вызывает сильное чувство и тягу к знаниям. К тому же, в ответ на запросы молодежи тогдашнего общества предлагалось очень мало, поэтому все хотели учиться. Неуемная жажда знаний влекла в мир страстей. Я не был исключением и поступил в горный институт не из-за любви к этой специальности, а из-за любви к познанию. Я не выбирал, а поступил в подвернувшийся институт и, в общем, был счастлив, что учусь.
Но вот постигло меня несчастье. Да и не только меня. Сталин начал компанию по раскулачиванию, а так как наша семья жила в деревне и имела неплохое хозяйство, то ее тоже причислили к категории кулаков. В деревне никто не относил нашу семью к кулацкой, даже Сельсовет не считал правильным решение раскулачивать нас, но уполномоченный был неумолим.
Получилось так, что  отец в то время был в Донбассе, в отъезде, я учился, две сестры были замужем и жили отдельно от родных. И вот в это время, скоропостижно, маму, старшего и младшего моих братьев, выслали в районы Крайнего Севера в архангельские леса.
Здоровая и работоспособная семья, в силу непродуманного волевого решения одного человека, по существу распалась. И дело не только в нашей семье. Главное заключалось в том, что раскулачивание приняло такой размах и такие уродливые формы, что в эту категорию попали и те, кто не имел к кулакам никакого отношения. В результате, как известно, в сельском хозяйстве произошел резкий спад и сразу последовал голод. По существу, вся система хозяйствования была быстро разрушена. Потребовалось после этого целых три года, пока в какой-то мере окрепли колхозы, и был ликвидирован ужасный голод, созданный совершенно непродуманной системой ликвидации кулачества и унесший множество жизней.
Многие в то время (да и сейчас еще есть отдельные товарищи) оправдывали быструю коллективизацию тем, что это, мол, дало возможность не только перестроить сельское хозяйство на новую социалистическую систему, но и одним махом покончить с врагами народа в деревне.  Может быть, но нельзя не видеть тех грубых ошибок и многочисленных жертв невинных людей, которые были вызваны такой необдуманной поспешностью. Да и созданный этим голод, унесший многие жизни, тоже не может быть оправдан.
Все это произошло из-за жестких безумств Сталина, от которых он не мог отрезвиться, будучи у власти. Бессмысленные его жестокости не только не требовались необходимостью, но не были оправданы морально.
Прошли годы. Мама с моими братьями вернулась из ссылки, но семьи уже не было. Отец за это время женился на другой женщине, а мы все, будучи взрослыми, жили в разных местах.
Трудно обвинить или оправдать поступок отца, тем более мне. Неожиданно свалившееся горе, сильно повлияло на его поведение. Он начал пить, и все это кончилось вторичной его женитьбой.
Так чрезмерная и непродуманная поспешность в таком серьезном вопросе, как коллективизация, ввергла нашу, да и не только нашу, здоровую, вполне советскую семью в опалу и разрушила ее основы.

9

6.
.

В те годы учеба в институтах протекала иначе, чем в нынешние времена. Особенностью того времени была возможность учиться одновременно в двух институтах, так как посещение лекций не было обязательным. Это приводило к появлению, так называемых, «вечных студентов». К вечным относились те студенты, которые время от времени появлялись в институтах, сдавали часть экзаменов и тем самым поддерживали связь с институтом, чтобы не давать права дирекции исключить их из числа студентов. Были случаи, когда студент прозанимался в институте 8-10 лет, а числился еще на третьем курсе. Такие студенты обычно где-то работали и появлялись в институте либо для сдачи какого-либо предмета или чтобы прослушать часть лекций перед экзаменом.
Был даже такой случай. Когда я сдавал экзамен по математике за первый курс, со мной сдавал экзамен  студент, уже окончивший институт, но не получивший диплома из-за пробела по математике.
Кстати, этот еще не стопроцентный горный инженер уже работал главным инженером небольшой шахты и приехал сдавать экзамен за первый курс в шикарном фаэтоне, запряженном парой серых прекрасных скакунов.
Многие студенты того времени кончали институты с большим запозданием. Это вызывалось перерывами в учебе и другими причинами личного характера, тем более, что порядки того времени позволяли это делать без серьезных последствий.
Характерной особенностью студентов было стремление заниматься физкультурой. Но, как только ввели в программы институтов специальную дисциплину по физкультуре, интерес к ней заметно упал, даже было резкое осуждение этой меры со стороны студентов.
Весьма широко процветали неофициальные кружки политического и философского направления. Если не все, то, во всяком случае, большинство студентов посещали такие кружки и принимали самое активное в них участие. Но такая заинтересованность студентов длилась опять-таки лишь до тех пор, пока не ввели обязательное их посещение. Это резко снизило среди студентов интерес к кружкам, и посещаемость упала. Исчезли и жаркие дискуссии. Кружки потеряли свою притягательность вследствие ограничения их деятельности специальными программами. Все студенты рассматривали такое обязательное обучение для себя не обязательным и старались под любым предлогом уклониться от посещения кружков, а если это не удавалось, то относились к ним формально.
Введение в институтах среди студентов взятия на себя социалистических обязательств тоже не прошло бесследно. Реакция была очень отрицательной. Дело в том, что студентам предлагали брать обязательства учиться по той или иной дисциплине хорошо или даже отлично. Студенты, еще не зная ни дисциплины, ни ее содержания, ни самого преподавателя, да и своих способностей, конечно, не могли правильно ориентироваться в выборе нужного обязательства. Они прекрасно понимали, когда речь идет об обязательствах, скажем рабочего, изготовляющего болты или другие детали. Там – совсем другое. Рабочий знает, с чем имеет дело, взвешивает свои возможности, сноровку, опыт, условия работы и т.д. и смело, сознательно принимает вполне посильное обязательство. Зная заранее, что выполнение этого обязательства будет обеспечено, если к нему отнестись серьезно. У студентов же совсем не так. Ведь они заранее ничего не знают.
Возбуждение среди студентов по этому поводу было так велико, что отдельные наиболее активные товарищи были даже исключены из института. Правда, впоследствии они возвратились в институт и успешно закончили свое образование.
Я занимался в провинциальном институте, но он располагал в основном талантливым профессорско-преподавательским составом. Это были не местные кадры, а «условно высланные» из Москвы и других крупных городов за различные политические «провинности». В то время Юзовка (впоследствии Сталино, а ныне Донецк) рассматривалась как ссыльное место для людей, совершивших не особенно опасные преступления против политики руководителей партии того времени.
Так, например, среди сосланных был известный философ, профессор Алгасов. Он был обвинен за неправильную политическую оценку декабрьских событий 1825 года, данную им в своей книге. Не менее известные профессор физики Лемлей и профессор механики и математики Зейлигер – за несогласие с некоторыми мероприятиями, проводившимися Сталиным в ВУЗах. Личное знакомство профессора Лемлея и профессора Зейлигера с Лениным и совместная их работа (Лемлей работал в одном из академических институтов в Москве, а Зейлигер в течение сорока лет читал механику в Казанском университете, где учился Ленин), только усугубило их положение.
Были и другие опальные личности – это профессор геологии Власов, бывший граф, профессор Доррер, профессора Некоз, Белявский, Тулпаров, Пузощатов и Крым. Все они были высококвалифицированными специалистами и в совершенстве знали читаемые дисциплины.
Из студенческой жизни помню несколько интересных эпизодов из взаимоотношений между профессорами и нами, студентами. Однажды к нам в аудиторию не вошел, а скорее вбежал профессор Зейлигер и с ходу начал излагать нам свое открытие. Этот, по существу уже дряхлый человек, был вновь исполнен юношеских сил и бодрости. От удовольствия он сиял, и его чисто выбритое лицо выражало ликование. В течение последних дней перед этим он занимался решением одного математического утверждения и, наконец, получил требуемый результат. Оказывается, все кривые имеют свою огибающую кривую, но огибающая овала еще не была известна. Зейлигер доказал, что огибающая овала есть тоже овал.
Доказательство оказалось сложным и очень длинным и, по правде сказать, для нас малопонятное. Но мы сидели тихо и внимательно его слушали, отдавая дань и уважение и ему, и его уму.
Профессор Зейлигер в перерывах между лекциями обычно не покидал аудиторию, а любил беседовать со студентами на различные темы. Он был очень словоохотлив и остроумен. Нам нравились его беседы, и мы охотно принимали участие.
Однажды между ним и молодым профессором Сиренко произошел такой разговор. Сиренко читал нам теоретическую механику. Это тот самый Сиренко, который для убедительности своих слов всегда пытался упростить изложение  материала. Например, он говорил:
- Если вы сидите на стуле и давите на него с какой-то силой, то с такой же силой стул давит на вас.
Сиренко был еще довольно молод и, по-видимому, не особенно глубоким человеком и уж совсем плохим дипломатом. Он не обладал гибкими знаниями, не был настоящим ученым, который мог бы более точно объединять свои мысли в гармоническое целое. Его знания были заучены, как религиозные заповеди, смысл или бессмысленность которых не подлежит обсуждению. Он принадлежал к той категории преподавателей, которые ковались в то время наспех из «доверенных людей» с перспективой замены не особенно надежных стариков на этом поприще.
Ему было хорошо известно, что профессор Зейлигер является крупным ученым. Поэтому Сиренко вздумал как-то блеснуть перед ним своими знаниями и осведомленностью. Как-то, встретившись с Зейлигером, Сиренко сказал ему:
- Мне приходится во время своих лекций дополнительно объяснять студентам значение гиперболических функций, которые применяются в теоретической механике, а студенты, к сожалению, их не знают. Прошу вас дополнить их знания в этой части на своих лекциях.
Профессор Зейлигер выслушал его со вниманием, а затем неожиданно для Сиренко произнес:
- Я сорок лет читал теоретическую механику в Казанском университете и никогда не встречал необходимости в применении гиперболических функций. Мне, как механику и математику интересно знать, где и в каких случаях вы их применяете?
Сиренко растерялся, со сконфуженным видом хотел что-то сказать, но не мог сориентироваться и найти нужный ответ, а потому поспешил сослаться на свою занятость и ушел. Но Зейлигер решил все-таки узнать, где и для чего он применяет эти функции в теоретической механике.
Однажды Зейлигер зашел в библиотеку и в глубине прохода между стеллажами заметил профессора Сиренко. Зейлигер стал на проходе, а надо сказать, он был не только полный, но и расплывшийся, что  позволило ему загородить весь проход, и сказал, обращаясь к Сиренко:
- Я вас не выпущу до тех пор, пока вы не скажете мне, для чего вы применяете гиперболические функции?
Профессор Сиренко не ожидал такого поворота их беседы. Он сначала смутился, потом густо покраснел, если научно выразиться, на шесть с половиной тонов, если не на целую октаву, а затем, заикаясь, вынужден был признаться, что он тоже их не применяет. После этого Зейлигер посторонился и пропустил его с довольной улыбкой и ребяческой радостью.
В общем, так часто бывает, когда необдуманное поведение, диктуемое иногда глупым тщеславием, ставит людей в неловкое положение, тогда как разум, да еще сдержанный, наоборот, остерегает от поспешных поступков.
Не менее интересен был и профессор Петр Евстафьевич Добровольский. Он заведовал кафедрой «Сопротивления материалов», был весьма строг, требователен и обладал болезненной недоверчивостью. Это тот самый Добровольский, который отстающих студентов заставлял приходить к нему сдавать экзамены по три-четыре раза, даже в том случае, если они после второго раза уже знали предмет хорошо.
Добровольский считал, что если студент позволил себе отнестись несерьезно к изучению его предмета и вследствие этого отстал, то его надо наказать, и заставить выучить предмет так, чтобы он запомнил его на всю жизнь.
Был такой случай. Один студент провалил экзамен по сопротивлению материалов. Добровольский сказал ему:
- Вам надо лучше выучить предмет, и приходите ко мне через недельку.
Ровно через неделю студент пришел. Вроде бы все выучил, решил все задачи и хорошо отвечал, но Добровольский недоверчиво посмотрел ему в глаза и опять отправил его, сказав при этом:
- Через недельку приходите еще.
Ровно через неделю повторилось то же самое. Это уже обидело студента, тем более, что предмет он уже знал превосходно и его ответы вполне заслуживали самой высокой оценки.
Будучи раздражен таким к нему отношением, студент решил, что если Добровольский еще раз позволит себе отослать его, то он устроит ему скандал. С такими мыслями он явился через неделю к Добровольскому, а тот отказался его принять, ссылаясь на свою занятость. На лице студента появилась упрямая складка, выражавшая его волю лучше учинить скандал, чем поступиться справедливостью, и он необычно резким и твердым, даже несколько угрожающим голосом, сказал:
- Нет, Петр Евстафьевич, я от вас не уйду, пока вы не примете от меня экзамен.
Добровольский понял состояние студента, улыбнулся, приветливо посмотрел на него и ответил:
- Вот теперь я вижу, что вы знаете предмет отлично. Давайте вашу зачетную книжку, я сделаю отметку о сдаче вами экзамена.
Студенту ничего не оставалось, как с растерянно-сконфуженным видом и извиняющейся улыбкой подать ему зачетную книжку.
Добровольский не любил никаких отклонений от изложенного материала в учебнике. Поэтому один из его доцентов, некто Ковальский, ведший семинары, строго придерживался этого правила. Однако, студенты, часто умышленно нарушали его, выходя к доске. Кто-либо из нас изображал, скажем, балку, лежащую на двух опорах не так, как указано в учебнике, а с некоторым искажением. Или ставили у опор буквы не в том порядке, как принято. Не АВ, а ВА. Этого было достаточно, чтобы Ковальский вскакивал со стула, шел к доске, брал мел и исправлял эту оплошность со словами:
- В книге не так написано, да и Петр Евстафьевич не любит этого.
Вот таким образом, мы подшучивали над ним и получали минутное удовольствие.
Не менее интересной фигурой был профессор Меллер. Я вправе считать его своим учителем, так как от него я много получил знаний по своей специальности. Сам Меллер, по происхождению барон, учился в Петербургском горном институте вместе с бароном Врангелем и Каменевым, впоследствии моим хорошим знакомым. Все они закончили институт в 1902 году, после пребывания в нем около 8 лет.
Будучи студентами, Меллер и Каменев очень любили играть в бильярд. Дело доходило до того, что если Меллер кого-либо не мог обыграть, то он закупал частную бильярдную на неделю, нанимал тренера и, закрывшись, без устали упражнялся в этом мастерстве.
Читал он лекции весьма выразительно, выговаривая четко каждую букву, слог. Его тон был властным, а голос понижался на решительных интонациях, но никогда не повышался на вопросительных. Всегда звучал уверенно, с оттенком некоторого превосходства.
После объемистых работ Чечотта, которые были изданы в первые годы Советской власти, Меллер написал фундаментальный учебник по обогащению углей, но полностью его издать так и не удалось. Доцент Московского горного института Прейгерзон дал на него отрицательный отзыв, мотивируя тем, что уже имеется учебник по этому вопросу. Он имел в виду небольшой и довольно слабенький свой элементарный курс, который он считал вполне приемлемым для ВУЗов. По его мнению, лучше расширить его работу и переиздать, чем создавать новый учебник. Он считал, что эта тема уже как бы закреплена за ним, и передавать ее другому лицу нет никакого смысла. Ему удалось с помощью знакомых работников издательства отклонить предложение Меллера об издании его книги, прямо можно сказать, во много раз превосходящей по глубине проработки слабенькую работу Прейгерзона. Второе издание Прейгерсона также оказалось не на высоте и не отвечало необходимым требованиям программ ВУЗов.
Впоследствии из книги Меллера украинским издательством была выпущена в свет только одна глава. Эта небольшая по объему книга, но глубокая по содержанию, и сейчас является оригинальным трудом, не утратившим своей ценности.
Работу Меллера я знал хорошо, так как, будучи еще студентом, принимал самое активное участие в подборе и обработке материалов для книги.
В период свирепствования «ежовщины» Меллер был арестован. Будучи уже инженером, мне пришлось участвовать в комиссии по оценке деятельности Меллера в вопросах подготовки инженерных кадров для угольной промышленности. Комиссия пришла к выводу о правильности программ и их использования в процессе учебы студентов. Никаких нарушений или отклонений от программ мы не обнаружили. На основании нашей экспертизы и других комиссий, рассматривавших другие аспекты его деятельности, Меллер был оправдан. Но, к сожалению, все это уже было запоздалым помилованием. Он был настолько стар и настолько переживал эту несправедливость, что не вынес такого потрясения и умер уже реабилитированным, но еще не свободным. Пока оправдывающие документы ходили по инстанциям и, в конце концов, были утверждены, он скончался, так и не узнав о своей невиновности.
Был и такой случай. В свое время было очень модно, если можно так выразиться, «помогать» профессорско-преподавательскому составу институтов увязывать читаемые ими дисциплины с основами диалектического материализма. Студентов привлекали к этой работе. Они обязаны были вести беседы с отдельными профессорами, с целью увязки излагаемого ими материала с диалектическим пониманием происходящих явлений.
В нашей группе, довольно подготовленной, был студент по фамилии Возный. В своем кругу, студенты называли его «пан Возный» в честь героя весьма популярной оперы «Наталка Полтавка». Возный имел особенность тихо говорить и всегда наклоняться к слушателю. Создавалось впечатление о попытке сообщить что-то по секрету. Это тот самый Возный, который дал обет, что он не будет Возным, если после окончания института, со временем, не увидит на входной двери своей квартиры табличку с надписью: «Профессор Возный». Да, так и заявил! И не в шутку, а самым серьезным образом.
Такое честолюбивое заявление нельзя рассматривать в отношении Возного, как отрицательное. Если цель достигается своим честным трудом, то такое честолюбие надо приветствовать и поддерживать в человеке, а если стремление к славе, а скорее, к высокому положению, достигается иным, даже грязным путем, то это уже нездоровое честолюбие.
Возный был честным тружеником, и его заявление было воспринято нами без ехидства и насмешливости.
В действительности, Возный достиг меньшего. Он защитил только кандидатскую диссертацию. Надо отметить, что технические науки ему давались нелегко. Но он много сделал и достиг в другой области, в области изучения иностранных языков. Здесь он превзошел всех. Тут он был настоящим профессором.
В студенческие годы этих способностей у него никто из нас не подозревал, да и сам он никогда не имел особого влечения к этому. И вдруг, по окончании института, когда он готовился к сдаче кандидатских экзаменов, проявились его способности, и он довольно легко и быстро освоил немецкий язык, причем не только чтение и перевод, но и разговорную речь. Это его воодушевило, и он увлекся другими языками, и к 60 годам своей жизни владел в разной степени, немецким, английским, чешским, румынским, польским, болгарским и югославским. Впоследствии ходили слухи об изучении им вьетнамского и корейского языков.
Так вот, Возный и был направлен к профессору Лемлею оказывать ему помощь в «пронизывании» излагаемого им курса физики материалистическим идеями и законами.
От Лемлея Возный возвратился сильно расстроенным, взволнованным и с довольно смущенным видом. В его груди с каждой минутой росло возмущение тем порядком, вследствие которого он оказался в неловком положении.
Когда Возный зашел в кабинет Лемлея, тот пригласил его сесть и стал внимательно и выжидательно смотреть на него, пытаясь узнать цель его прихода. Возный, приосанившись и немного склонившись к профессору, начал свою речь так:
- Профессор, вы знаете, физика, как никакая другая дисциплина является старым предметом, и, учитывая изучаемые ею явления природы и ее законы, вам, как никому другому, да еще в наше Советское время, нужно материал излагать с материалистических позиций. Это правильно, как с философской, так и политической стороны.
Такой разговор для Лемлея оказался неожиданным, и его изумление росло с каждой минутой. На него, видимо, подействовала наивность Возного в этих вопросах. Наконец, его удивление сменилось раздражением, и не успел Возный закончить очередную им заранее приготовленную фразу, как Лемлей его прервал и заговорил с ним непростительно-нарастающим тоном:
- А вы знаете, голубчик, что по этому поводу сказано у Ленина? – и он стал называть том, параграф работ Ленина. – А вы знаете, - продолжал он, - что я не раз имел беседу с Владимиром Ильичем на эту и ей подобные темы?
Конечно, Возный ничего этого не знал. Ему ничего не оставалось делать, как густо покраснеть, извиниться и с растерянным видом покинуть кабинет Лемлея.
После этого «пан Возный» категорически отказался проводить идеологическую работу среди профессуры. Он стал яростно утверждать, что существующий порядок в преподавании той или иной дисциплины является правильным и нечего туда совать свой неосведомленный нос.
Но, если быть справедливым, то среди профессорско-преподавательского состава того времени были и такие, которым такая помощь безусловно была бы полезной. Один из них был, некто Герчиков, который не знал разницы между ценой одной тонны угля и ее себестоимостью. Это выяснилось на студенческом кружке, где обсуждалась его вновь изданная книга по организации производства в угольной промышленности.

10

7.
.

В ту пору нашим правительством были учреждены государственные одногодовые стипендии для особо отличившихся студентов. Размер ее был равен 90 рублей в месяц, и выплачивалась она в течение одного года. Надо отметить, это была довольно крупная сумма. Студенческие стипендии в то время в ВУЗах, готовящих инженеров для тяжелой промышленности, равнялась всего лишь 40 рублям, а в остальных ВУЗах и того меньше, всего лишь 25 рублей. Получения такой высокой годовой стипендии был удостоен и я.
И вот, совершенно неожиданно, я из неимущего студента превратился в имущего. Пока оформлялись на меня документы, прошло четыре месяца с момента ее установления, и я сразу получил 360 рублей. Чтобы представить -насколько это много или мало для студента, достаточно привести такой пример. Студенты того времени снимали для жилья комнату на 3-х человек. Каждый платил по 20 рублей в месяц хозяйке за жилье, хозяйскую постель, стирку белья, питание и уборку помещения. Если студенты платили чуть больше, то к столу хозяйка подавала по рюмке вина.
Месячное трехразовое питание в студенческой столовой стоило 12 рублей 75 копеек. Поэтому полученные мною деньги в сумме 360 рублей смущали не только меня, но и всех моих товарищей. Было бы с моей стороны несправедливо не пригласить всю нашу группу студентов в ресторан. Это случилось днем, когда у нас до обеда не было лекций. Разумеется, после ресторана мы все явились на лекцию в довольно приподнятом настроении. Возможно, все сошло бы нам с рук, если бы не один из наших студентов, некто Синицын. Он вышел к доске и начал объяснять свойства различных минералов не нам, студентам, а удивленному профессору Тригони, который читал нам этот курс. Синицын говорил без малейшего лукавства, прямодушно и довольно смело, не пугаясь ответственности. Он упрекнул Тригони в том, что тот цвет отдельных минералов называет его истинным цветом, ну, скажем, бордовым или зеленым, и не прибегает к сравнению их с окраской вещей, жидкостей и, в частности, вин. Синицын заявил, если бы профессор сравнивал, скажем, рубин с цветом выдержанной мадеры, то всем студентам все было бы понятнее и доходчивее.
Профессор Тригони без всякого смущения и замечаний внимательно выслушал Синицына с видом скромного достоинства и, ничего не сказав, с плавающей по лицу иронической улыбкой, вышел из аудитории. Через несколько минут в сопровождении Тригони пожаловал к нам проректор. Тогда эта должность называлась так – заместитель директора по учебной части. Ну, сами понимаете, началось разбирательство и в первую очередь досталось мне, организовавшему выпивку. Причем, дело осложнялось еще тем, что все были крепко выпившими, кроме меня. Это  расценили не в мою пользу. Сразу усмотрели в моем поступке издевательство над советским студенчеством.
Если быть откровенным, то я перетрусил. Ведь ко мне легко было предъявить любые обвинения, если вспомнить прошлое моих родителей. Поэтому в жизни я был до известной меры осмотрительным человеком, так как неосторожный шаг с моей стороны мог вызвать всякого рода сплетни. Насколько мог, я всегда следил за чистотой своей репутации, ибо грязь пристает так легко, что сам не заметишь, как ты уже обпачканный.
Потом все улеглось. Студенты после похмелья стали в мою защиту, и вопрос был исчерпан.
Дальнейшие наши похождения в ресторан совершались без особых приключений. Мы были уже более опытными.
Среди студентов нашего курса были интересные люди. Одни – глубокомысленные, много уделяли внимания учебе, интересовались политикой и стояли в стороне от женщин. Их нельзя было считать молодыми людьми, потерявшими вкус и понимание женских прелестей. Нет. Но у них слишком мало оставалось времени для любовных похождений. Обстановка того времени, своей деловитостью и напряженным стремлением к чему-то новому увлекала молодежь и в какой-то мере отрезвляюще действовала на отношения между женщинами и мужчинами. Но было бы неправильно не отметить любовные увлечения некоторой части студентов и больше того, отдельные студенты успевали отдавать должное не только учебе, но и усиленным ухаживаниям за женщинами. Ведь сердечная склонность, обладающая волшебными свойствами, всегда и во все времена покоряла и продолжает покорять не только слабых в этом отношении женщин, но и более стойких и более сильных мужчин. Студенты того времени не были исключением. У нас в этом отношении отличался студент Вася Топорков. Высокий, стройный, я бы сказал, интересный мужчина во всех отношениях. По натуре он был увлекающимся и властным человеком. Во многих своих действиях проявлял беспечности. Он говорил:
- От длительного воздержания у меня бледнеет лицо, и я теряю свежесть.
Произносилось это немного развязно, как человеком, которого ничего не связывало. При виде женщин в его висках ощущался сильный стук, и он сгорал в лихорадочном нетерпении. Его никогда и ни в чем не останавливали соображения какой-либо щепетильности.
Топорков обладал хорошим голосом-баритоном. Был первым запевалой среди нас. От его плеч, лба и подбородка излучалась большая сила. Осанка у него была внушительная, внешность обворожительная, а на устах всегда играла приятная улыбка.
Он неплохо разбирался в вопросах философии, живо интересовался текущей политикой, хорошо учился, был достаточно умен, уравновешен, и  пользовался необычно широким успехом у женщин. Ухаживал он вроде бы между прочим, но всегда с успехом. Ему это давалось легко. Женщины им очень увлекались, стремились к нему, а он старался удовлетворять их желания.
Если верить тому, что каждый из нас немного по-своему гений, то Топорков превосходил нас всех во всем. Безусловно, он был одаренным и интересным человеком.
Помню, когда мы были на производственной практике, на это предприятие приехал уже пожилой писатель, не то Асеев, не то кто-то другой с близкой по звучанию фамилией, для изучения быта рабочих и собирания материалов для очередной повести. С ним приехала молоденькая, весьма смазливая и шаловливая, жена. По крайней мере, так она была нам представлена.
Посовещавшись, мы решили ухаживание за ней поручить Топоркову. И вот прошло буквально два дня, как наш Вася добился успеха и эта, как потом выяснилось, пустышка, объявила своему писателю о своем отъезде с Топорковым.
Писатель очень волновался, нервничал. От его глаз веяло трагической суровостью. Он похудел. Лицо его как бы истаяло. Он перестал заниматься любимым делом, но жизнь есть жизнь. Это тоже неплохая тема для написания романа.
Через несколько месяцев, когда Топорков объявил ей о своем решении расстаться с ней, она раскисла и пыталась растопить его сердце. Но, натолкнувшись на непреклонность Топоркова, удалилась с видом, потерявшей веру в свои чары. К этому времени у Топоркова был уже другой объект для увлечения. У него часто бывало так, что волочась за одной женщиной, по пути встречал других, и так как они часто оказывались не хуже, а иногда даже лучше той, за которой он ухаживал, то он покидал свою добычу и волочился за другой. Он как бы, одной рукой загребал к себе и впитывал, а другой щедро дарил удовольствие другим, не считаясь с последствиями. В минуты, когда он переходил от одной женщине к другой, на его лице сияло чувство удовлетворения, выражавшее надменный вид собственного достоинства.
Были в жизни Топоркова и более серьезные случаи. Однажды в театре мы слушали оперетту Кальмана «Сильва». При появлении на сцене хорошо сложенной артистки, с величественной фигурой, «грандамской», Топорков вскочил с места, - а надо заметить, он был достаточно навеселе, - и со словами:
- Сильва ты меня полюбишь! – бросился на сцену. Он с такой страстью смотрел ей в глаза, словно хотел передать ей свои желания, чувства, загипнотизировать ее.
В зале поднялся невероятный хохот. Смеялась и артистка. Топоркова в сопровождении милиционера выставили из зала. В то время еще не было закона о 14-суточном отбывании наказания за хулиганство, не было и вытрезвителя. Тогда до этого еще не дошли.
Топорков был способен не только на это. Его отец овдовел. Будучи уже весьма в преклонном возрасте он женился на довольно молодой вдовушке, у которой была дочь от первого брака. Во время каникул появился у них наш Топорков. Отец был рад приезду сына, а мачеха тем более. Топорков ей понравился, и она своим поведением дала ему понять об этом. Этого было достаточно, и он воспользовался этим случаем.
От природы Топорков был обольстительным, властным и никакими женщинами не брезговал. Его часто мучила жажда наслаждения, и он начинал искать источник ее удовлетворения.
Мачеха, несдержанная в поисках мужской ласки, в эти дни зажила с ним в свое удовольствие. Но вот, однажды, потеряв осторожность, ее связь стала известна мужу. Получился неприятный разговор между отцом и сыном. Топоркову после этого пришлось уехать, прервать приятную связь и свой отпуск.
Через год умер его отец. Топорков поехал на похороны, и мачеха могла свободно располагать им.
В последующие приезды к мачехе, Топорков обратил свое алчное внимание на хорошенькую, вполне созревшую ее дочь. Он постарался показать себя ей с самой лучшей стороны. Голос его был нежным и в то же время властным. Горячее объяснение в любви заставило ее засветиться счастьем и выглядеть необычайно ласковой к нему. Их сближение не заставило долго ждать. Опытный Топорков не упустил и этого случая.
Отношение его к мачехе несколько изменилось. Она почувствовала его холодность, начала подозревать. Подозрение пало на ее дочь. Удовлетворенная веселость мачехи сразу сменилась унынием. Она стала мрачной и злой. Желание ее души уже не были так утолены как прежде, и неясность будущего вызвала у нее отчаяние. Настроив себя в таком тоне, она как-то подкараулила свою дочь, когда та находилась в объятиях Топоркова. Поднялся невероятный скандал, и Топорков с треском был выставлен из дома.
Появился он в институте раньше намеченного срока. На мой вопрос:
- Что случилось?
(а со мной он всегда был откровенен) небрежно ответил:
- Особенно ничего. Получилась небольшая неприятность. Я еле унес ноги. Когда мою связь с мачехой обнаружил отец, то это было неприятно. Я чувствовал себя униженным и даже подлецом, но все происходило без всяких эксцессов с его стороны, а вот, когда мачеха оказалась в таком положении, то здесь произошло невероятное. Она обозлилась на меня вдвойне. Во-первых, за измену ей, а во-вторых,  из-за дочери. И особенно ее взбесило поведение дочери, которая в момент этой бурной сцены защищала меня, и клялась матери в своей любви ко мне. В общем, - заключил он, - я бросил все, выскочил из дома и уехал.
Позже мачеха писала Топоркову письма, извинялась за свое резкое поведение и умоляла его приезжать к ней, тем более, что дочь уже была замужем. Мать постаралась сделать это как можно побыстрее. Но Топорков всегда верен себе. Раз уж нарушилось, то возврат исключается. Таков его стиль поведения. Тем более что у него к этому времени были другие объекты, другие увлечения. Такова уж у него натура.
Он любил, если поесть, так вволю, если выпить, то на славу, если веселиться, так вовсю, если ухаживать, то с успехом. И все это ему удавалось.
Он любил часто повторять, что соблазнить совсем молодую неопытную девушку, которая еще не видела ничего и ничего не знает, является беззащитной, это еще не победа. Первые же знаки внимания опьяняют ее, а любопытство завлекает, может быть еще быстрее любви. Для нее все это ново и потому неотвратимо. Это характерно для неопытной молодости. Тут может преуспеть кто угодно. Совсем иное дело, когда встречаешься с опытной женщиной. Здесь надо пылко ее желать и с невероятным неистовством преодолевать все препятствия, которые она обычно, часто искусственно, создает на пути мужчины.
Но мужчин Топорков считал счастливыми, так как женщины, несмотря на создаваемые препятствия, очень слабо их защищают, и мужчины в силу этого сравнительно легко добиваются успеха. По его мнению, многие женщины свое желание отдаться мужчине, изображают так, будто они уступили силе. Это позволяет им прикидываться вроде бы жертвами насилия, даже тогда, когда они добровольно соглашались на это. Благодаря такой небольшой хитрости, они блаженствуют от славы мнимого их сопротивления и от радости удовлетворения, полученного от своего поражения.
Будучи уже инженером, во время Отечественной войны Топорков работал на Урале в Свердловске, в одном из эвакуированных туда научно-исследовательских институтов. Вопреки официальному распоряжению о сдаче всех радиоприемников, Топорков свой приемник не сдал, и все время украдкой слушал радиопередачи.
И вот, однажды, в который уже раз, он решил расстаться с очередной девушкой, посещавшей его холостяцкую квартиру. И так как это происходило вопреки ее воле и желанию, то она в отместку заявила в милицию о незаконном хранении радиоприемника. Топорков был немедленно арестован и осужден на шесть месяцев тюремного заключения.
Позже, когда по ходатайству института его досрочно освободили, он не раз рассказывал мне о своих тюремных злоключениях. Когда его привели в камеру, то вся площадь пола была занята сидящими людьми, и только один угол был свободен, в котором вольготно лежали, растянувшись в довольно небрежных позах двое парней с неказистыми лицами. Как только дверь камеры за ним захлопнулась, лихое настроение сразу покинуло Топоркова и им овладело уныние. Печальные лица, с нескрываемым любопытством смотрели на него снизу, что еще больше покоробило его. Он не ожидал, что ему придется в таких условиях разделять с ними, с этими ему неизвестными людьми, свою участь. Как он ни старался заглушить в себе неприятное чувство, ничего не получилось. Оставалось только конфузливо кашлянуть, осторожно, но любопытным взглядом, оглядеть всех сокамерников и затем смело пройти в свободный угол и сесть.
Все насторожились и внимательно наблюдали за новичком, тем более, что он, вопреки установленным камерным правилам, довольно смело, твердой походкой прошел среди сидящих и, не обращая никакого внимания на хозяев свободного угла, называемого «царской ложей», положил там свой узел и сел.
Дело в том, что в общих камерах, где содержались осужденные за различные, относительно мелкие политические преступления, находились и уголовники. Так вот, среди уголовников в каждой камере есть свои «вожаки», находящиеся на привилегированном положении и располагающиеся в так называемых «царских ложах». Они довольно свободно себя чувствуют, устанавливают порядок в камере и, самое главное, все передачи, поступающие осужденным, они строго контролируют и часть продуктов конфискуют в свою пользу.
В такой ложе и расположился Топорков, совершенно не подозревая о ее назначении. Все камерники, да и хозяева ложи, по его слишком смелому поступку, решили, что это, по-видимому, крупный уголовник. Тем более, вид у Топоркова был внушительный, вполне подходил под здоровяка уголовника. Один из лежавших в ложе сел рядом с Топорковым, внимательно посмотрел на сидящих в камере, затем повернул свое испитое лицо, которое оживлялось только мерцающими еще глазами, и попросил у Топоркова закурить. Топорков, небрежно, не глядя на него, - можно было подумать, что это свой человек, - подал ему свой кисет. Тот взял кисет и молча свернул цигарку. Затем последовал к Топоркову вопрос:
- Откуда?
- Из Харьковской Москалевки, - неохотно ответил Топорков.
До эвакуации он действительно работал в Харькове, а жил на Москалевке. Слово Москалевка сделала свое дело. Раньше харьковская Москалевка славилась больше других районов города жульничеством и уголовщиной. Спрашивавший это понял в обычном для него смысле, и этого было достаточно, чтобы признать в Топоркове своего собрата и оставить его в «царской ложе».
Топорков только через несколько дней узнал смысл «царской ложи» и о своем крещении в вожаки.
Неизвестно, чем бы эта история закончилась для Топоркова, если бы его не освободили по ходатайству дирекции института, где он работал заведующим одной из лабораторий.
Если бы все то, что случалось с Топорковым в его любовных похождениях занести на бумагу, то можно смело утверждать, что получились бы самые полные как теоретические основы, так и практические приемы ухаживания, любви и волокитства, какие когда-либо были выпущены издательствами всего мира. Пожалуй, они могли бы уступать лишь знаменитым мемуарам Казановы.
Но следует отметить, когда человек в чем-то прославился, то ему часто приписывают и то, чего он не делал. Из греческой мифологии известно, что существует несколько Юпитеров: Юпитер Критский, Юпитер Олимпийский и множество других. Почти нет ни одного сколько-нибудь значительного греческого города, который бы не обладал собственным Юпитером. Постепенно из всех этих Юпитеров сделали одного, приписав ему все происшествия, случившиеся с каждым из его тезок в отдельности. Собственно, этим и объясняется огромное количество любовных приключений, которые приписывали этому богу.
Не исключено, что такое слияние произошло, по-видимому, с Топорковым, личностью столь же знаменитой в свое время. Он, безусловно, в любовных делах был знаменит, но стал еще больше знаменит, когда все, что творилось в любовных делах, молва приписывала ему.
Но других таких студентов в нашем институте, насколько мне известно, не было. Топорков был исключением и довольно редким. Студенческая масса состояла из неудачников, флегматиков, прагматиков и работяг, т.е. деление такое же, как и в нынешние времена. Меняется только соотношение между отдельными категориями.
Как известно, неудачник – это тот, кто попал не в тот институт, не по влечению, а скорее по желанию учиться, не важно где, лишь бы быть студентом. Его способности и склонности в этом институте раскрыться полностью не могут, но все же он учится и хотя плохим инженером, но будет.
Флегматик плывет по течению. Сдал экзамен – хорошо, а не сдал – ладно, позже сдам. Если отчислят – уйду в другой институт, благо их много. Он далеко не заглядывает. Зачем? Что ему больше всех надо?
Прагматик – это совсем другое дело. Часто он не лишен способностей. Энергичен, напорист, даже авторитетен. Старается выкроить для себя максимум услуг и досуга. На учебу тратит энергии столько, сколько необходимо, чтобы его не исключили. Любит повеселиться.
Работяга, как правило, всем внушает симпатию и доверие. Живется ему не так уж легко, но он вырабатывает в себе железное упорство. Многие из них блещут успехами и добиваются впоследствии многого, но не всем это удается. Неудачи некоторых объясняются либо перерывом между средней школой и ВУЗом, либо медленной адаптацией к новому жизненному укладу - неумением распределить время, недостаточная натренированность и т.д. Наконец, недостаток общего культурного багажа или природных способностей, особенно к абстрактному мышлению. Это относится главным образом к выходцам из крестьян, реже к выходцам из рабочих и особенно -великовозрастным, у которых произошел перерыв между школой и ВУЗом. Им труднее в таком возрасте перестраивать свой уклад жизни, выработавшийся за эти годы и усваивать большое количество ранее не свойственной им информации. Но даже эти студенты достигают все же многого.
Здесь уместно привести известное изречение – достигший славы одним трудом достоин внимания, а достигший славы талантом и трудом – достоин удивления.
Усиленный труд, как известно, не только дает знания, но и облагораживает человека. Студентов, которые любили труд, у нас было много. Неслучайно, все мои сокурсники, будучи инженерами, считались неплохими специалистами, многие из них защитили даже диссертации.
В целом студенческая семья в те годы была здоровой и творческой. В двадцатых и даже в тридцатых годах нам не было представлено того многого, что превращает молодежь в «потерянное поколение». Я имею в виду спиртные напитки, автомобили, девушки, танцы и прочий материальный инвентарь. То есть, не было той обстановки, в которой молодое поколение могло выражать свое беспорядочное и еще незрелое веселье, недовольство и разочарование жизнью. Отсутствие этих атрибутов заменялось более здоровыми деловыми увлечениями. Обстановка того времени способствовала отрешению от праздного удовольствия, но она вдохновляла и направляла молодежь получать высшую радость в труде и учебе.
Чтобы у вас не сложилось ложного представления о студентах тех времен, скажу, что они тоже пили вино и неплохо пили. Но это не носило характера увлечения и не подавляло у них главного направления в жизни. Одно дело - выпить для развлечения, и другое дело, когда выпивка становится составной частью вашей жизни, когда она в вашем быту получает права гражданства и ставит в свое подчинение более благородные цели.
Да и зачем молодым людям вообще прибегать к таким стимуляторам, как алкоголь, если они в нем по существу не нуждаются.
В молодые годы достаточно и без того живости, интересных мыслей, шуток, острот, розыгрышей и веселья. Поведение тех, кто прибегает к искусственному поднятию настроения, объясняется недостатком их внутреннего богатства, эрудиции и выдумки. Интеллектуальная бедность этих людей алкоголем не только усугубляется, но и  превращает молодежь в ненужное обществу поколение.
Не следует забывать, что алкоголь служит стимулятором не только хорошего настроения, но в большей степени – хулиганства. А хулиганство – это прямой результат выпивок, распущенности человека, его низкой культуры, ограниченных духовных потребностей. Хулигану присущ цинизм, атрофия интеллекта. Он настойчиво ищет острых раздражителей. Не будучи способен отвечать требованиям окружающего его общества, он становится на путь резкого отрицания.
Среди нас был студент и другого склада, чем Топорков, некто Евсеев. Его отец - профессор, крупный специалист, инженер дореволюционной высшей школы. Евсеев среди остальных студентов считался самым интеллигентным. Он никогда не подчеркивал своего происхождения, держал себя ровно со всеми и был хорошим, вполне современным товарищем. Не стремился выделяться среди других, но был если не в полном смысле «работягой», то, во всяком случае, приближался к этой категории.
Если Топорков вел жизнь весьма насыщенную выпивками и близостью к женщинам, то Евсеев был диаметрально противоположен. Он не боялся женщин, но никогда с ними не сближался, и это делало его в глазах других очень скромным и застенчивым молодым человеком. На вид был статен, хотя и не так атлетичен, как Топорков. Его выразительные черты лица придавали ему горделивость. Наружность и одежда говорили о его заботе своей внешностью. Рассказы других вызывали в нем всегда противоречивые чувства: иногда его лицо оживлялось, и в глазах вспыхивал восторг, но часто его брови хмурились, а уголки рта разочарованно опускались.
Едва он достиг дней своего расцвета, как у него проявился ясный ум, дарование и тонкий вкус. Он рассуждал куда разумнее, чем некоторые мужи, убеленные сединой. Он сдержан, но ему была чужда недоверчивость. Кроток, но не слабодушен. Делал другим добро, любил своих друзей и не создавал себе врагов. Его остроумие никогда не сопровождалось злословием. Он никогда не говорил и не делал ничего дурного, хотя ему это было бы очень легко. Короче говоря, его душа всегда была такой чистой, как и его внешность. Все это побуждало товарищей думать, что ему скорее, чем кому бы то ни было, можно доверять. И это действительно было так. Он постиг науки в той мере, в какой вообще их в то время знали другие.
Но в жизни бывает много неожиданностей. Так случилось и с Евсеевым. По окончании института он работал вместе с одной замужней дамой, на год раньше его закончившей тот же институт. Мира - так ее звали - хорошо знала Евсеева еще по институту, но между ними ничего ранее не было, да и не могло быть при таком поведении с его стороны. Однако, совместная работа с ней в Новосибирском филиале угольного научно-исследовательского института способствовала их сближению и, наконец, Евсеев влюбился в Миру настолько, что вся его дальнейшая жизнь была подчинена только этой цели.
Первая любовь, как отмечают мыслители, всегда благороднее последующих. Дело в том, что человек, впервые пораженный неизведанным чувством, более полно наслаждается им, чем тогда, когда оно ему приходит вторично. Конечно, это не во всех случаях верно, но все же такое мнение существует и не без основания.
Евсеев был подвергнут этому испытанию впервые. Так как он в себе сочетал большую чувствительность и неизменную кротость, то его подвластность оказалась сильнее его решимости. Мира отвечала ему взаимностью, но более сдержанно, что вызывало у него огорчение и еще больше влекло к ней. Требование Евсеева - развестись с мужем и жить с ним официально, Мира воспринимала без особого энтузиазма и не могла ему ответить четко на поставленный вопрос. Дело дошло до крайности. Мира ему ничего не обещала в будущем, но и не отпускала от себя. Она хотела быть женой своего мужа, а Евсеев должен был играть роль любовника и не больше. Ее желание заключалось не в ограничении своего влечения к мужчинам, а в том, чтобы всегда быть любимой и не одним мужчиной.
Что же представляла Мира собой в то время? У нее относительно правильные черты лица, но без всякой выразительности и холодный взгляд. Она довольно хорошо сложена, но в фигуре не было изящества. Неплохо одевалась, но скорее кричаще, чем строго.
Конечно, большой чести она Евсееву не делала, но появляться с ней в хорошем обществе вполне можно было. Когда смотришь на нее, то создавалось впечатление, что она даже в самый момент наслаждения полностью не раскрывается и не дает мужчине вкусить всю полноту удовольствия.
Если говорить о любви, то в этой женщине не было и признаков вожделения. Алчность к деньгам притупила в ней чувствительность и уничтожила признаки женственности. У нее скорее мужские, чем женские ухватки и навыки. Когда сулила ей выгода, она сама старалась брать мужчин, чем отдаваться им. Ей не были ведомы такие радости любви, как полное самозабвение. Ведь это возможно только при чистой любви, а не в посредственном отношении к мужчине.
Евсеев со своей сильной, глубокой и первой в его жизни любовью был настолько подавлен намерением Миры, что в одно утро его не стало: нашли его мертвым от выпитого сильного раствора сулимы.
Конечно, случай в то время редкий, да и не оправданный, но это случилось. Оправдать его поступок трудно. Он не мог победить себя, и был повержен своею любовью. Он никогда не испытывал трудностей и превратностей жизни и первая неприятность повергла его в отчаяние. Из отчаяния вырос гнев,  перешел в ярость, а ярость превратилась в жгучую ненависть. Вероятно, она и привела Евсеева к роковому концу.
Нельзя оправдать и Миру. Ей нельзя было так грубо и даже пошло обращаться с чистотой той любви, которую доверил ей Евсеев. Это надо было оценить по достоинству, глубже, как-то бережно ее сохранить или разумно потушить. Ни того, ни другого Мира не сделала. Она избрала третий менее добродетельный и благородный путь, как в отношении своей семьи, так и в отношении Евсеева. Играть на чувствах такого человека, каким был Евсеев, нельзя. Со своей чистой любовью он в любовники не годился.
После смерти Евсеева мы, его товарищи, беседовали с Мирой. Она рыдала, считала себя виновной в случившемся, но все это было уже запоздалой исповедью. Да и была ли она искренней?
Я и мой самый близкий друг – Женя Дугин, особенно переживали эту несправедливую потерю. Нас это огорчало еще и потому, что Мира не так сильно переживала, как это она пыталась нам демонстрировать. Она хорошо умела управлять выражением своего лица и глаз, как это часто и искусно делают профессиональные игроки и соблазнители женщин. Лицо у нее было покрыто страдальческой маской, придавая ему притворное выражение. Но хорошо известно, что тот, кто умеет управлять своим лицом, на что затрачивается все внимание и усилия, всегда забывает о людях, которые могут наблюдать за поведением его рук. Руки, часто выдают то, что желают скрыть их обладатель.
Привычки и повадки рук куда сложнее скрыть, чем выражение лица. По мнению многих мыслителей, руки являются говорящим органом человека. По скручиванию рук можно узнать корыстолюбца, но небрежному жесту – расточителя, расчетливого человека – по спокойным движениям кисти, отчаявшегося - по дрожащим пальцам, стискиванию рук и т.д.
В руках Миры отчаяние отсутствовало. Они были слишком спокойны и расчетливы, чтобы убедить нас в ее горе. Конечно, ей было неприятно, но ее тонкая игра у нас вызывала только отвращение. Убедившись в неискренности Миры, мы оставили ее в покое. В конце концов, все улеглось и забылось.
После этого у Миры было еще много любовников, но все ее связи заканчивались благоприятным исходом. В отличие от Евсеева, ее любовники были случайными людьми, получали мимолетное удовольствие и ни на какие серьезные чувства не претендовали.
Хорошим товарищем, я бы сказал, оригинальным человеком среди нас, студентов, был некто Митрофанов. У него белокурые волосы, кроткие выразительные черты лица. Наружность обыкновенная. В манерах чувствуется учтивость, а не слащавая услужливость. Держался он со всеми одинаково. Особых знакомств не искал, но от них и не бежал. По природе не пылкий, но и не бесчувственный. У него добрые и вдумчивые глаза. Оригинален в образе жизни, живой и даже несколько страстный в образе мыслей. В глазах одних он «бабник», в других - «хороший инженер», в третьих – «водкоглот». И все это верно. Все это у него можно найти.
Тон его беседы плавен и естественен. В речи нет ни тяжеловесности, ни фривольности. Он отличался в известной мере ученостью, но не педантичен, весел, но не шутлив, а если и шутлив, то не двусмысленен. В нем сочеталось остроумие с серьезностью, глубокомыслие с порядочностью.
Митрофанов любил поддразнивать друзей, но не грубо. Он это делал так, чтобы не разъединять, а наоборот, сближать себя с друзьями. Ну, конечно, любил «согнуть локоток», то есть опрокинуть рюмку водки и не одну. А там, где выпивки, там, разумеется, и девушки. Любил он пофилософствовать, хотя в этих науках он смыслил ровно столько, сколько смыслили в них многие, то есть очень мало.
Будучи студентом, Митрофанов особенно ничем не выделялся среди нас. Пожалуй, можно отметить только его хорошие показатели в учебе и превосходное отношение к другим товарищам. Хотя он и пил, но не так уж много, ухаживал за девушками, но, как правило, безрезультатно. На фоне Топоркова это был несозревший совсем еще «зеленый юнец».
Но вот мы кончили институт. Митрофанов женился и хорошо жил с женой. У них родилась дочь. И вдруг жена тяжело заболела и вскоре умерла. Митрофанов оказался на редкость достойным отцом. Он воспитал дочь, дал ей образование, но сам длительное время не женился. Говорил:  нахожусь в самом выгодном положении, так как имею семью и в то же время холост. Это позволяло ему свободно придаваться наслаждениям с другими женщинами. Он так и поступал, и чем дальше, тем больше и больше увлекался этим делом. Постепенно он начал, если не копировать, то, во всяком случае, походить в какой-то мере на Топоркова. Более того, у них на этой почве возникла более тесная дружба, чем она была ранее, в институте.
После смерти жены, он говорил: если я и женюсь, то не в силу сердечной склонности, а скорее во имя долга. Нельзя забывать, ведь жизнь есть дар природы, который мы получаем с обязательством передать его другим. Всякий, имеющий отца, впоследствии в свою очередь сам должен стать отцом. Таков закон природы.
В конце концов, вдоволь насладившись женскими прелестями и хаосом жизни, он, в довольно почтительном возрасте, вторично женился, но полностью отказаться от водки уже не мог. Правда он не был алкоголиком, но не был и трезвенником, был просто пьющим.
А в общем, Митрофанов был грамотным инженером, порядочным и весьма полезным человеком для общества.
Впоследствии он и Топорков успешно защитили кандидатские диссертации.
Но это все о других, а как я сам вел себя? Чем я отличался в студенческой среде? По-видимому, ничем. Вел я себя ни хорошо, но и неплохо, обычно, не броско. Лучше, более ярко, вести себя я не умел. У меня были друзья, с которыми я умел дружить. На них я никогда не жаловался и никогда их ни в чем не обвинял. Правда, иногда было обидно, когда твой друг что-то знает важное для тебя и скрывает. Это обидно, а такие случаи были, но я никого не упрекал, хотя казалось бы, имел на это право.
Как видите, я был уж слишком незаметен. Пожалуй, можно только отметить, что я неплохо занимался, но таких студентов было немало и это не считалось особой доблестью. В остальном, я не пил, не курил, и, как ни странно, даже не ухаживал за девушками.
Внешность моя никогда не была броской и привлекательной. Голос, - о нем даже и говорить нечего, - плохой, а если вспомнить, что я лишен не так слуха, как музыкальной памяти, то можете себе представить эту бездарность в полном его блеске.
Судьба дарует человеку высшее счастье, но она покорствует сильным и властным натурам. Я же - не Цезарь, не Александр Македонский, не Наполеон, даже не Топорков. Я хорошо знал, что судьба не бывает слишком милостивой и редко дарует смертному более одного деяния. Мне же она ничего не подарила, кроме того, что по ее прихоти я появился на свет божий. Спасибо ей и за это. Могло же так случиться, что меня вообще не было бы.
Не надеясь на благосклонность судьбы к такой посредственности, каким я оказался, я сам, засучив рукава, добывал себе счастье трудом. Оно у меня не так роскошно, но довольно увесисто и я доволен достигнутым.

11

8.
В студенческие годы многие из нас живо интересовались политикой и на этой почве часто возникали споры, дискуссии, мирные беседы.
Помню, особенно активное участие в них принимал Топорков. Прочитав Цвейга, он возмутился тем, что Цвейг автором первого Коммунистического Манифеста считает Жозефа Фуше. С его мнением я соглашался только частично, считая Цвейга в какой-то мере правым. В споре я придерживался более умеренных взглядов, чем Топорков и не только в этом споре, а вообще.
Для уяснения сущности этого спора необходимо, прежде всего, установить, кем же был Жозеф Фуше?
Жозеф Фуше – один из могущественных людей своего времени, о котором всегда писали с желчью. Только один Бальзак с высоты собственного величия мог оценить эту своеобразную фигуру. Он называет его гением, самым умным человеком, которого он знал во времена Наполеона.
Фуше в 1790 году был монастырским учителем, а в 1792 году уже выступал против духовенства и реквизировал церковное имущество. В 1793 году был коммунистом, а пять лет спустя стал миллионером и через десять лет – герцогом.
Он настолько был хладнокровен и владел собой, что гнев, оскорбления, угрозы Робеспьера и Наполеона – разбивались об его каменное спокойствие, как волны об скалы. Он давал возможность истощиться противнику, обнаруживал его слабые стороны, а затем спокойно и легко брал над ним верх и наносил беспощадный удар.
Всю жизнь он оставался в тени. Из глубины своего кабинета плетет интриги и наносит неожиданные удары, оставаясь незамеченным. В минуты неудач Жозеф Фуше предавал Робеспьера, Наполеона и многих других. Он обладал безграничным бесстыдством.
Таков Жозеф Фуше. И все это правда. Но правда и то, что как организатор он был равен своим противником, а по умению вести интриги и дерзкие речи – превосходил всех.
И вот, именно этот человек, Жозеф Фуше, да Фуше, а не кто другой, сочинил первый коммунистический манифест в период французской революции. Этот документ более чем на сто лет опередил запросы времени, являлся одним из удивительных документов революции. Он достоин того, чтобы и в наше время извлечь его из длительного забвения и предать гласности.
Конечно, его ценность несколько умаляется вследствие отказа Фуше от него и отчаянного опровержения того, что он сам требовал. Но все же Фуше – это одно, а документ, им написанный в свое время, - другое.
Никто - ни Марат, ни Шомет не сформулировали самые смелые требования французской революции. Это сделал все-таки Жозеф Фуше. Первым коммунистическим манифестом нового времени был, по существу, не знаменитый манифест Карла Маркса и не «Вестник Гессена» Георга Бюхнера, а Жозефа Фуше.
Все мои доводы для Топоркова казались не убедительными. Он считал, что изменчивое поведение Фуше лишает нас права пользоваться его работами, даже не противоречащими нашей политике.
Споров было много как о прошлом и настоящем, так и будущем нашего общества. Велись дискуссии о текущей политике, техническим проблемам, о делах житейских, о человеческой морали, жизни вообще и о своей собственной.
Если бы собрать наши высказывания и издать их, можно было бы получить хорошее пособие для изучения студенческих взглядов и запросов того времени.
Несмотря на частые споры, доходившие до резкостей, нашей дружбе между собой не могли помешать ни наши разногласия в образе мыслей, ни расхождения в поступках, разделявших нас.
Хочется вспомнить и такой факт. Как я уже говорил, моя учеба в институте совпала с периодом раскулачивания, проведенного по распоряжению Сталина. Непродуманность и поспешность, с которой это было осуществлено, как известно, вызвали голод среди населения.
Не избежали этой участи и мы, студенты. Если в 1929 году и даже в начале 1930 года в студенческой столовой нас кормили превосходно, то в период голода мы питались, главным образом, перловой кашей, без жира, той самой кашей, которую один из наших студентов, по национальности венгр, всегда говорил:
- Идем кушать шрапнел.
Но были у нас дни, когда мы лакомились конским холодцом. В то время было еще много лошадей и раз в неделю, а то и два, в специальном ларьке для населения продавали конский холодец. Чтобы его добыть, мы собирались группой, этак человек в десять, снимали большие плафоны, висевшие в студенческом общежитии, приделывали к ним ручки из проволоки, и Топорков, как наиболее высокий и здоровый среди нас, поднимал их над головой, а мы, остальные, расталкивали силой толпу и втискивали Топоркова к прилавку. Он наполнял плафоны этим деликатесом, расплачивался, поднимал драгоценный груз над головой и с нашей помощью выбирался на свободу. Ну, представляете, что там было. Что можно вам сказать по этому поводу. Сейчас даже трудно вспоминать, что творилось, когда мы полуголодных и голодных людей отталкивали и добывали себе этот злосчастный холодец. Крики, возмущение, несусветная ругань неслись со всех сторон. Но что можно было сделать, если хотелось есть. Этим занимались не только мы. Покупали сильные или, как мы, групповым методом. Иначе добыть его не было никакой возможности. Когда человек голодный, он звереет, проявляются инстинкты далекого прошлого.
Поступая так, может быть мы были и неправы, но в то время, когда во многих районах страны умирали с голода, а я был не раз свидетелем этого, об этом мало кто думал.
Вот тот студенческий быт и обстановка, в которой мы получали знания, жизненный опыт и идеологическую зрелость.
Наши внешние сношения со студентами других стран осуществлялись только с помощью периодической печати. Мы имели о них представление только по газетным сообщениям и рассказам отдельных специалистов, посещавших в ту пору, правда редко, другие страны.
Помню, профессор Белявский был в Англии. Английская королева вручила ему медаль за научные работы, экспонированные на выставке в Лондоне. Будучи в Англии, он посетил несколько высших учебных заведений. По приезде он делился своими впечатлениями и, в частности, рассказал об уровне знаний английских студентов и о их представлении о Советском Союзе.
На мой вопрос, говорил профессор, что вам известно об учении, созданным Марксом, Энгельсом и Лениным, был получен от одного из студентов такой ответ:
- Я не так уж много знаю об этом, сэр. Мне известно только, что Маркс занимался в Англии изучением оплаты рабочих. Он был против свободы, свободного предпринимательства и требовал от предпринимателей увеличения заработной платы рабочим. Ну, а Энгельс, кажется, был у него помощником и жил где-то в Европе.
Да, Маркс еще что-то писал... Но его труд не был издан. Кажется так.
- Ну, а Ленин? – поинтересовался Белявский.
- Ленин!? Он был премьер-министром большевиков в Москве. У нас о нем была лекция. Он осуществил желание Маркса в России – ликвидировать свободу. Разрушил экономику и отбросил Россию в прошлое. Да, кажется, в книге Уэллса о нем писалось. Он еще был большой фантазер. Мечтал осуществить неосуществимое. Кажется, так... Ну, а в общем, мы мало знаем об этом.
Возможно, вам это покажется странным и маловероятным. Вероятно, вы подумаете, что я немного приукрасил этот эпизод. Нисколько!
Да, что там говорить. Ведь это было в самом начале тридцатых годов, а возьмите самую развитую капиталистическую страну – Соединенные Штаты Америки и взгляните, что там происходило гораздо позже, ну скажем, в 1970 году.
Вот выдержки из статьи одного из собственных корреспондентов «Литературной газеты», написанной им по результатам интервью, взятом у американских студентов, в связи с 25-летием победы над фашистской Германией.
На вопрос: что вы знаете о приближающейся 25 годовщине победы над германским фашизмом? - последовал ответ:
- Мы не очень много знаем об этом, сэр. Вы первый человек, который напомнил нам об этом.
- Знаете ли вы, когда началась война? – допрашивал их корреспондент.
- Приблизительно... – отвечал один из них, - Думаю, что в 1941 году.
- Вы, конечно, знаете, кто воевал против Гитлера?
- Гм... Да, кажется, знаю... Подождите... Соединенные Штаты вместе с Англией. Кажется так.
А другой студент добавил:
- И немного Россия.
- Знаете ли вы - сколько американцев погибло в этой войне?
- О, очень, очень много. Но я точно не знаю сколько. Я бы сказал... Но только догадываюсь... Подождите... Тысяч пятьдесят, думаю.
- А сколько русских:
- Я могу только предположить. Думаю, не больше пятидесяти тысяч.
- Вы, конечно, читали о войне, когда учились в школе.
- Да, в школе... И потом в колледже.
Двадцатидвухлетняя студентка отвечала на подобные вопросы так.
- Вам приходилось слышать, что в этом году исполняется 25 лет победы над фашистской Германией во второй мировой войне?
- Нет, не приходилось.
- Вам случалось думать о второй мировой войне или читать о ней?
- Честно говоря, я совсем о ней не думала. И читала тоже очень мало.
- Война как-нибудь повлияла на жизнь вашей семьи, я имею в виду ваших родственников и родителей?
- Подождите... Кажется, нет. Нет! Нет!
- Помните ли вы, кто и против кого, сражался в этой войне?
- Ну да, это я знаю, конечно. Подождите... Значит так: Германия, Соединенные Штаты, Япония... Против Советского Союза.
А вот ответы 21-годовалого студента Нью-Йоркского колледжа.
- Можете ли вы перечислить великие державы, которые воевали против фашизма во второй мировой войне?
- Думаю, что могу, да. Союзниками были Соединенные Штаты и Англия. Потом к нам присоединился Советский Союз. Так... Ну, а на другой стороне были Япония, Германия и Италия.
- Знаете ли вы, сколько ваших соотечественников погибло в эту мировую войну?
- Нет!
- А сколько советских людей?
- Э... Нет... Но, конечно, не так много, как американцев.
- Почему вы так думаете?
- Ну, они присоединились к нам только в самом конце войны... Они присоединились к нам, кажется, в сорок пятом... Разве нет? Разве раньше? О, вот так штука!
- Что вы знаете о фашизме?
- Честно говоря, не очень много.
Что это, отсталость или полное отсутствие любознательности? Нет и нет! Это объясняется другими причинами.
По данным опроса Гэллапа, 88 % американских студентов интересуется жизнью в Советском Союзе, а 55 % - проявляют в ней исключительный интерес. В чем же дело?
Да, дело то заключается в источниках информации.
На вопрос института Гэллапа к американским студентам - где вы почерпнули ваши знания о России, оказалось, что 55% студентов считают, что они эти знания получили в колледже, 43% - из газет, 20% - по телевидению, 19% - из журналов, 17% - по радио, 2% - из кино и 2% - разные другие источники. (Многие называли несколько источников информации, в силу чего сумма процентов превышает 100).
Просмотр американских учебников показал, что место, уделенное в них участию СССР в разгроме гитлеровской Германии, настолько незначительное, а формулировки настолько расплывчатые, что вполне понятно, почему процесс гипнотической пропагандистской обработки студентов так пагубно отражается на воспитании молодого поколения в этой хваленой демократии на американский манер.
Подтверждением этому являются следующие данные того же института Гэллапа:
14% американских студентов не могут назвать двух советских городов, 8% не знают какой город является столицей СССР, 85% не имеют представления о количестве республик в СССР, 51% не знают, в каком году совершилась Октябрьская революция.
И далее.
48% американских студентов не знают автора романа «Война и мир», 81% на знают автора «Анны Карениной», столько же процентов студентов не знают автора «Идиота», 97% не знают автора «Тихого Дона», 97% не знают ни одного современного советского писателя, 39% никогда в своей жизни не читали ни одной книги советского или русского писателя, 87% никогда не видели ни одной советской кинокартины.
Или вот не менее разительные факты. Многие студенты считают, что языки народов СССР (Грузинский, Узбекский и другие) являются диалектами русского языка.
Страна, обладающая мощной системой массовых коммуникаций и не поставляющая своим народам элементарного минимума знаний о других странах, народах, – это страна не свободной демократии, а страна насилия.
На фоне знаний американских студентов о нас – советских людях, мы не жаловались. Мы находились в куда более выгодных условиях. Нам не приходилось жаловаться на скудость сведений, которые мы могли получать из различных информационных источников.
В нашей стране вряд ли можно найти хотя бы одного студента, да что там студента, даже ученика средней школы, который так нелепо мог бы отвечать на такие вопросы.
В бытность мою студентом, довольно часто устраивались лекции на международные и другие темы. Однажды к нам в Сталино пожаловал сам Бухарин. После опалы он был главным редактором газеты, не то «Правды» не то Известий».
Но кажется, «Известий», точно не помню. В актовом зале института народу было полным полно. Сидели даже на ступеньках. Присутствовал и я.
Говорил Бухарин свободно, очень заразительно, без всяких шпаргалок. Своим языком выражал не чужие, кем-то написанные слова, а свои мысли. Его выступление произвело на нас студентов, огромное впечатление. Это было выступление настоящего трибуна, прекрасно владеющего не только ораторским искусством, но и знаниями политики и философии.

12

9.
.

В программах институтов того времени было предусмотрено прохождение практики на производстве. Два раза мы были на шахте, а один раз, я с двумя товарищами, проходил практику в Хибинах (Кольский полуостров) на апатитовом комбинате.
Помню, когда мы были на одной из антрацитовых шахт Донбасса, то произошел в нашем присутствии очень неприятный эпизод из шахтерской подземной жизни.
В одной из лав, в которой мы, студенты-практиканты, находились, произошел обвал. Я никогда не забуду этого момента в моей жизни. Мы занимались сборкой конвейерных рештаков и вот в этот момент, когда лава не работала, начался невероятный треск деревянных стоек, которыми в шахтах крепят кровлю. Сначала был слабый треск и шум, затем он стремительно усилился, причем, в это время деревянные стойки как бы пухли, увеличиваясь в одном месте и по мере набухания, раскалывались на отдельные нити и тем самым постепенно укорачивались. Этот треск пронизывал нас своим неприятно-устрашающим звуком. Охваченные страхом и неуверенностью, мы с каждой минутой холодели.
На ремонтных работах, которые мы производили, был кадровый и опытный десятник (теперь они называются мастерами). Как только начался этот неприятный треск, он скомандовал нам немедленно покинуть лаву, но так как мы были от штрека на довольно значительном расстоянии, то вряд ли могли рассчитывать на спасение, если бы ползли по почве. Дело в том, что мощность разрабатываемого пласта этой лавы немногим более 1 метра и, естественно, в таком пространстве можно только ползти, а не свободно бежать. Нас выручили конвейерные рештаки, которые уже были нами смонтированы. Получив команду немедленно спускаться по рештакам вниз и поняв в чем дело, мы все с испуганными лицами один за другим стремительно спускались вниз по отшлифованным углем рештакам.
Итак, благодаря расторопности нашего десятника, мы все были спасены, но на штрек с конца рештаков мы вылетали как пробки из-под шампанского. На путях штрека образовалась целая куча тел, но, невзирая на ушибы, по команде того же десятника, подхватывались и вихрем неслись по штреку от злополучного забоя.
Мы остановились на почтительном расстоянии, когда послышался невероятный шум, треск и наконец, глухой с изломом протяжный грохот и вдруг все затихло. Мы ощутили сильную струю пыльного воздуха. В шахте всегда тихо. Там иногда нарушает тишину только капеж воды. Но после такого треска и грохота тишина как бы усилилась.
Каждый из вас, наверное, знает, как действует на воображение человека полное безмолвие, абсолютная тишина. В эти минуты обычно начинает действовать необычная фантазия и вследствие этого у человека усиливается страх и беспокойство. Нам казалось, что вот-вот начнет валиться и штрек, по которому мы спешили, как можно скорее, добраться до рудничного двора и подняться на поверхность.
Когда мы шли по штреку, кругом царило безмолвие, мертвое величие, вызывавшее у нас беспредельную грусть и настороженность.
Когда мы добрались до рудничного двора и увидели рабочих, обслуживающих подъем, лязг клетей и суету, нас вместо радости охватило какое-то отупение, оцепенение от усталости и всего перенесенного нами и нами медленно начало овладевать какое-то безразличие.
Я не знаю, чем бы все это кончилось и что было бы с нами, если бы десятник, привлекший к себе с первых минут нашего знакомства общую симпатию своей исключительной простотой и радушием, не подбадривал нас и весьма умело не управлял бы нашими действиями и даже настроением. Мы не считали себя трусами и в действительности ими не были, но то, что видели и слышали впервые, превзошло наше воображение и произвело на нас удручающее впечатление.
Благодаря этому случаю, мы почувствовали всю полноту прелестей нашей будущей специальности. Шахта сразу нам открыла свои секреты, хотя и не все. Позже мне пришлось познакомиться и с газовыми выбросами и взрывами в шахтах.
И все же, несмотря на все это, шахта чем-то привлекает к себе, в ней есть что-то таинственное и манящее к себе людей. И люди идут, спускаются в шахту и охотно работают, да еще с увлечением расхваливают свою шахтерскую трудовую деятельность, и на старости лет с гордостью вспоминают перипетии шахтерской жизни. Да, собственно, и нельзя не гордиться шахтерским трудом. Он труден, но своеобразен и увлекателен.
Как потом выяснилось, обвал в шахте произошел от неправильного ведения горных работ. Кровля в шахте была неустойчивая и выработанное пространство «забучивали» (закладывали) породой, которую добывали из промежуточных штреков. Эти штреки должны были вестись по почве. Так раньше и делали. Но так как их продвижение отставало от продвижения линии забоя, то главный инженер шахты Горелик распорядился промежуточные штреки временно вести по кровле, что позволило ускорить их продвижение. Намерение, конечно, хорошее, но главный инженер шахты не учел возможного обвала при нарушении неустойчивой кровли. Так и произошло. Правда, не всегда ведение промежуточных штреков по кровле вызывает обвалы. Все зависит от состояния кровли. В данном случае трогать кровлю было нельзя.
Человеческих жертв, к счастью, не было, но главный инженер шахты был арестован, так как лава на время вышла из строя, и добыча антрацита на  шахте резко сократилась.
Преддипломную практику я проходил на апатитовом комбинате, на Кольском полуострове в Хибинах. Туда нас ездило трое студентов. Первое, чем мы отличились – это в Москве забыли в ложе филиала Большого театра фотоаппарат, да так и уехали. Спохватились только в Ленинграде, но было уже поздно.
В филиале Большого театра мы слушали оперу Чайковского «Евгений Онегин». Роль Ленского исполнял знаменитый Собинов. Это было за два с лишним года до его смерти, но голос у него был еще свеж и молод. Он исполнял свои арии легко и свободно. Это был сильный, приятный, мягкий и очаровательный голос. Он обладал необычайной гибкостью и изяществом, имел редчайший серебристый тембр, который всегда приносил слушателям радость. В его голосе была заложена богатая палитра красок, и он умело ею пользовался.
Собинов-Ленский – это было прекрасно не только вокально, но и потому, что это был пушкинский образ Ленского, исполненный нежнейшего взволнованного лиризма и чистоты.
Я и мои товарищи были захвачены пением, мы были в плену у Собинова, да так сильно, что вскочив со своих мест, неистово аплодировали и, доведенные до крайнего возбуждения, ушли, забыв в ложе свой фотоаппарат.
О такой дальней поездке нам жалеть не пришлось. Места, которые мы проезжали, своеобразные и красочные. Из Ленинграда выехали скорым поездом, паровоз которого работал на дровах. Было очень занятно и еще больше забавно. Через относительно небольшие расстояния возле железной дороги были заготовлены штабеля дров. Это делали заключенные. И вот, возле этих штабелей часто останавливался наш поезд. Грузить дрова в тендер паровоза помогали пассажиры. Мы тоже принимали участие. Остановки были довольно частые – дрова в топке сгорали  быстро. При работе паровоза на дровах из его трубы всегда вылетают целые снопы искр, особенно это красиво в ночное время.
В Хибинах, куда мы, наконец, прибыли, кроме гор, состоящих главным образом из апатитов (прекрасного сырья для выработки удобрений), весьма глубоких озер «Малый» и «Большой вудьявр» (что в переводе означает «Вечно холодная вода»), долины Гакмана, мы увидели далеко простирающиеся бедные растительностью тундры – Ловозерские и Монча-тундра.
Хибинские горы, окруженные со всех сторон тундрой, богаты не только апатитами, но и другими полезными ископаемыми. Правда, растительный мир в Хибинах куда беднее, чем мы видели, проезжая изумительную в этом отношении Карелию. Карелия богата не только лесами. На ее территории насчитывается 40 тысяч больших и малых очень красивых озер. Открыты там и большие залежи железных руд.
Побывали мы и в Мурманске. Своеобразный город. На берегу сильные морозы, а залив не замерзает и весь покрыт водными испарениями. Это, как известно, объясняется теплым течением Гольфстрима. Город в то время был застроен деревянными одно- и двухэтажными домами, вернее домиками. Все они искусно украшены резьбой по дереву. Красивые узоры покрывали окна, балконы и коньки крыш. Все это выглядело очень изящно и привлекательно. Каменных домов в то время в Мурманске почти не было. В декабре месяце мы наблюдали северное сияние. Безусловно, красивое зрелище.
На берегу моря, и особенно в столовых, чувствуется специфический запах трески. В те годы с продуктами питания было плохо (были еще карточки) и в столовых почти все блюда готовились из этой рыбы. Сначала мы резко ощущали неприятный запах трески, а затем привыкли, и он почти не тревожил нас.
Так как студенты всех времен относились к самой малообеспеченной категории людей, то мы в какой-то степени были рады кое-что заработать. В Хибинах нам это удалось. Там платили значительно больше, учитывая расположение этих предприятий за Полярным кругом.
Выезжая из Ленинграда в Москву, мы на обратном пути настолько себя чувствовали имущими, что позволили себе купить билеты на «Красную стрелу». Правда, вагоны не были так хорошо оборудованы, как сейчас, да и конструкция их значительно отличалась от современных. В Ленинграде мы достали кое-что из продуктов и решили, как только отойдет поезд, прилично закусить.
И вот, перед самым отходом поезда, один из нас – Бочаров, ныне уже покойный, решил на минутку выскочить и купить папирос. Как только он отошел на почтительное расстояние, наша Стрела тронулась, а Бочаров бросился в вдогонку, но в наш вагон не успел, и с трудом вскочил на ступеньки заднего вагона. Двери в вагонный тамбур были закрыты, и ему пришлось в качестве «зайца» прокатиться значительное расстояние до первой остановки.
Мы вначале волновались за него, но потом успокоились с надеждой встретиться с ним в Москве, тем более он остался с деньгами.
Только мы решили закусить, как на первой же остановке поезда появился в нашем вагоне и Бочаров, весь в пыли.
По приезде в Москву, утром, без всякой надежды на возможность получить свой фотоаппарат, мы пошли в филиал Большого театра. Объяснились с дирекцией, и оказалось, наш фотоаппарат сохранился, и немедленно был выдан нам. В шкафу, где лежал наш фотоаппарат, мы увидели большое количество забытых в театре вещей – зонты, бинокли, сумки и т.д.
На радостях мы вечером отправились в Большой театр, где слушали оперу Бизе «Кармен». Получили большое удовольствие.
Надо отметить, московские театры, такие как МХАТ, Малый Художественный, Большой и другие сохранили традиции великих актеров, певцов и балерин. Одни уходили, другие приходили, но традиции оставались прежние. Они всегда несли высоко свое искусство, и ими нельзя было не восхищаться. Их постановки всегда были талантливыми и захватывающими.
Впоследствии, будучи уже инженером, я любил посещать эти театры.
Из поездки в Хибины помню довольно любопытный эпизод из жизни заключенных, строивших в то время Беломорско-Балтийский канал. Строительство канала мы видели, так как во многих местах он проходит рядом с железной дорогой. Нам рассказывали о прокладке больших участков канала в каменистом грунте. При рытье русла на этих участках образовалось большое количество строительного камня. Камень был продан Карелии. В соответствии с договором Управления строительством канала, нужно было доставлять камень своим пароходом. Организацию погрузки и отправки камня поручили опытному инженеру, отбывавшему наказание на этом строительстве. В предоставленный в его распоряжение пароход помещалось всего пять тысяч тонн камня. Чтобы упростить учет отправленного камня, решили один раз произвести замер камня, затем погрузить его на корабль и сделать на борту отметку погружения его в воду. Тогда в следующие разы можно грузить камень на пароход до этой отметки без замеров погруженного камня. Так и сделали. Но инженер, которому это было поручено, после того, как в пароход  погрузили две тысячи тонн камня, втайне от представителя Карелии, распорядился сверху погруженного камня в трюмах настелить полы и затем на них погрузить остальные три тысячи тонн камня. Представитель Карелии видел, что все пять тысяч тонн камня погружены в пароход и вместе с инженером сделал отметку погружения судна.
В результате такой остроумной, но все же нечестной операции, в порту назначения каждый раз из парохода выгружали не пять тысяч тонн камня, а только три тысячи. Остальные две тысячи тонн все время курсировали вместе с пароходом.
Когда это было обнаружено, то инженер не находил в этом акте состава преступления, мотивируя свое действие не личной наживой, а заботой об экономическом процветании Управления по строительству канала.

13

10.
.

Окончив институт, я был направлен на работу на Макеевский коксохимический завод в Донбассе, в углеобогатительный цех. В то время еще не так много было инженеров, но на этом новом, и по тем временам крупном заводе насыщенность инженерно-техническими кадрами была довольно высокая. Вначале меня использовали на должности сменного инженера или, как тогда называли, сменного помощника начальника цеха.
Углеобогатительный цех был построен по проекту немецкой фирмы «Греппель». Основное оборудование было поставлено также немцами. Проектирование углеобогатительных фабрик в нашей стране началось только в конце тридцатых и начале сороковых годов. Первые проекты были осуществлены в 1935-1936 годах. Конечно, наши проекты несколько уступали немецким. Это объяснялось только зарождением у нас проектирования фабрик и их строительства, тогда как немцы к тому времени уже имели огромный опыт. Достаточно напомнить, что только одна фирма «Греппель» в различных странах мира построила около 200 фабрик.
Несмотря на это, немецкие инженеры во многих вопросах уступали советским. Как известно, в Германии готовили инженеров весьма узкой специальности, в то время как у нас инженеры тогда готовились широкого профиля.
Помню такой случай. На заводе, где я работал, устанавливали мощную молотковую дробилку для подготовки шихты из угля. Двутавровые балки ее каркаса оказались слабыми, и их необходимо было усилить. Немецкий инженер предложил усилить каркас путем приварки полос не к полкам двутавра, как это следовало бы сделать, так как максимальное напряжение именно там имеет место, а к соединительной стенке, где напряжение минимальное. Как ни странно, но он не знал этого элементарного положения. По настоянию советских инженеров двутавры были усилены в нужных местах.
Надо отдать должное и старым нашим специалистам довоенного времени. Наши инженеры - в силу широкого профиля - охотно приглашались и использовались за рубежом многими крупными фирмами и, в частности, американскими.
Правда, мы им уступали в умении себя держать в обществе, в правилах поведения и обращения с другими. Мы не знали многого из того, что украшало их поведение за столом.
Однажды немцы, работавшие у нас в цехе по монтажу своего оборудования, обратились ко мне с просьбой указать им, где можно приобрести «Напараули». К моему стыду, я не знал, что это такое. А когда выяснилось, что это - знаменитое натуральное кавказское вино, поставляемое Советским Союзом во многие зарубежные страны, то я был еще больше смущен.
- Разве вы не пили его? – спрашивали они меня.
Я его не только не пил, но впервые услыхал о его существовании. Свое невежество в этом вопросе я объяснил своей трезвенностью. Я, как и мой дед по отцу, не пил спиртных напитков.
Но, как потом оказалось, все мои товарищи, любившие выпить, тоже не знали о существовании этого вина. И только спустя год, будучи в Москве в одном из ресторанов, где бывают иностранцы, мы с товарищем, в порядке любопытства и своего просвещения, попросили подать нам бутылку «Напараули». Вино оказалось терпким, натуральным и, по нашему мнению, самым обычным. Восторга, какой ощущали иностранцы, мы не получили. Да это и понято. Я вообще всю жизнь относился к непьющим, а мой товарищ Дугин, с которым я был в ресторане, в общем-то пил, но слишком мало и считался не  таким уж большим знатоком.
В то время на предприятиях часто имели место столкновения между крупными специалистами-практиками и молодыми дипломированными инженерами. Дело в том, что в первые годы Советской власти специалистов моей специальности вообще не готовили институты. Да и не только по моей специальности, по другим тоже не было выпусков, а если и были, то в ограниченном количестве. В силу этого, руководящие должности на всех фабриках, да и в других отраслях промышленности, во многих случаях, занимали опытные практики, проработавшие долгие годы в той или иной отрасли.
Появление на производстве молодых, еще «зеленых» инженеров несколько насторожило практиков и иногда порождало между ними инциденты.
Надо отметить, все практики, или, во всяком случае, большинство из них, весьма тщательно охраняли свои знания от чужих глаз и ушей, и особенно от дипломированных инженеров. Дело доходило до того, что регулирование шахтных паровых подъемных машин мастерами-практиками производилось под брезентом.
Да, да! Это не выдумка. Я нисколько не преувеличиваю.
Когда нужно было наладить паровую подъемную машину, привозили вот такого мастера. Он накрывал всю машину брезентом, залезал сам с лампой под брезент и там колдовал. После этого ему выплачивали определенную сумму денег, и он уезжал восвояси, не раскрыв секрета регулировки и наладки машины.
Что-то подобное было и на углеобогатительных фабриках. Хорошо помню крупного дореволюционного специалиста-практика Елисеева, который, будучи уже в преклонном возрасте, числился на нашей фабрике консультантом. Он приходил на фабрику, наблюдал за технологическим процессом, ни с кем не советовался и давал указания по изменению режимов работы отдельных узлов схемы, без всяких объяснений.
Как-то я распорядился открыть воду для промывки осадка на шламовых грохотах. Это способствовало удалению ила и повышению качества получаемого продукта. Через некоторое время вода была закрыта по распоряжению Елисеева. Когда я это обнаружил, то сейчас же распорядился снова открыть воду. На этой почве между нами произошел несколько напряженный разговор. Оказалось, что до моего прихода на фабрику, воду по традиции никогда не открывали и мое вмешательство в технологию, по-видимому, в какой-то мере затронуло самолюбие и престиж Елисеева.
В конце концов, я настоял на своем. Причем, свои действия я обосновывал улучшением качества выпускаемой продукции, тогда как Елисеев особых доводов не приводил, а ссылался только на излишний расход воды.
Но так как все временно и преходяще, то и существовавшее напряжение между старым и новым поколением специалистов, в конце концов, сгладилось. Установились хорошие отношения и у меня с Елисеевым. И вот, что послужило толчком к этому.
Когда я был в отпуске, на фабрике произошел весьма любопытный случай. Отсадочная машина, в которой обогащался мелкий уголь, вдруг стала выдавать породным элеватором не породу, как это следует по технологии, а необогащенный уголь, а элеватор, предназначенный для промежуточного продукта – породу. Так как никто на фабрике не знал, чем это вызвано и как это устранить, то немедленно вызвали консультанта Елисеев. Осмотрев машину, он заявил:
- В сите образовалась дыра. Надо немедленно остановить машину и устранить повреждение.
Машину остановили, но каково у всех было удивление, когда ее очистили, и сито оказалось исправным.
Елисеев, судорожно стиснув руки, сконфуженными глазами искал подтверждения своей правоты, но машина была в порядке. Он сделал пренебрежительно-сердитую гримасу и рассеяно слушал высказывания других. И, повинуясь какому-то инстинкту сохранения своего престижа, он вдруг сосредоточил все свое внимание на предложении о направлении продукта породного элеватора в промежуточный продукт, а промпродуктового элеватора – в породу. Это был временный выход, но другого никто не мог предложить.
Через несколько дней на заводе появился я. На фабрике опять возник интерес к этой машине. Все же она работала ненормально, и многих это беспокоило. Все ждали моего мнения по этому необычному случаю.
Как и следовало ожидать, я предположил прорыв сита. Все улыбнулись и разочарованные ушли. Такое отношение и необычайность случая меня задели, и в моей голове зародилась мысль разгадать необычайное явление. Долго я ходил вокруг машины и, наконец, как-то машинально заглянул в люк питающего желоба. Сразу все стало ясно. В питающем желобе обычно ставится решето с отверстиями 50 мм для некоторого успокоения сильного потока воды с углем и более равномерного его распределения по всей ширине машины.
Так вот, решето это от длительной эксплуатации износилось, и его остатки унесло потоком. Препятствие на пути потока было устранено, и сильная струя воды нарушала процесс расслоения материала. Материал из породного отделения машины уносился через порог, и его расслоение начиналось только в отделении, предназначенном для выделения промежуточного продукта. Именно этим объяснялось то ненормальное положение, которое создавалось на этой машине.
Когда все ушли, и возле машины остался я и сепараторщик, мы немедленно вложили в надлежащее место новое решето и через минуту-полторы в машине восстановился нормальный режим.
Достигнутая цель воодушевила меня, и я воскликнул с откровенным восторгом сепараторщику:
- Зови начальство, пусть посмотрят на работу машины.
«Выздоровление» машины заинтересовало многих, но особый интерес был проявлен Елисеевым, который не мог найти причины изменения режима работы машины. Он искоса посматривал на меня, но на его лице явно отражалась радостная благодарность.
Сначала я с сепараторщиком не говорили - в чем дело, подшучивали над ними, но затем открыли им эту незамысловатую тайну. Все смеялись от души, особенно Елисеев. Находчивость, проявленная мною, вызвала у него некоторое восхищение. Он посмотрел на меня проникновенным взглядом и тоном рассудительного человека проговорил:
- Ведь просто, а мы все не могли смекнуть, в чем дело.
С тех пор у меня с Елисеевым установились самые хорошие отношения. Я был допущен ко всем его секретам, которые он копил по вопросам технологии всю свою жизнь.
В общем, случилось так, что все, что нас ранее разъединяло, после этого случая стало причиной нашего сближения и хорошей дружбы.
Из этого периода моей жизни помню довольно откровенные разговоры с двумя грузинами, молодыми инженерами, работавшими на нашем заводе, на коксовых печах. Они очень много рассказывали мне похвального о Грузии и гостеприимстве их народа. Причем все это излагалось с проворством, живостью и находчивостью. В своей жизни я часто отказывался от споров, если у меня не было достаточных оснований, фактов, а когда они были, то они сами часто заставляли отказываться от дискуссий, но на сей раз я возражал, полагая, что у грузин развито чувство местного национализма и нам украинцам у них не так уж хорошо живется.
Чтобы доказать свою правоту, Меликадзе и Джобадзе – это их фамилии, пригласили меня к себе, в Грузию.
После двухлетней работы без перерыва, я получил отпуск и путевку «люкс» в гостиницу «Синоп», закрытого типа. Это недалеко от Сухуми. Эту путевку для меня достал наш директор завода Бердзенишвили у директора Макеевского металлургического завода Гвахария, которому мы поставляли кокс. Сам Гвахария, как известно, был племянником Орджоникидзе и, естественно, располагал такими путевками.
Несколько слов о гостинице «Синоп». Она расположена за пределами города Сухуми, в весьма живописном месте. Сама гостиница находится в глубине парка, а парк выходит к берегу Черного моря. Для высокопоставленных особ были номера «люкс», представляющие двухкомнатную квартиру со всеми удобствами. Правда, для еще более высоких особ, там были и трехкомнатные номера. Я располагал двухкомнатным номером. В этом же крыле гостиницы отдыхали кроме меня, еще двое: директор одного крупного военного завода и председатель Совета Министров (тогда Комиссаров) Таджикской ССР. Этот таджик, по-видимому, был недалеким человеком. Он в течение дня менял несколько раз свои расписные халаты и тюбетейки. Когда он узнал, что его соседи – это значит я и директор завода, - умеют играть в преферанс, то настойчиво стал просить научить его этой игре. Он заявил, что игра ему нравится и, владея ею, он у себя в Таджикистане среди своих коллег может блеснуть. Мы, конечно, дали согласие и ежедневно выигрывали у него изрядную сумму денег. Но его это не смущало. Если не проиграешь, он считал, то вряд ли можно научиться хорошо играть.
После такого отпуска я решил воспользоваться приглашением грузинов и заехать в Тбилиси (тогда он назывался Тифлис) и посетить своих коллег по работе, тем более, они оба в это время были в Грузии, в отпуске.
В Тбилиси я прибыл утром. Сразу зашел в одну из гостиниц и попросил у администратора предоставить мне номер. Взглянув на меня мельком, он довольно низким и хрипловатым голосом, как у комментатора Махарадзе, ответил:
- Нэту!
Я попытался еще раз заговорить с ним, но он не отвечал и продолжал что-то писать.
Мне ничего не оставалось, как позвонить Меликадзе на квартиру и доложить ему о своем прибытии и ответе администратора гостиницы, заключающемся в знаменитом грузинском «нэту».
Сначала он обрадовался моему прибытию, но услышав от меня иронически произнесенное мною слово «нэту», быстро сказал:
- Сейчас я приеду.
Мне не пришлось долго ждать. К гостинице подкатила легковая машина, из нее не вышли, а скорее выскочили, молодой Меликадзе, мой знакомый, и старый Меликадзе с усами. Как потом выяснилось, это был его отец. Он же и председатель городского Совета. По их вытянутым лицам, выражению и решимости можно было судить о зарождавшемся в них вулкане, по мощности не уступающему Везувию.
Когда они вскочили в вестибюль гостиницы, то поднялся невероятный шум и беготня. Старший Меликадзе на грузинском языке с яростью разносил растерявшегося администратора и прибежавшего на крики директора гостиницы.
В общем, все кончилось немедленным предоставлением мне номера. Причем, администратор и директор, рассыпаясь в медоточивых словах, все время твердили:
- Что ж ты нэ сказал сразу, что у тебья такой приятэл!
Днем позже, я с другим моим знакомым, Джобадзе, пришел в парикмахерскую, где обслуживали только грузины. Надо сказать, если Меликадзе своей внешностью представлял типичного грузина, то Джобадзе скорее походил на русского, чем на грузина. Мы сели в рядом расположенные кресла, и все время переговаривались на русском языке. Джобадзе по-русски говорил чисто. Он учился в Москве, к тому же и жена у него русская.
И вот, один из грузинов, обращаясь к мастеру, который обслуживал Джобадзе, на грузинском языке сказал:
- Ты возьми с этой русской рожи подороже.
Джобадзе вскочил с кресла, как ужаленный, и началась перепалка на грузинском языке. От неожиданности они сначала онемели, в глазах светилось раскаяние, затем они извинялись и даже не хотели с нас вообще брать плату.
Так как разговор между ними велся на грузинском языке, то я ничего не мог понять. Я только догадывался, в чем дело. Но когда мы вышли из парикмахерской, то по моему настоянию Джобадзе вынужден был рассказать о происшедшем случае.
Меликадзе и Джобадзе после этого все же вынуждены были признать наличие такого отношения к русским. Правда, они этого не относили к культурной части грузинов.
Действительно, когда я бывал у них дома, то ничего подобного не чувствовалось. Наоборот, их гостеприимство лилось рекой.
Потом я узнал, что если человек другой национальности кем-то из грузинов принят в свою среду, значит он хороший человек, и его все грузины уважают. Я тоже был принят всеми хорошо, хотя вначале мое знакомство с этой республикой и было неприятным.
После моего отпуска я был направлен трестом на Моспинскую фабрику, выпускающую брикеты. Там тоже я встретился со старым специалистом-практиком по технологии брикетирования углей. Это был некто Александр Александрович Радыгин, в прошлом директор другой брикетной фабрики. Очень опытный и знающий человек. В дореволюционное время он посещал заграничные брикетные фабрики, в частности, немецкие. У него была хорошая библиотека по брикетированию углей, состоящая главным образом из заграничной литературы. На Моспинской фабрике он занимал должность начальника брикетного цеха. Были и у него свои секреты, но он, в конце концов, охотно ими делился с нами, молодыми специалистами.
Такая недоверчивость и тщательная охрана от других своих знаний и опыта была порождением частнокапиталистической системы производства царской России. В наше, Советское время, тенденция засекречивания своих знаний не нашла, да и не могла найти почвы для своего развития, и вынуждена уступить совершенно новым взаимоотношениям между старыми и молодыми специалистами.
На Моспинской брикетной фабрике, где я работал, главным была не технология производства, хотя она тоже требовала внимания, а чаще нас занимали организационные вопросы. В частности, не был решен, да он и сейчас не всегда хорошо решается, вопрос своевременной подачи железнодорожных вагонов под погрузку брикетов. Складские площадки под готовую продукцию были небольшие, и отсутствие длительное время вагонов приводило к остановке фабрики. Но потом подавался сразу целый состав вагонов, их загрузка задерживалась, фабрика платила большие штрафы за простой вагонов.
Этим вопросом занимались все: директор, главный инженер, секретарь парткома, председатель фабричного комитета и другие лица.
Так как постоянных грузчиков было мало, то по прибытии партии вагонов представители фабрики шли в поселок с целью мобилизации домохозяек для погрузки брикетов. Некоторые шли охотно, если была нужда в дополнительном заработке, а большинство отказывалось. Тогда в ход пускалось все – агитация, нажим, как со стороны администрации, так и, особенно, общественных организаций.
Однажды нам не удалось собрать достаточного количества желающих грузить брикеты, а вагонов подали очень много. Я был расстроен и в это время встретился с Радыгиным.
- А как вы, Александр Александрович, поступали в таких случаях в дореволюционное время? – спросил я его.
Его губы вздрогнули в улыбке, глаза смотрели на меня с усмешкой, и он ответил:
- Этими вопросами я никогда не занимался. У меня на фабрике был один десятник, который такие вопросы решал сам. Это входило в его обязанности. Как только подали вагоны под погрузку, десятник в каждый штабель, предназначенный для погрузки, под кирпичный брикет клал трехрублевую бумажку, и желающие приходили сами. Во всем поселке об этом знали и жители сами наблюдали за появлением вагонов, приходили, грузили, забирали разложенные десятником трехрублевки, и уходили. Постоянных грузчиков на фабрике мы не держали. Это дорого. Вот собственно и вся, если хотите, научная организация погрузки брикетов в вагоны, существовавшая в то время.

14

11.
По истечении пяти лет работы на производстве, я был приглашен на работу в аппарат комбината «Донбассуголь». Эта крупнейшая организация Донбасса впоследствии подверглась разукрупнению на более мелкие комбинаты. Был организован и трест по руководству углеобогатительными и брикетными фабриками. В связи с этим мне пришлось менять место работы.
Работал я в этих организациях до начала Отечественной войны и занимался вопросами качества добываемого угля и его обогащением. За этот период приобрел большой опыт не только как специалист, но и как человек нового советского склада.
Надо сказать, работа в аппарате имела как положительные, так и отрицательные стороны. Мы, инженеры, работавшие в аппарате, имели возможность держать тесную связь с предприятиями, расположенными в разных районах Большого Донбасса, знали и достоинства и недостатки, осуществляемые на них изменения технологии, освоение новых процессов, аппаратов и машин. Мы имели доступ ко всей информации, поступающей к нам в аппарат из предприятий и сверху, из Наркомата. Обобщали имеющиеся материалы и составляли анализ работы как отдельных предприятий, так и в целом трестов и всего Донбасса. Составлялись различные мероприятия по улучшению работы шахт, фабрик. Все это не только необходимо было знать нам и нашему руководству, чтобы четко управлять этой отраслью промышленности, но это было интересно для понимания самой сущности технологии добычи и обработки угля, научной организации труда и собственного роста, как специалиста. В общем, работа в аппарате того времени для специалиста была интересной и прогрессивной. Особенно четкое управление промышленностью было в бытность Наркома Орджоникидзе. Наркомтяж в то время объединял всю тяжелую промышленность, включая и угольную. В Наркомате по углю был только Главк, во главе которого стоял талантливый руководитель Баженов.
На одном из совещаний, где выступал Орджоникидзе, присутствовал и я. Мне запомнился эпизод, когда один из руководителей треста возражал против жесткого срока, установленного на выполнение какой-то срочной работы. Орджоникидзе помахал в воздухе своим кулачищем в его сторону  и ответил ему:
- Попробуй не выполнить!
Все рассмеялись и спор на этом закончился.
Был и такой случай. Когда Орджоникидзе в сопровождении директора появился на запущенном и захламленном отходами дворе Рутченковского машиностроительного завода, он сразу обратился к нему со словами:
- Вы уже не директор!
После того, как посетил цеха, он добавил:
- Вы уже и не член партии!
Да, Орджоникидзе был настоящий руководитель, которого не только боялись, но и уважали за умение работать с людьми и организационные способности.
Однако нельзя не отметить и теневые стороны работы в аппарате. Прежде всего, налицо большое количество начальства. С течением времени его количество непрерывно увеличивалось. Это вызывалось ростом количества шахт и других предприятий, их сложностью, но главным образом, усложнением структуры управления и весьма часто желанием высоких руководителей, а вслед за ними и более малых обставлять себя дополнительными штатными единицами. Если в начальные годы Советской власти управление угольной промышленностью было двух- и трех- ступенчатым, то постепенно  система была усложнена и доведена до четырех- и даже пятиступенчатой. Разумеется, росли дополнительные штаты, отделы, управления, комбинаты, формы учета и отчетности, многочисленные справки для начальства, вызовы, совещания и т.д. И наконец, все это было увенчано ночными «бдениями».
Для меня до сих пор это осталось загадкой – кому понадобилось заменить дневную продуктивную работу непродуктивной – ночной. Причем, дикость этого «прогрессивного» метода работы заключалась в том, что руководство имело возможность по утрам спать до 10 часов и даже до 11 утра, а в отдельных случаях и позже, а вот небольшим начальникам и рядовым работникам на работу утром надо было приходить раньше и, как правило, вовремя.
В учреждениях большие, малые и самые маленькие начальники и подначальники сидели до 12 и даже до часу ночи, по существу ничего не делая, с нетерпением поджидали ухода главного руководителя учреждения с работы. Только тогда можно было покинуть свое рабочее место и уйти на отдых. Очень нелепо, но такая система существовала.
Такое усложнение системы управления промышленностью привело, с одной стороны, к чрезмерно частым совещаниям и, с другой, - к огромному потоку переписки. Все хотели все знать, обсуждать, принимать решения, требовать выполнения плана, устраивать разносы нижестоящему и т.д. и т.п.
Вся эта излишняя формальная суета захлестнула работников аппарата и не могла не сказаться на четкости управления промышленностью и увода специалистов от их главных обязанностей в оказании своевременной помощи шахтам, фабрикам.
Дело дошло до того, что отдельные управляющие трестами, а их было в системе «Донбассугля» 22, мало занимались подведомственными им предприятиями и сами мало знали о состоянии дел на них. Многие из них превратились в дилетантов и говорунов, если не сказать большего. Их речи, доклады и информации носили общий характер и вместо глубокого анализа работы предприятия, были насыщены обещаниями и клятвами о досрочном выполнении планов. Ко всему этому следует добавить, урезывание прав руководителей на местах, которых с каждым годом все жестче и жестче, связывали всевозможными директивами, планами и инструкциями. Это не могло не сказаться на инициативе на местах.
Помню, как один из управляющих трестом, некто Новиков (трест Советскуголь) отчитывался в кабинете нового начальника комбината «Донбассуголь» Засядько. Эти отчеты управляющих трестами носили ознакомительный характер с положением дел в Донбассе.
Новикова все считали большим мастером по выступлениям на многочисленных совещаниях. Он был наиболее опытным в таких делах. И вот для начала, его-то и избрал новый начальник комбината.
Новиков весьма хлестко начал свой рассказ о работе треста «Советскуголь», которым он руководил. По истечении десяти минут Засядько неожиданно его остановил вопросом?
- Ты лучше расскажи, почему у тебя за последнее время падает производительно навалоотбойщиков?
Новиков легко и свободно, без всякого смущения, начал перечислять причины снижения производительности труда навалоотбойщиков. И вдруг опять его останавливает Засядько:
- Ты врешь! В твоем тресте производительность труда навалоотбойщиков как раз растет, а падет у твоего соседа, в тресте «Макеевуголь».
В словах Засядько все почувствовали язвительную насмешку, вызвавшую своей неожиданностью общий дружных смех среди присутствующих. Новиков стоял растерянный и униженный. От его сановитой фигуры не осталось ничего. Он пытался принять строгое выражение лица, но чувствовалось, что в его груди вроде бы горел костер стыда.
Но на этом дело не кончилось. В одной из центральных газет, кажется в «Правде», появился фельетон под названием «Куда ветер дует» или что-то в этом роде. Новиков в нем был представлен не в лучшем виде.
В дальнейшем все управляющие и главные инженеры трестов и шахт, а также начальники отделов комбината в присутствии высокого начальства относились более серьезно к своим выступлениям.
Новый начальник комбината «Донбассуголь» Александр Федорович Засядько, имел наружность, не располагающую в его пользу. Лицо его было скорее четырехугольным, чем овальным. Глаза  лукавые, открытые большие ноздри, лоб слишком морщинистый для его возраста и большие мясистые губы, на которых лежал отпечаток неукротимой энергии. Его часто трудно было разгадать – то ли он угрюм, то ли заспан, так как всегда смотрел исподлобья. А в общем, он своей внешностью напоминал Мустафу, главного героя картины «Путевка в жизнь».
Засядько имел обыкновение в присутствии многих подчиненных и даже на совещаниях, скреплять и усиливать свою речь неприличными и явно недозволенными словами; все же он, как никто другой, пользовался большим авторитетом. Его побаивались, стремились быстро и честно выполнять его распоряжения, которые почти всегда были разумными. Его деловое и гибкое руководство обеспечивало успешное выполнение планов такой тяжелой отраслью промышленности, какой является угольная.
Засядько любил во время работы ходить по кабинетам и интересоваться, чем занимаются его подчиненные. Все сотрудники хорошо знали эту его черту характера и были всегда готовы ответить на его вопросы. Но у некоторых были и промахи, тем более, что Засядько любил и умел своей неожиданностью в поведении ставить в неловкое положение многих сотрудников.
Помню его интересный разговор с одним из сотрудников отдела обогащения комбината.
Как-то неожиданно вошел к нам Засядько и спросил сидевшего сотрудника, инженера Горбатенко:
- Ты читал в газете относительно забракованного топлива на шахте 17/18?
- Читал, Александр Федорович, - ответил тот.
- Где же ты читал?
- В газете «Социалистический Донбасс».
- За какое число?
От такой настойчивости Горбатенко несколько смутился, но все же ответил:
- За вчерашнее число, Александр Федорович.
- Врешь! Во вчерашнем номере газеты об этом ничего нет.
Горбатенко почувствовал ловушку, еще больше растерялся и уже скорее по инерции, чем обдуманно, продолжал лгать:
- Ну… тогда… наверное в газете «За индустрию».
- И там этого нет. Это написано в сегодняшнем номере газеты «Социалистический Донбасс», которую еще не получили. Она будет у нас через пару часов. Это я прочел в сигнальном номере, а ты вместо того, чтобы узнать у меня, где это напечатано, начал врать и изворачиваться, - и вышел из кабинета.
Засядько по натуре очень мрачный человек. Он не то, чтобы смеяться, он даже улыбаться почти не умел.
Помню, с его приходом в комбинат, Донецкий бассейн после длительного перерыва, наконец, начал выполнять план добычи угля. Засядько было предложено сделать сообщение на заседании Политбюро ЦК партии. К этой поездке в Москву он готовился весьма тщательно. В подготовке доклада принимал участие и я. После его возвращения из Москвы все сотрудники хотели узнать о результатах его поездки.
Засядько сидел в своем кабинете один и никого не принимал. Мы ничего не знали, но наше любопытство с течением времени усиливалось.
Наконец, начальники отделов предложили мне, как главному составителю доклада, все же как-то пробраться к нему, придумав какой-либо предлог и узнать, как оценена наша работа.
С трудом мне удалось уговорить секретаря в срочности моего дела, и я вошел в кабинет. Засядько читал газеты. Я извинился и хотел подать ему письмо на подпись, но он рассмеялся, чем немало удивил меня, и сказал:
- Да, ты ведь зашел узнать о результатах моей поездки в Москву. Письмо это только предлог? – и он широким жестом указал на него.
Я утвердительно кивнул головой и добавил:
- Да, конечно.
Он посмотрел на меня и сказал:
- Мое сообщение было воспринято хорошо, - и опять замкнулся в себе.
По-видимому, он в одиночестве жил еще воспоминаниями о пережитом волнении при приеме в Кремле.
В составители докладов для Засядько я попал не обычным путем, а совершенно случайно. Для подготовки различных материалов у начальника комбината имеется специальный референт. Когда в целом Донбасс начал справляться с плановой добычей угля, некоторые шахты все же были в числе отстающих, план не выполняли. И вот Засядько решил заставить руководство этих шахт улучшить работу и поднять добычу угля. Он пригласил к себе референта и предложил ему составить на имя начальников шахт телефонограмму с указанием подтянуться до уровня передовых шахт.
Сапельников относился к числу весьма опытных референтов, немедленно сочинил требуемую телефонограмму и принес ее на подпись Засядько. Тот прочел и вернул ее, сказав:
- Слишком мягко написана.
Сделав ее пожестче, Сапельников опять принес на подпись.
Засядько опять вернул, сказав:
- Мало деловитости и требовательности.
Следующая, очередная телефонограмма тоже была забракована и возвращена… и так до шестой. Причем, с каждым разом Засядько раздражался и становился более резким.
После шестого варианта забракованной телефонограммы Сапельников с растерянным видом спросил:
- Александр Федорович! Какой же она должна быть? Я уже испробовал все варианты.
- Какой? Она должна быть с перцем, - раздраженно ответил Засядько.
Через некоторое время Сапельников принес ему седьмой вариант с «перцем».
Засядько с досадой перечеркнул и его.
- От этого текста читающему горько не будет.
Смущенный и растерянный Сапельников не знал, что ему делать и набравшись смелости спросил:
- Александр Федорович, а как должна выглядеть телефонограмма с «перцем»?
- Очень просто. Надо написать так: когда начальник шахты будет ее читать, то как только он прочтет одну строку, должен почувствовать удар с одной стороны, прочтет другую – удар с другой стороны, и когда он дочитает  до конца, то должен быть избит, как сидорова коза… Наконец, он должен понять, что государственный план есть закон и его нельзя нарушать. А ты, что принес?!
Восьмой вариант также был забракован и с большим негодованием в адрес Сапельникова.
Все это мне рассказал сам Сапельников, который сидел в своем кабинете с удрученным видом и восемью забракованными вариантами телефонограмм. Он не знал, как ему поступить дальше и потому позвонил мне, чтобы я зашел к нему.
- Видишь, что делается? – и он указал на лежащие перед ним все его неудачные образцы телефонограммы. – Такого еще никогда со мной не было. Я уже боюсь к нему идти. Он уже начал кричать на меня, а я никак не могу составить нужный ему текст. У меня всякая искра надежды на благополучный исход, уже угасла. Или я выжил из ума, или он сходит с ума.
Он сидел опустошенным, усталым, с жгучим ощущением безвыходности. В его глазах было что-то умоляющее, безропотное. Чтобы как-то помочь ему выйти из затруднительного положения, я предложил ему свои услуги. Быстро набросал текст этой злополучной телефонограммы и подал ее Сапельникову. Он пробежал ее глазами, ничего особенно в ней не нашел, но потом все же отметил отличие ее от всех предыдущих вариантов.
Когда Сапельников подал эту мою телефонограмму на подпись, Засядько прочел ее и неожиданно для него сказал:
- Это же не ты писал!
Застигнутый врасплох таким утверждением, Сапельников машинально ответил:
- Нет, не я.
- А кто же?
Ему ничего не оставалось делать, как только назвать мою фамилию и, от ожидаемого упрека, у него по телу пробежала леденящая холодность.
Засядько, окинув его сердобольным взглядом, еще раз прочел телефонограмму, слегка качнул головой и тут же ее подписал.
С тех пор я стал составителем различных докладов и других подобных документов для высокого начальства.
В то время количество добываемого угля не могло полностью удовлетворить бурно развивающуюся промышленность. Но, несмотря на это, часто на шахтах образовывались запасы бракованного топлива по содержанию видимой породы. В таких случаях Засядько вызывал меня и начальника углесбыта Мейерова и давал нам задание:
- Поезжайте на шахту и отправьте уголь потребителю. Инспекция забраковала там большую партию угля.
Мы садились в машину и отправлялись на шахту. Я должен был организовать обогащение этого угля, т.е. удалить видимую породу, а Мейеров выдать наряд на его отгрузку. Но как это сделать, если уголь свален в штабель и на страже интересов потребителя стоит неподведомственная нам инспекция по качеству угля?
Делалось это довольно просто. По приезде на шахту мы шли к начальнику шахты. Он выписывал со склада пару кирзовых сапог или другую дефицитную вещь и это не заметно для остальных вручалось инспектору. После этого начальник шахты ставил две-три женщины, которые с поверхности штабеля выбирали куски видимой породы и затем весь уголь, по существу необогащенный, тут же грузился в вагоны. Считалось, что уголь обогащен и инспектор подписывал соответствующий документ на его отправку.
Были, конечно, и приписки к добыче угля. На некоторых шахтах это стало как бы негласной традицией. Правда, за это иногда кое-кого наказывали, но так как это делалось только «иногда», а не систематически, то проку было мало.
Так вот, однажды Засядько вызвал меня и предложил выехать в трест «Чистяковантрацит», где управляющим был Шалимов, и разобраться с припиской добычи за счет старого шлама углеобогатительных фабрик. На месте оказалось, что Шалимов действительно распорядился добываемый шлам из балок включать в добычу, т.е. считать его вторично-товарной продукцией. Если снять с добычи угля эти незаконно приписанные тонны шлама, то план по тресту оказывался невыполненным.
Установив явное нарушение законности, я немедленно явился в комбинат, и сразу доложил об этом Засядько.
Выслушав меня, его суровое лицо стало еще более мрачным и неприветливым. Он сказал весьма недовольным тоном:
- Где же ты раньше был? Я уже о выполнении плана доложил Москве, Обкому партии, а теперь ты явился!
Я сразу понял, в чем дело. В комбинате не раз приходилось к таким вещам относиться терпеливо и мириться с ложью. Это часто помогало начальству относительно спокойно жить. Я тут же ответил ему:
- Александр Федорович, об этом я еще никому не говорил, - таков у нас был порядок, пока начальство не соизволит высказать своего мнения, такие вопросы щекотливого порядка преждевременно не разглашаются. Не успел я окончить свою фразу, как незамедлительно последовал ответ:
- Правильно сделал.
На этом наша беседа закончилась, а привезенные мною материалы пришлось уничтожить.
Впоследствии Засядько много сменил должностей. Он был заместителем министра, неоднократно министром, затем понижался в должности до начальника комбината за пьянки и недостойное поведение, и умер в должности заместителя председателя Совета Министров СССР.
Несмотря на все это, надо отдать должное как ему, так и Абакумову, так как только при их пребывании в руководстве, Донецкий бассейн выполнял план добычи угля. Это были наиболее достойные руководители.
Егор Трофимович Абакумов, выходец из рабочих, имел светлую голову, вырос до крупного хозяйственника. Он чуть выше среднего роста, когда-то был стройным, но в мое время выглядел уже несколько пополневшим, с небольшим брюшком, еще не дряхлым, а человеком в зрелом возрасте, в самой, как говорится, поре. Правда, его некогда правильные черты лица уже изменились, но выглядело оно еще достаточно свежо и приветливо. Держался он всегда так просто, хорошо и свободно, что можно было только завидовать ему. Голос у него мягкий и приятный. Говорил он с расстановкой и как бы с удовольствием произносил слова.
Хорошо помню, как он учил нас вести борьбу с отправкой шахтами недоброкачественного топлива потребителям.
Однажды Абакумову позвонил директор какого-то крупного предприятия, кажется, Краматорского машиностроительного завода, и сообщил об отгруженном угле в адрес его завода с большим количеством видимой породы. Абакумов вызвал меня и начальника производственного отдела комбината, и мы вместе с ним отправились на эту шахту. По требованию Абакумова, руководство шахты предоставило в его распоряжение двух рабочих. В это время как раз была добычная смена. Мы подошли к откаточной эстакаде, и Абакумов мелом на каждой третьей вагонетке, выдаваемой из шахты с углем, ставил крест. Это значило, что уголь забракован и подлежал свалке под откос.
Так он забраковал значительную часть сменной добычи угля, приговаривая:
- Я вас научу, как отгружать некачественный уголь потребителю.
Никакие уговоры начальника шахты и главного инженера не лишать их добычи, не помогли. В этот день шахта план не выполнила, за что руководство шахты, при перекличке по селектору связи, вечером имело от того же Абакумова неприятности.
После этого шахта уже не отгружала бракованного угля.
Был и такой случай. В бытность правления Абакумова уголь в шахтах добывался в основном с помощью обушка. Обушок – это специальное кайло со вставным зубом. В это время наше правительство закупило у немцев первые образцы врубовых машин типа «Суливан» и «Сискол». По указанию Наркомата и местных партийных властей, было предложено заменить ручную добычу угля машинизированной, с помощью врубовых машин.
Абакумов с решением не был согласен. Он считал, что отсутствие подготовленных кадров для эксплуатации врубовых машин и повсеместная замена ими ручной добычи, может вызвать резкий спад выдачи на-гора топлива.
Местные партийные организации и Наркомат расценили это, как саботаж, в результате чего возникла, так называемая «Абакумовщина».
Борьба Абакумова с повальным внедрением врубовых машин окончилась для него печально. Он был снят с работы и отправлен «на исправление» на остров Сахалин в качестве управляющего небольшим нефтяным трестом.
В период обсуждения этой проблемы и осуждения Абакумова инженерно-технический персонал шахт и аппарата разделились на две категории: одна – резко критиковала Абакумова, строго придерживалась официальной точки зрения, считая его антимеханизатором, а другая – молчаливо созерцала происходящее. Эти «молчальники» не одобряли решение Наркомата, но чтобы не разделить участь  Абакумова, предпочитали воздерживаться от высказываний.
После отстранения Абакумова, началась весьма интенсивная перестройка системы добычи угля: вместо старого традиционного «обушка» в забоях появилась новая техника – врубовые машины. Результат получился печальным. Абакумов оказался прав. Врубовые машины из-за неосвоенности простаивали, и угля не было. Заработная плата подземных рабочих резко снизилась. Рабочие все невзгоды относили на счет непрошенной новой техники. Из-за невыполнения плана появились, так называемые «молотовские наряды» на уголь. Этими нарядами удовлетворялись нужды только металлургии, железнодорожного транспорта, электростанций, да крупных заводов. Мелкие, второстепенные потребители не располагали такими нарядами, и им приходилось туго.
Между тем, небольшой Сахалинский нефтяной трест, куда был отправлен Абакумов, начал процветать. По выполнению плана он стал одним из лучших объединений страны.
В конце концов, по распоряжению Политбюро, Абакумов срочно был доставлен самолетом в Донбасс для устранения создавшегося тяжелого положения с добычей угля.
И вот Абакумов опять на Донецкой земле, но уже не в качестве опального человека, а человека-победителя, призванного решить одну из сложнейших проблем нашей тяжелой промышленности – поднять любыми средствами добычу угля и обеспечить потребителей, оказавшихся в тяжелом положении, топливом.
Свою деятельность Абакумов начал с весьма короткого, но характерного совещания. На этом совещании, где присутствовали и те, кто его критиковал (а, вернее, обвиняли в антимеханизаторщине и чуть ли не во вредительстве) и те, кто отмалчивался, - он заявил:
- Я вам «абакумовщину» выбью, - и при этом погрозил сидящим в зале кулаком.
Надо сказать, те, кто проявлял в период осуждения Абакумова активную деятельность, чувствовали себя на этом собрании не особенно уютно.
Второе его заявление, а вернее распоряжение, заключалось в немедленной остановке всех врубовых машин и о переходе на ручную добычу угля, т.е. переход на всесильный «обушок».
Далее он сказал:
- Сначала дадим так необходимый стране уголь, а уж потом более разумно будем осваивать врубовые машины и другие механизмы.
Действительно, добыча угля резко возросла и только после этого приступили к подготовке кадров, которые могли бы успешно управлять новой шахтной техникой. Так и случилось. Врубовые машины были освоены именно так, как предлагал Абакумов.
Кампания в Донецком бассейне по внедрению новой технологии добычи углей по своей спешке и необдуманности уж больно сильно напоминала организацию перестройки сельского хозяйства на социалистический лад. Та же спешка и тот же результат.
Так был восстановлен престиж основного в то время поставщика угля – Донецкого бассейна и одного из крупнейших хозяйственных руководителей Егора Трофимовича Абакумова.
Об Абакумове, как о человеке, можно рассказать многое и все хорошее. Я еще не встречал человека более прямого, более откровенного, более великодушного, чем он. Вид у него всегда сдержанный, ничего фальшивого или искусственного в нем нет. Нет никакой натянутости. Он делал очень мало жестов, а главное был очень умен. Взгляд у него спокойный, но довольно проницательный.
Его положение не вскружило ему голову, как это часто бывает с некоторыми руководителями, и не потянуло на самоудовлетворение. Он навсегда сохранил удивительную работоспособность, скромность, полное отсутствие зазнайства. Он никогда не прибегал к грубостям, даже тогда, когда тот или иной его подчиненный провинился перед ним. Ему не было никакой необходимости прибегать к этому. Это - оружие слабых руководителей, а Абакумов был иного склада. Его авторитет, деловая требовательность к подчиненным всегда обеспечивали беспрекословное выполнение всех его распоряжений.
В основе его руководства лежал, прежде всего, принцип подбора кадров по деловым признакам. По этому поводу в комбинате произошел однажды такой случай. Один горный инженер, по мнению Абакумова, не годился для работы в таком большом комбинате. Он считал его очень узким человеком, лишенным требуемой в комбинате широты организационно-технических знаний, т.е. человеком малого масштаба. Абакумов пригласил его к себе в кабинет и довольно спокойно, деловым тоном, не обижая его, объяснил ему недостаточную его подготовленность для работы в комбинате и что он должен сначала «набить руку», проработав в организации меньшего масштаба – тресте. Егор Трофимович добавил:
- Тебе уже в одном из трестов подготовлено место работы, квартира, две путевки на юг и денежное вознаграждение. Поезжай с женой, хорошенько отдохни перед новым местом работы.
Далее Абакумов предупредил его:
- Если же ты откажешься от разумного моего предложения, то мне ничего не останется, как снять тебя с работы, как несоответствующего занимаемой должности.
Разумеется, этот инженер с большой радостью согласился с таким решением и впоследствии с восхищением всем рассказывал об Абакумове, как о порядочном человеке и о том, как он точно поставил диагноз его деятельности в комбинате.
Впоследствии Абакумов работал в Москве, в Министерстве, первым заместителем Министра.
Когда строили в Москве первую линию метро, то встретились трудности устройства подземного узла Лубянской площади, ныне имени Дзержинского. В ее недрах оказались плывуны, и специалисты предлагали вести работы открытым способом, т.е. вскрыть верхний слой пород. Это значительно удорожало строительство, а главное, площадь подлежала закрытию на длительное время для городского транспорта.
Егор Трофимович нашел оригинальное решение ведения работ без вскрытия верхних слоев пород, предложил применить способ замораживания плывунов.
Строительство Лубянского узла было удачно завершено, а Абакумову была присвоена ученая степень кандидата технических наук.
На старости лет Абакумов работал в правительственных органах Совета Министров СССР, где и скончался в довольно солидном возрасте.
Были и другие начальники комбината, но это были неяркие фигуры, посредственные руководители. Среди них был и Никита Изотов. Ранее он был забойщиком, рекордсменом, затем его выдвинули в крупные руководители, но из этого ничего не получилось. Он не испытывал подлинного волнения, сидя на этой должности, не обладал настоящей творческой мыслью, рождающей деловой подход к решению тех или иных малых и больших производственных задач. Управлять таким сложным хозяйством, какое было в Донбассе, он не смог. В общем, был недалеким человеком.
В бытность Изотова начальником комбината, добыча угля в Донбассе резко упала. Никита Изотов сам не мог разобраться в таком сложном и большом хозяйстве и не прислушивался к советам опытных инженеров. О ненормальном положении с руководством комбинатом большая группа инженерно-технических работников написала докладную записку Наркому Топливной Промышленности - Кагановичу. Тот ответил:
- Снимать не будем, а будем его учить.
В конце концов, дело кончилось резким снижением добычи угля и Политбюро отстранило Кагановича от руководства угольной промышленностью. Вместо него назначили Вахрушева, которому были даны большие полномочия. Он прибыл к нам без предупреждения, и во время очередного нашего совещания, которое проводил Изотов, неожиданно вошел в кабинет. Никита Изотов, как-то инстинктивно встал со своего кресла. Вахрушев поздоровался с нами, сел на место Изотова и тут же предложил ему отчитаться за плохую работу Донбасса.
Изотов начал путано докладывать о работе шахт, трестов. Вахрушев все время прерывал его, задавая вопросы, вставлял неодобрительные реплики, и кончилось это мольбой Изотова:
- Василий Васильевич, я же ведь… Я не инженер… Не могу же я все охватить.
Вахрушев вспыхнул и резко ответил ему:
- У нас здесь не учебное заведение, чтобы учить вас, как надо работать. Сидя в этом кресле, надо давать стране необходимые тонны угля.
После этого он вызвал референта и распорядился немедленно написать приказ об освобождении Изотова от должности начальника комбината и направления его на учебу.
Так Никита Изотов стал студентом промышленной Академии, готовившей в то время хозяйственных руководителей.
После окончания Академии Изотов был управляющим трестом, а затем понижен в должности до начальника шахтоуправления. В этой должности он и умер.
Прошло не так много времени, и Изотов, как руководитель был забыт, а если вспоминали его, то лишь как забойщика-рекордсмена.
Если говорить о Кагановиче, как о человеке, то следует отметить следующие характерные черты его поведения. На совещаниях, где мне приходилось не раз присутствовать, как в Наркомате в Москве, так и в Донбассе, куда он часто жаловал своей персоной, он как никто другой из руководителей такого высокого ранга, был подвержен какой-то боязни утратить свой авторитет в глазах подчиненных. В выступлениях он всегда считал необходимым в какой-либо форме, но обязательно, подчеркнуть свое высокое положение, оттенить себя, свое величие. Это всегда бросалось в глаза слушателям.
Вот один из примеров. После Отечественной войны были организовано Министерство Строительных материалов, Министром которого был назначен Каганович. Будучи в Донбассе, он созвал совещание актива строителей и в своей речи старался подчеркнуть важность этого мероприятия для страны. Для убедительности он добавил:
- То, что меня, члена Политбюро, партия назначила Министром этого Министерства,  уже говорит об исключительной важности данного решения.
И еще мелкий, но характерный для него штрих. Когда он выступал или просто сидел в президиуме совещания, то несколько раз вынимал больших размеров белоснежный носовой платок, слегка им взмахивал, чтобы он развернулся, и потом тщательно вытирал лицо. Платки всегда были сильно надушены розовым маслом, приятный и стойкий запах которого быстро распространялся по всему помещению. Делалось это подчеркнуто, как бы демонстрируя то, что недоступно для сидящих в зале. Все это замечалось людьми, но никто не осмеливался что-либо сказать. Время было тогда не для разговоров, даже таких невинных. В те времена доверие друг к другу было подорвано, так как доверчивость обходилась иногда очень дорого.
Среди специалистов, моих знакомых, были инженеры и старой дореволюционной высшей школы. Это некто Иван Васильевич Каменев, окончивший в 1902 году Петербургский горный институт вместе с Эммануилом Федоровичем Меллером, моим учителем, и бароном Врангелем.
Каменев работал в инспекции по качеству угля, и мне часто приходилось с ним встречаться по работе. Он превосходно знал шахты Донбасса и качество углей всех разрабатываемых пластов. До революции он был управляющим группы Карловских шахт одного крупного шахтовладельца, жившего в Петербурге.
Из рассказов Каменева я узнал, что на каждой шахте у него было по одному штейгеру, которые ведали и руководили всей технологией добычи угля. Штейгеры готовились в единственном в стране Лисичанском штейгерском училище (ныне горный техникум).
Сам Каменев посещал каждую шахту не чаще одного раза в неделю. За каждый добытый пуд угля, помимо жалованья, он получал от хозяина по ? копейки премии.
- Не мало ли? – как-то спросил я.
Каменев улыбнулся и с довольным видом ответил мне:
- Я перед войной (первой Мировой) купил себе большой дом в Харькове и собирался покупать шахту, но Октябрьская революция нарушила мои планы. В то время это было выгодно и хозяину и мне. Если учесть частичную экономию на заработной плате рабочим, то моя личная прибыль была немалой. Дело в том, что к нам на шахты часто приходили наниматься на работу люди, которые по тем или иным причинам скрывались от полиции. Мы охотно их принимали, а платили им меньше обычного, и они вынуждены были соглашаться. Правда, однажды такой рабочий сильно подвел меня. Он работал долгое время в шахте, затем я его перевел на подъемную машину машинистом. Он был весьма смышленым малым. Ну, а зарплату я по-прежнему платил ему заниженную. Время шло, его уже никто не искал, он работал уже на поверхности и почувствовал себя уже реабилитированным.
Как-то утром, ко мне прибежал с растерянным видом штейгер, - продолжал Каменев, - и сообщил о произошедшей катастрофе. Деревянный копер шахтного ствола был сорван с фундамента и опрокинут. Когда я пришел в машинное отделение, то там нашел записку такого содержания: «За двадцать пять рублей пущаю, но не останавливаю». Оказалось, мой подопечный, обиженный низкой оплатой его труда, запустил подъемную машину и, не останавливая ее, сбежал.
Мне приходилось частенько с Каменевым, как представителем инспекции по качеству углей, выезжать в тресты для установления норм по содержанию золы, серы и влаги в отгружаемом топливе потребителям.
В те времена при трестах были инженерно-технические дома, как их еще иногда называли – деловые клубы. В этих клубах можно было всегда хорошо покушать, поиграть в какую-либо игру, почитать интересную книгу, журнал или просто отдохнуть, с кем-то встретиться, побеседовать с приятелем, с нужным человеком.
При поездках в тресты посещали эти клубы и мы с Каменевым. Однажды решили с ним сыграть в бильярд. Я играл весьма плохо, можно сказать – не умел играть, да и никогда не проявлял к этой игре особого интереса, а Иван Васильевич, ученик старой школы, этим искусством владел блестяще.
Когда были поставлены шары, ко мне подошел старик-маркер, сам он из бывших. Он, по-видимому, когда-то неплохо играл, хорошо знал меня, так как я часто там бывал, и тихонько шепнул мне:
- Не играйте с этим стариком, - и он кивнул в сторону Каменева.
- Почему? – спросил я.
- Сразу обыграет вас. Разве вы не видите, как он держит кий?!
Я рассмеялся, но потом убедился в правоте слов маркера. Иван Васильевич показал настоящее искусство и мастерство в этой игре, чем удивил многих присутствующих и понимающих в игре посетителей. После этого я невольно вспомнил Меллера, своего учителя, который не только учился с Каменевым в институте, но часто с ним сражался в бильярд и, кажется, небезуспешно.
В угольной промышленности была, пожалуй, самая сложная система управления. Возможно, это объяснялось необычностью самих предприятий. Подземные условия работы несомненно усложняют как труд шахтера, так и само управление. Отсутствие опыта, традиций и быстрый рост количества шахт и их мощностей, также имело значение. Но все же некоторые руководители шли по пути наименьшего сопротивления, т.е. создавали новые ступени в системе управления и увеличивали штаты.
Частые реорганизации управления угольной промышленности способствовали многочисленным перемещениям хозяйственных руководителей. После одной такой реорганизации, когда из трех существовавших одно время Министерств в угольной промышленности – по Западу, Востоку и Строительству, в очередной раз создавалось одно, то встал нелегкий вопрос - кто из трех освободившихся министров получит новое назначение?
Говорили об этом много, все интересовались, кто же будет? Тем более, что решался вопрос у самого Сталина. По очереди были вызваны к Сталину все три бывших Министра – Задемидько, Оника и Засядько.
На вопрос Сталина - как каждый из них представляет себе будущее шахты, Задемидько и Оники говорили о перспективах развития добычи, механизации трудоемких процессов, повышении производительности труда и т.д. и т.п.
Последним к Сталину зашел Засядько. Он произнес только одну фразу:
- Шахту надо превратить в завод, тогда люди не будут бояться туда спускаться.
Сталину понравилась эта мысль, и он тут же назначил Засядько Министром угольной промышленности СССР.
Большой и неприятный след в сознании людей оставил период «ежовщины». По времени он длился не так уж много – измерялся единицами, а не десятками лет, но по своей емкости ужасов и значению для судеб людей, это была целая эпоха.
Нарком Ежов проявил необычайную энергию по выявлению якобы вредителей, изменников и предателей родины. Массовость арестов среди хозяйственных и партийных руководителей приняла такой размах, что многие специалисты боялись занимать высокие посты. Среди людей существовало невероятное напряжение. Друг друга боялись, так как каждый день сыпались доносы о высказываниях людей в интимных беседах, подслушанных многочисленными, так называемыми информаторами. Для обозрения населению во всех городах вывешивались огромные панно, на которых  изображались ежовые рукавицы, с невероятной силой сжимающие врага народа. В печати появились разгромные статьи в адрес целого ряда специалистов. Причем, политический смысл искали во всем, даже в обогащении углей.
В свое время крупнейший
теплотехник нашей страны Рамзин довольно броско как-то сказал:
- Нет плохих углей, а есть плохие топки.
По его мнению, любой уголь может быть использован эффективно, если есть соответствующие конструкции топок. Поэтому он считал, что для энергетических целей уголь обогащать не надо. Но так как это шло вразрез с официальной технической политикой в области обогащения, то сейчас же последовали в печати резкие, даже очень резкие, статьи против этого. Вот название одной из них:
«Факты, вдребезги разбивающие вредительские концепции в области обогащения углей».
Придумано очень хлестко и жестко.
Впоследствии Рамзин, как один из руководителей «Промпартии», был арестован и работал в одном из конструкторских бюро, специально организованных для использования репрессированных специалистов.
Это тот самый Рамзин, который на заре Советской власти был приглашен Лениным для организации первого крупного теплотехнического научно-исследовательского института в нашей стране.
Ленин предложил Рамзину составить смету содержания такого института, крайне необходимого для развития энергетики в стране. Рамзин представил штатное расписание и смету. Владимир Ильич прочел, все расчеты Рамзина перечеркнул, а представленную сметную сумму увеличил в два раза. Оклад самому Рамзину, как директору института, тоже увеличил в два раза.
Так Рамзин стал первым директором и организатором теплотехнического института в нашей стране.
Отбывая наказание в период «ежовщины» в качестве руководителя одного из специальных конструкторских бюро, он создал новый весьма эффективный прямоточный котел. Это было настолько  крупное изобретение в теплотехнической промышленности, что Рамзина не только реабилитировали, но и наградили орденом Ленина.
Впоследствии все участники «Промпартии» были реабилитированы, особенно, когда их многочисленные разработки получили широкое признание в нашей промышленности, а «Промпартия» оказалась надуманной недоброжелателями.
Нарком Ежов прожил короткую, но ужасную жизнь. Те страдания, которые он создавал другим, часто безвинным людям, пришлось испытать и самому. Какие безмерные духовные и физические страдания были у него, если ему пришлось возносить свои мольбы о пощаде к самому Сталину. Но все тщетно. Он уж слишком много знал, и потому был повергнут в ту же бездну отчаяния, в которую принесли свой разум и счастье другие, ради галлюцинаций и опьянения властью некоторых руководителей.
Из этого периода моей жизни помню встречу со Стахановым. Когда была годовщина Стахановского движения, я попал в комиссию по подготовке шахты, где работал Стаханов, к юбилейной дате. Главный инженер шахты Ирмино, некто Пушкарев, инженер дореволюционной высшей школы, рассказал мне, как он вместе с начальником шахты и секретарем партийной организации готовили Стаханова к рекорду по добыче угля. По заданию обкома партии им нужно было подобрать забойщика, подготовить ему участок работы и дать рекорд и тем самым вызвать всеобщий производственный подъем среди шахтеров.
- Когда мы, - говорил Пушкарев, остановили свое внимание на Алексее Стаханове, как кандидатуре для осуществления задуманной цели, то он от нашего предложения сначала отказался. Но наши настойчивые уговоры сделали свое дело. Он все же согласился. Его мы выбрали только потому, что он обладал дюжей физической силой.
Был выбран самый лучший забой, предусмотрено бесперебойное его обеспечение всеми материалами и транспортом. И Алексей Стаханов действительно доказал, что рубить уголь можно значительно успешнее, чем это делалось ранее. Его рекорд был настолько ошеломляющим, что англичане занесли его в специальную книгу Гиннеса, регистрирующие необычные рекорды.
Почин Стаханова был подхвачен не только горняками, но и рабочими других отраслей промышленности. Так родилось в СССР Стахановское движение.
Сам Стаханов, не представлял особого интереса ни как человек, ни как специалист своего дела. Но Стахановское движение сыграло огромную роль в подъеме добычи угля.
В дальнейшем, в поведении Стаханова проявилось то худшее, что делает человека  недалеким и малопригодным для здорового общества. Слава вскружила ему голову, он начал чрезмерно употреблять спиртные напитки, нарушать элементарные правила поведения и предаваться наслаждению с женщинами. Появилась слишком большая самоуверенность. В любви он был слишком пылким и забывчивым, увлекающимся и неверным. Предпочитал все беззаботное, легкое. Он играл жизнью.
Как только Стаханов приобрел мировую известность, то сразу же оставил свою прежнюю жену и детей, и женился на дородной и чрезмерно веселой цыганке. Затем сошелся с молоденькой девушкой со смазливым белым личиком.
В день годовщины Стахановского движения на шахте «Ирмино» - родине этого движения, - были устроены торжества. В президиуме торжественного заседания находился Михаил Иванович Калинин и секретарь обкома Саркисов, а Стаханова не было. Местное начальство с ног сбилось, разыскивая его. Наконец, нашли в какой-то подвыпившей компании и доставили в президиум. За столом его клонило ко сну, а соседи по президиуму все время подталкивали и подносили ему минеральную воду.
Непонимание значения своей роли привело к некоторой компрометации его, но Стахановское движение породило многих последователей и оставило большой след в истории развития нашей промышленности.

15

12.
Наряду с гражданской специальностью я имел и военную.
Воинскую учебу я начал, будучи еще студентом. В институте мы слушали, в основном, теоретические положения. Практические занятия осуществлялись в летних воинских лагерях.
Помню такой случай. Приехали мы в летние лагеря, расположенные в живописном месте на берегу небольшой речушки под Павлоградском. Первое, что нам предложили, это набивать для себя матрацы соломой. Мы расположились на поляне, кто как мог выполнял эту незатейливую работу. Вдруг, на белом коне, появился всадник в военной форме, как потом выяснилось, это был комдив. Увидев неорганизованную массу людей, он спросил нашего командира:
- Это кто такие?
- Новички, прибывшие в Вузовскую роту для прохождения лагерного сбора! – отчеканил он.
- Здорово, командиры запаса! – обратился комдив к нам.
Мы же, вместо дружного ответа по военному, ответили, кто как мог, по-граждански. Одни сняли кепи и поклонились, другие ответили небрежно и все в разнобой, третьи вообще ничего не ответили, а, сидя на матрацах, с любопытством рассматривали комдива и сопровождающего его красноармейца. В общем, картина получилась настолько неорганизованной и небрежной, что комдив, обращаясь к растерявшемуся командиру роты, сказал:
- Что это у вас за стадо?! – и быстро ускакал.
Ну и досталось же нам после этого. В течение тридцати минут нас спешно учили, как надо здороваться и как стоять перед высоким командиром.
Примерно через час опять появился комдив. На этот раз мы уже не ударили лицом в грязь, боясь подвергнуться еще муштровке.
После окончания института и переподготовки в летних военных лагерях, мне присвоили звание военного инженера третьего ранга, а затем второго ранга. Это давало мне право носить две шпалы. Тогда еще не было звездочек.
Мое быстрое продвижение в получении военных званий, как мне кажется, объяснялось духом того времени и, главным образом, успешным прохождением мною летних лагерных сборов. После окончания института я имел звание воентехника. При прохождении лагерных сборов мне удавалось быстрее других стажеров переправлять через реку полк красноармейцев.
Согласно программе учения в инженерных частях того времени, каждый из проходивших переподготовку должен был уметь быстро соорудить через реку поплавковый мост и под условным огнем противника переправить полк красноармейцев на другой берег реки. И тот, кто быстрее это делал, считался лучшим стажером.
Для ускорения сооружения переправы я никогда не придерживался установленных норм. Поправки Полянского, которые в то время были на вооружении инженерных войск, над настилом мостика должны были устанавливаться на определенном расстоянии друг от друга. Я это расстояние несколько увеличивал, что давало мне возможность уменьшить количество поплавков, их наполнение сжатым воздухом и установку в общей цепи переправы.
Правда, уменьшение количества поплавков приводило к оседанию моста под тяжестью солдат, и он несколько затоплялся водой, и чем реже устанавливались поплавки, тем глубже уходил под воду деревянный настил переправы.
На сей счет у меня были свои нормы, если можно так выразиться. Предварительно я проверил и нашел, что расстояние между поплавками можно увеличить без риска для красноармейцев. Я располагал поплавки так, чтобы красноармейцы могли форсировать реку быстро, но при небольшом затоплении настила. Вода не должна была быть выше голенищ сапог красноармейца. Но однажды я увлекся и расставил поплавки еще реже, в результате все бойцы набрали воды в сапоги. Я несколько струсил, но командование дивизии, наблюдавшее за переправами, расценило это происшествие иначе, хотя от красноармейцев мне пришлось выслушать немало упреков в свой адрес. Командование посчитало, что в летний период времени боец от этого не теряет боеспособности. Главное – это внезапность и неожиданность для врага, конечно, сохраняя при этом оружие и боеприпасы сухими.
Такая позиция командования не только оправдывала мои уж слишком смелые действия, но на разборах учений я даже ставился  в пример другим за сообразительность и достижение внезапности.
Многие товарищи знали секреты моих успехов, но некоторая боязнь нарушать нормы и отсутствие достаточной решимости, а возможно потому, что многие смотрели на прохождение лагерных сборов, как на формальность, ненужную инженерам, не считали нужным прибегать к каким-то уловкам. Многие полагали - переправил полк красноармейцев, ну и хорошо, лишь бы быстрее отделаться от занятий и поскорее вернуться в привычную обстановку.
Но не только этим я выделялся среди других. Я был, по словам начальства, весьма исполнительным и сообразительным. Мне, конечно, трудно о себе говорить, тем более расхваливать себя, да это, пожалуй, и неправильно, но факт остается неоспоримым. На военном поприще я довольно неплохо преуспел, хотя и не был влюблен в военное дело. Я относился к нему хорошо только потому, что это входило в программу, скорее, в силу своей исполнительности, чем особой привязанности к этой специальности. Несмотря на это, я получил чин старшего начальствующего состава, тогда как оканчивающие военные академии в то время имели право носить не выше одной шпалы, а позже – стали получать звание только лейтенанта. Так что я получил не так уж мало.
Причем, моя военная карьера этим бы не ограничилась, если бы я согласился продолжать учебу. Дело в том, что, согласно договору, подписанному Молотовым и Риббентропом, Польша должна была быть оккупирована, - с одной стороны войсками Гитлера, а с другой – нашими. В этот период меня призвали на военную службу и назначили начальником инженерной службы сто тридцать седьмой стрелковой дивизии. Она формировалась из запасников на военной базе в гор. Лубны, где до этого был расположен только полк. На базе этого полка должны были сформировать нашу дивизию, в течение 2-3 недель вооружить и подготовить к выступлению на фронт. Но при вскрытии складов с обмундированием запас его оказался достаточным для формирования трех дивизий, а обуви не хватило даже на одну нашу дивизии. Пока нам доставляли обувь с другой базы, польская компания по существу уже закончилась.
Так нашей дивизии и не пришлось принять участие в этой военной акции, поскольку судьба Польши решилась в течение двух недель.
После этого последовало коварное для нашей страны затишье. Наша дивизия, как и многие другие, была расформирована. Всех отпустили домой, а меня вызвали в политуправление, и некто Голубев предложил мне продолжить военное образование на шестимесячных курсах при Академии военно-инженерных войск. Окончание курсов давало мне право получить звание комбрига инженерных войск и носить один ромб, т.е. я бы перешел в категорию высшего начальствующего состава. Комбриг того времени соответствовал нынешнему генерал-майору.
Мне даже и сейчас трудно объяснить - почему я, несмотря на настоятельное предложение и даже некоторое давление, все же категорически отказался от этого вроде бы заманчивого предложения. Я уперся и твердо стоял на своем:
- Не хочу и все!
Возможно, это можно объяснить не нелюбовью к военному искусству, -к нему я, как потомок казаков, как раз относился с пониманием и должным уважением, - а тем,  как я воспринимал уставные положения, в которых слишком много внимания уделялось (да, по-видимому, и сейчас уделяется) не столько дисциплине и существу вопроса, сколько чинопочитанию.
Конечно, армия без чинопочитания и железной дисциплины и слепого подчинения командирам, - это не армия. Но мне казалось, что не менее важным является и обучение ее владением современным оружием, тактикой и стратегией.
В мою бытность в армии не только красноармейцы, но даже командиры не были знакомы с образцами новейшего вооружения и оборудования. Все было засекречено, а обучение производилось на старом, зачастую уже списанном и снятом с вооружения оснащении. Это не только отрицательно сказывалось на общей подготовке, боеспособности наших войск, но как-то отодвигало или вернее притупляло инициативу в разработке нового, еще более совершенного оружия.
Вместо этого красноармейцам и командирам в больших дозах преподносили хвастливые заверения, что война если и будет, то только на чужой территории. Что у нас военная мощь позволяет сокрушить любого врага. Что на каждый метр нашей границы приходится столько-то пуль, снарядов. Что наши границы находятся под надежным замком и т.д. и т.п.
В действительности, мы были куда слабее того, о чем нам говорили.  Слабость выражалась не только в  вооружении нашей армии, но и в осведомленности и организации ведения современного боя.
Мы располагали только преданным патриотизмом, стремлением народа к победе и почти неограниченным количеством солдат. Если в Гражданскую войну этого оказалось достаточным, чтобы сокрушить старый строй и отразить нападки различных интервентов, то во Второй Отечественной войне это удалось сделать только после быстрой организации уже во время войны массового производства современного вооружения и выдвижения одаренных полководцев из низов.
Да, мы разгромили врага, но это досталось нам куда с большими человеческими жертвами, чем в Первой мировой войне.
Большое увлечение разговорами, ненужными похвалами в свой же адрес и явно недостаточными практическими действиями по совершенствованию вооружения и его производства, обучению армии и ее организации, а также недостаточная гибкость внешней и внутренней политики, дорого обошлась советскому народу в период Великой Отечественной войны. Мы потеряли только на фронтах свыше 21 миллиона человек. Это очень много. Даже те, кто развязали эту грязную войну и должны быть особенно жестоко наказаны, имели куда меньшие потери в живой силе, хотя это была и наступательная сторона. Это несправедливо, но это так.
Если учесть разрушение промышленности, городов и сел на значительной части нашей территории, что оценивают в 699 миллиардов тогдашних рублей, а немецкие предприятия почти не подвергались разрушению и сохранили свою работоспособность, то это еще в большей степени усиливает наши потери.
И все же советский народ, несмотря на все это, вынес тяжесть жестокой войны, оказался, как и в предыдущей войне, победителем.
Вряд ли расформирование ряда военных соединений, произведенное после кратковременной Польской компании можно оправдать. В воздухе явно носились признаки войны со стороны Германии. Успех, который сопутствовал Гитлеру в первые годы его посягательства на территории стран европейского материка, вскружили ему голову. И логично было ожидать нападения на нашу страну. Казалось бы, мы должны были усиленно готовиться к войне, а не заниматься демобилизацией уже сформированных, как-то оснащенных и обученных военных соединений. Этим можно было бы в какой-то мере предотвратить внезапность нападения и не объяснять впоследствии наше крупное поражение в первые месяцы войны, неотмобилизованностью армии.
Вера наших руководителей в незыблемость договора о дружбе и торговле, заключенного с фашистской Германией, и надежды избежать войны или хотя бы оттянуть ее начало, была, конечно, ошибочной. Этот договор, как и отвлеченные идеи, сам по себе был неплохим, но, не имея под собой реальной почвы, сразу потерял всю свою убедительность, когда дело дошло до его соблюдения. Мог ли Гитлер соблюдать  договор? Конечно, мог, но не захотел.  Это не входило в его планы. Нам это было ясно.
Было ошибочным и помещение обширной статьи Гитлера в газете «Правда», сразу после подписания договора. Эта статья, в которой Гитлер разглагольствовал на все лады о строительстве в Великой Германии нового социалистического общества и нерушимой дружбе с советским народом, явилась для советских людей убаюкивающей и сглаживающей острые идеологические противоречия, существовавшие между нашей страной и Германией. Многие в это поверили и возлагали большие надежды на успех нашей дипломатии. Раз найден общий язык, значит, войны не будет. Но были и такие, которые оценивали все иначе и не верили в такую дружбу. И им пришлось расплачиваться своей головой за свои правильные суждения. Пострадал на этой почве и известный советский дипломат Литвинов, резко отвергавший всякую дружбу с фашистами.
В результате такой политики случилось то, чего многие легковерные люди не хотели и не ожидали.
Гитлер постарался как можно больше вывезти из нашей страны продуктов питания и других товаров, а затем вероломно нарушил все свои обязательства, внезапно напал на нас. Причем, нападение состоялось в самое невыгодное для нас время. Наша армия не была отмобилизована, население совершенно не было подготовлено, и вдобавок почти созревший хлеб не убрали. Все перешло Гитлеру, так сказать, на корню.
Если учесть, что большинство зернохранилищ европейской части нашей страны были разрушены или попали сразу в руки неприятеля, то станет ясно - в каком затруднительном положении оказались наша армия и страна.
О готовившемся на нас нападении английское правительство нашло возможным сообщить нашему правительству, но подозрительность Сталина и на сей раз взяла верх, и он не поверил.
Дело дошло до того, что Гитлеру удалось убрать руками Сталина  полководца нашей армии Тухачевского, которому даже немцы отдавали должное. Зная навязчивую подозрительность Сталина, Гитлер организовал провокационную информацию нашей разведке, свидетельствовавшей якобы об измене Тухачевского. Для Сталина этого было достаточно. Он поверил в ложь, и Тухачевский был убран.
Так неожиданно для нас началась Вторая мировая война.

16

13.
.

Итак, отказавшись от совершенствования своей военной квалификации, я вернулся к мирной деятельности. Но долго не пришлось заниматься мирным трудом. Нападение гитлеровской армии на Советский Союз с первых же дней войны не только нарушило нормальную работу предприятий, но изменило и характер их работы. Был отрезан крупнейший железорудный бассейн – Кривой Рог, а вместе с ним и прилегавший к нему – марганцевый бассейн, основные поставщики металлургического сырья для заводов Юга.
Тяжелая промышленность Донбасса и других районов страны с потерей Кривого Рога оказалась в критическом положении. Надо было искать выход и, как временная мера, он был найден.
В Донбассе, со времен начала эксплуатации юзовских доменных печей, на свалках накопились сотни миллионов тонн колошниковой пыли с большим содержанием железа. Собственно, это - та же железная руда, но  в виде пыли. Местным организациям дали задание использовать запасы колошниковой пыли и тем самым обеспечить работу доменных печей по выплавке необходимого металла. К решению  проблемы привлекли и меня.
Так как колошниковая пыль в таком виде к использованию в доменных печах непригодна, ее необходимо было «окусковывать». В то время в Донбассе еще мало было агломерационных фабрик для окусковывания мелкой руды. В связи с этим мы разработали два направления использования колошниковой пыли в качестве сырья для домен. Было предложено ее брикетирование на вальцовых прессах с примесью связующего вещества – пека, и другое направление – брикетирование с помощью извести.
Первое направление  осуществили на Моспинской брикетной фабрике в Донбассе. Плавка металла с участием этих брикетов на одной из домен дала удовлетворительные результаты.
Дальнейшее использование колошниковой пыли не получило развития, так как приблизился фронт, все было брошено, и наш город, тогда он назывался Сталино, сдали немцам без боя.
В такой критический момент, вместо разумной распорядительности и хладнокровия, некоторые руководители из-за своей трусости первыми начали все бросать и бежать на Восток страны.
Несмотря на стремительное наступление врага, часть предприятий и организаций все же сумели более или менее организованно покинуть город, но наши руководители позаботились только о себе.
Большинство сотрудников трестов и комбинатов были растеряны и не знали - как им поступать. Многие из них в последние часы и минуты уходили на Восток пешком, так как не было транспорта, но большинство с горечью и досадой взирали вслед ускакавшим руководителям и, не рискуя идти пешком, остались на месте. В числе таких оказался и я. Я чувствовал в себе какую-то растерянность. Все мои мысли были несколько хаотичны, но я твердо знал и ощущал, что я - патриот своей Родины и моя связь с ней нерушима.
Сейчас трудно мне оценить свой поступок. Я был молод, не женат и, конечно, мог уйти пешком. Ведь уходили другие, даже с семьями. Обвинить меня в симпатиях к немецким оккупантам, как это было с некоторыми, но правда, немногими, тоже нельзя. Я не любил немцев, если не больше – ненавидел. Я был и всегда оставался патриотом своей Родины, да иначе и быть не могло. Я всю жизнь был тем, что я есть сейчас и иным быть не мог. Родину, родные мне места и обычаи я никак не мог поменять на чужие, немецкие казенные порядки.
На протяжении всей своей жизни я не знал и знать не хотел иного порядка, иных нравов, чем своих, присущих моему народу. На Родине все было мне близким, начиная с земли, по которой я ходил. Едва родившись, я всосал в себя с молоком матери образ жизни Отчизны. Я в этом духе воспитывался, в этом соку варился, и так просто не мог заглушить в себе чувство Родины. Ведь это же очевидная, можно сказать, плотская реальность.
И в самом деле, разве я мог уничтожить тот патриотизм, которым я жил? Если бы  даже старался это сделать, я не смог бы вырваться из своего национального климата, в котором родился и жил. У меня свой врожденный темперамент, своя этническая конституция. Я был слишком привязан к обычаям, к особым формам той цивилизации, которая меня пропитала, обработала. Где бы я ни находился, всегда сохранял бы свой язык. Ведь проблема языка не менее важна, чем проблема отечества. Я всегда придерживался мнения, что счастлив только тот, кто в своей стране может быть зеркалом своего народа, зеркалом, которое отражает твой народ, твою нацию, являющуюся твоей колыбелью. Никогда не оглядывался на иностранное и тем самым не давал повода к тому, чтобы его считать лучшим. Я всегда придерживался своих моральных законов и никогда ни перед собой, ни перед другими не стыдился обычаев и законов страны, где я родился, в которой жили мои предки. Всегда старался в силу своих способностей поднимать щит своей страны и нести его с гордостью. Только так можно защитить собственное достоинство и достоинство Отчизны.
У вас, возможно, возникнет мнение, что я остался, боясь лишиться своего богатства? Нет, неверно. В материальном отношении в то время я был наг и бос, как Иоанн Креститель. Если я чем-то и располагал, так это духовным богатством и относился в этом к зажиточной категории людей.
Если у вас когда-нибудь появится желание познать истинную природу Родины, постичь ее значение, если вы сумеете проникнуть в самую суть ее бытия, сквозь все предрассудки и уродства нашей жизни, тогда в вас отчетливо заговорит национальное чувство.
Мне кажется, где бы я ни находился, я всегда бы облекал свои мысли в родные слова. Если человек, под влиянием каких-то обстоятельств смог отказаться от Родины, то, по-моему, он никогда не сможет искоренить ее в себе. Из прошлого тому примеров много.
Хорошо известно, что истинно русскому человеку на чужбине не поется. Не пелось даже такому всемирно известному таланту, как Шаляпину, а о нас смертных и говорить не приходится. Поэтому вряд ли можно верить тем, кто объявляет войну этим силам, которые свойственны человеческой природе.
Я не исключаю случая, когда человек покидает Родину по вынужденным причинам. Такого человека без Родины я, пожалуй, могу представить и понять. Человек ведь такое существо, которое привыкает ко всему. Он, в конце концов, приспособится и к такому существованию, но, по-моему, все же будет неполноценным.
В те тяжелые годы со мной было то, что вызывает отрицательную реакцию, причиной которой явилась неорганизованность отступления и обида за все это. Это и породило во мне какое-то безразличие, и я совершенно без всяких предубеждений, необдуманно остался в городе. В этом решении большую роль сыграл и малый процент уезжавших людей. Основная масса жителей города осталась, хотя это и было для них несчастьем. Многим очень трудно оторваться от насиженных мест. К тому же отсутствие транспорта, неорганизованность, переходившая в панику, и быстрота продвижения врага, сыграли свою роль.
Итак, я - на оккупированной немцами территории. Что делать? Чем жить? Первые шесть месяцев я кое-как находил возможность для пропитания. Основным источником поступления продуктов была деревня. Но вот кончились вещи, которые можно было обменять на продукты, тем более, что лучшие вещи у меня и других жителей были конфискованы для немецкой армии. Вместо отобранных вещей и мебели немцы выдавали от руки написанные, никем не заверенные расписки. Вещи забирались, грузились в машины и куда-то увозились.
Пришлось многим городским жителям, в том числе и мне, думать о работе. Я поступил на Рутченковский коксохимзавод (город Сталино, ныне Донецк). Получил карточки. Таким образом, появилась возможность кое-как питаться.
Надо отметить, что Рутченковский завод при отступлении наших войск, должен был быть взорван. Но, к сожалению, это сделали только частично, разрушений оказалось очень мало. По-видимому, товарищи, которым это было поручено, не выполнили задания. Кроме того, в цехах химической части завода было оставлено значительное количество горючего и продуктов, которые немцы довольно быстро переработали в горючее для автотранспорта.
Несмотря на небольшие разрушения и значительные усилия немцев, оккупантам так и не удалось восстановить завод. Все рабочие и начальники участков были очень пассивны. Все ходили на работу не ради восстановления завода, а ради получений пайка. Более того, было немало случаев порчи оборудования на заводе. И это не случайно. Оставшееся население на оккупированной территории встретило немцев враждебно.
Были, конечно, случаи измены, но это - единичные эпизоды и совершенно не характерны для всего населения. Тоже самое можно сказать и о девушках, которые могли бы увлекаться немецкими молодчиками. Исключения, конечно, были, но это не было типичным.
Особенно возросла враждебность к оккупантам после того, как они начали угонять молодежь в Германию, производить массовые аресты среди населения и жестокие расправы с евреями. Попытки оккупантов скрывать от населения массовые расстрелы, особенно в начале их прихода, все же получали огласку. Многие были свидетелями этих жестокостей. Но особенно они бесчинствовали, когда после их триумфального шествия по Европе, фашистские орды начали терпеть одно поражение за другим.
Поражения под Москвой, в знаменитой Сталинградской битве, в сражении на Курско-Орловской дуге, настолько для них были чувствительны, что боеспособность немецкой хваленой армии была сильно подорвана и сломлена. Отступая, фашисты в дикой злобе чинили зверские расправы с мирным населением.
Если при наступлении немецкая армия была высокомеханизированной и единым организмом, то после Сталинграда остались разгромленные, в основном, обтрепанные пехотные части, тянувшие по снегу на санках и даже в стиральных корытах свои пожитки. Вид небритых и немытых немецких солдат уж очень напоминал позорное бегство из России прославленной наполеоновской армии.
Несмотря на то, что Наполеон и Гитлер жили в разные эпохи, ставили они одну и ту же цель – покорение России и других стран. Но результат для обоих оказался одинаковым – роковым. Россия для обоих оказалась камнем преткновения. Гитлер не учел урока своего предшественника.
То, чего не сделал Наполеон, не удалось  и Гитлеру. Покорение России – это трагикомический спектакль, который, по-видимому, никогда и никем не будет поставлен.
Наконец, немцы не только бежали с нашей территории, но вынуждены были пустить наши войска на свои земли. Армия Гитлера была полностью разгромлена. Гитлер вынужден был принять яд и бесславно закончить свои походы.
Ни Наполеон, ни Гитлер не учли того обстоятельства, что русские, как это ни странно, не умеют хорошо жить, но хорошо умеют умирать. В этом и заключается наша непобедимость.
Сталин, опираясь на фанатичный патриотизм советских людей в Великой Отечественной войне, одержал победу и не только выиграл войну, но и значительно расширил границы социалистического лагеря. В числе социалистических стран оказались Польша, Болгария, Румыния, Югославия, Венгрия, Чехословакия, Албания, Восточная Германия, Северная Корея и, наконец, такая огромная страна, как Китай.
Сталин торжествовал, хотя и не сумел найти путей предотвращения самой жестокой войны, унесшей десятки миллионов жизней. Зато в восхвалении себя, он превзошел многих. Он требовал от художников и скульпторов неудержимого его прославления на своих полотнах и в изваяниях. Работники искусства и литературы, не говоря уже о политиках, должны были преподносить его персону центральной фигурой всех сколько-нибудь представляющих интерес событий. Его памятники должны были быть во всех парках, площадях и залах всех городов страны. Улицы и кабинеты руководителей украшались его портретами, панно. Его прославляли не только как политического деятеля, но и украшали его внешность. Его изображали не низкорослым человеком, несколько разжиревшим, с брюшком и обрюзгшим за годы власти, каким он был на самом деле, а более высоким, стройным и моложавым. К концу его жизни его имя означало уже бессмысленный культ.
Сталин присвоил себе все титулы и сочетал в своем лице все виды власти. Он провозгласил себя чуть ли не священной особой, богоравным, в его честь пели панегирики, ему поклонялись. Он достиг такого всеобъемлющего владычества, на какое только может посягнуть человек. Одержимый манией величия, хотя и временно, но достиг своей цели. Его обуревала неистовая жажда славы, которая могла бы пережить века, оставить изумленным потомкам свидетельство своего величия. Усиленно выставлял напоказ свою властолюбивую гордыню. Все это питалось извечным человеческим тщеславием.
Ну, а что народ? Для него были мрачные времена. Он испытывал мрачное безумие всемогущего страха и нелепую жестокость. Сталин считал, что народ обожает насилие, без насилия люди начинают философствовать, но стоит на них поднажать, как у них пробуждается энтузиазм, патриотизм и что-то даже варварское, которое легко использовать в своих целях.
Мне кажется, что тот, кто стоит у руля государства и не способен охватить чаяния народа, а умеет лишь внушать ему (с помощью прессы и механизма централизованного государства) мысли и действия, выражающие его собственные прихоти, страсти и интересы, – тот не служит народу, а принижает его и вместе с тем принижает и себя, как руководителя.

17

14.
.

С приходом наших войск, прежде всего, началась массовая проверка той части людей, которые, будучи на оккупированной территории, в той или иной мере своими действиями способствовали немцам. Те, кто проявлял активность и участвовал в оккупационных органах управления и полиции и играл значительную роль, были сразу репрессированы.
Все инженерно-технические работники тоже подвергались проверке. Те из них, которые работали на заводе в качестве начальника цеха, участка или в руководстве завода, и если их цех, участок был при немцах восстановлен, тоже репрессировались или направлялись в штрафные роты на фронт. Подвергался проверке и я. Ведь я был начальником углеподготовительного цеха и естественно, ожидал сурового наказания. Однако, все оказалось не так. В органах безопасности меня долго допрашивали и особенно интересовались рабочими, которые находились под моим начальством. Я дал им самую хорошую характеристику, объяснил, почему не был восстановлен цех. И, как ни странно, меня отпустили. Это для меня было неожиданным. Я терялся в догадках и не мог объяснить такого снисхождения ко мне. Все разъяснилось, когда при выходе из кабинета, где меня допрашивали, я встретил работника органов безопасности Даниленко, в прошлом студента нашего института. Он кончал позже, но меня знал хорошо. Он сказал мне, что я своей свободой обязан своему поведению в оккупации и тем рабочим, которым оказывал помощь и не мешал им по возможности тормозить восстановление цеха.
Только тогда я вспомнил все, что происходило. Действительно, углеподготовительный цех не был восстановлен и не потому, что мы не могли этого сделать. Главная причина была в рабочих, которые не хотели это делать, вели себя очень пассивно и при первой возможности отправляли нужные для восстановления детали на свалку. Кроме того, горючее, которое было на заводе и использовалось немцами для своего транспорта, я разрешал рабочим вывозить из завода тайно для обмена на продукты в совхозах и колхозах. Все это делалось на моих глазах, и рабочие от меня ничего не скрывали. Больше того, когда приблизились наши войска, они обратились ко мне с просьбой возглавить их группу и попытаться воспрепятствовать немцам взорвать тепловую электростанцию, которая частично была ими восстановлена и находилась в эксплуатации. Но при отступлении немцы особенно были жестокими. Малейшее подозрение сразу каралось смертью. Электростанция ими охранялась очень тщательно. Мне все это было хорошо известно, и потому я посоветовал рабочим прятаться и ждать прихода наших войск. Рабочие руки нужны будут для восстановления завода. Большинство рабочих так и поступило, а небольшая группа все таки решилась на этот шаг. Электростанция все же была взорвана, а двух человек из этой группы расстреляли.
В своем поведении я ничего такого не видел, что можно было бы поставить себе в заслугу. Поэтому на допросе об этом я ничего не говорил, кроме пассивности рабочих и их саботажа. Между тем, в моей судьбе это оказалось немаловажным.
После допроса меня вызвали на завод и предложили стать главным инженером Рутченковского коксохимзавода, собрать рабочих и инженерно-технический персонал и немедленно приступить к восстановлению разрушенного завода.
Я с радостью принялся за работу. Были привлечены на работу не только рабочие, ранее работавшие на заводе, но и многие другие, вплоть до домохозяек.
Восстановление завода началось с сооружения металлоконструкций для мостов. Электроэнергии еще не было, и сверлильные станки вращали вручную, делали дыры в заготовках и вручную клепали металлоконструкции. Конечно, труд был очень тяжелый, но работа подвигалась успешно и до получения первой передвижной электростанции, мы успели заменить все повреждения в конструкциях двух мостов и установить их на место.
Но вот с Востока нашей страны начало прибывать бывшее начальство этого завода. Несмотря на успешное восстановление завода, мне пришлось уступить свой пост вернувшемуся из эвакуации законному главному инженеру завода Гутману. Меня же назначили начальником отдела капитального строительства завода, и я по положению считался заместителем директора завода по капитальному строительству.
Мое назначение на такой пост было необычным. Многих это удивило, а некоторых даже возмутило. Дело в том, что эта должность сугубо партийная, как и все у нас руководящие должности, и вдруг на ней оказался беспартийный, да еще и из бывших на оккупированной территории.
Мое назначение объяснялось поддержкой заместителя министра Воднева и местных партийных организаций. Завод восстанавливался хозяйственным способом, без специализированных подрядчиков. За успешные восстановительные работы заводу восемь раз присуждалось знамя Государственного Комитета Обороны страны. Все это явилось какой-то моей поддержкой. Поэтому заявление одного из начальников цехов нашего завода, некоего Денисенко, члена партии, о том, что я не достоин этой должности, не повлияло на мое положение. Это тот самый Денисенко, который в столовой начальствующего состава завода всегда требовал, чтобы сахар ему не клали в чай, а подавали на блюдечке, чтобы он мог видеть, «за что боролся».
Несмотря на темные пятна в моей биографии, я все же за успешное завершение работ по восстановлению завода был отмечен правительственной наградой.
Восстанавливая завод, мы одновременно строили жилые дома и культурно-бытовые учреждения. До войны там было много поселков и поселочков, состоящих из полуземлянок и землянок. Такие поселки назывались «Нахаловками», «Собачевками» и т.п. Они вырастали без всякого плана и даже разрешения местных властей.
После войны был брошен клич - строить лучше и краше. Хороший и благоустроенный поселок начали возводить и мы. По проекту предусматривался асфальт к каждому домику (в то время это было редкое явление в таких местах) и даже автогаражи. Об этом поселке писала газета «Киевская правда». Причем, дома только строились, а газета уже сообщила о живущих в них семьях, о великолепных автогаражах, которые на самом деле из-за нехватки строительных материалов так и не были построены.
Когда корреспондент этой газеты брал у меня интервью по этому поводу, я ему рассказывал о том, что все это будет, а он написал, что такой поселок уже построен. Этим самым он хотел подзадорить других, чтобы те тоже начинали возводить благоустроенные селения такого типа.
Так вот, после этой немного хвастливой статьи, к нам пожаловал сам Никита Сергеевич Хрущев. Он тогда был первым секретарем компартии Украины и председателем Совета Министров УССР. Приехал к нам в сопровождении большой свиты, в числе которой был и первый секретарь обкома партии нашей области Мельников. Это тот самый Мельников, который, будучи впоследствии первым секретарем компартии Украины, был снят Сталиным за превышение власти в области национальной политики.
Хрущева мы ожидали на строительной площадке. Строительство уже продвинулось. Выросло несколько довольно симпатичных двухквартирных домиков и значительное количество находилось в разной стадии готовности.
Приезд Хрущева вызывал разное чувство у каждого из нас. Больше всего волновался, а вернее трусил, директор завода Баланов. Он все время окидывал своим взглядом строительную площадку и с тревогой говорил:
- А мусора-то сколько! Дороги загромождены строительным материалом. Я же говорил, чтобы все это убрали, подмели.
Его чувство боязни необычайно обострилось, и своими мыслями он  морально устал еще до приезда Хрущева. Воздух, которым он дышал, ему казался каким-то тяжелым, душным, разжигавшим в нем лихорадку недоброго предчувствия. Его охватило трепетное состояние, он то и дело оглядывался по сторонам.
У меня приезд Хрущева вызывал, скорее любопытство, чем страх и беспокойство. Я был относительно спокоен, чему немало потом сам удивлялся. Мне хотелось посмотреть на него вблизи, в окружении свиты. Мое любопытство было полностью вознаграждено. Я увидел, как держит себя высокий правитель и как пресмыкаются перед ним подчиненные.
Первое, что мне бросилось в глаза – это одежда Хрущева. Он был одет своеобразно. Хорошо вычищенные сапоги, галифе, москвичка и, в довершение ко всему, на голове фетровая шляпа. Возможно, это и удобно, но не элегантно.
Говорил Хрущев очень много и только он один. Остальные, поглощенные его знаменитым выражением «Кузькина мать», следили за каждым его движением, взглядом, выражением лица, словом, интонацией и только степенно, с примесью значительной дозы подхалимства, поддакивали и послушно кивали головами.
Хотя это и называлось обоюдной беседой, но она была односторонней. Пространно и в некоторых местах вдаваясь в детали, говорил один Хрущев. Он уточнял, советовал, давал указания, и он же подтверждал свои слова другими словами и утверждениями, считая свои мысли незыблемыми. В течение всего времени к нему не последовало ни одного вопроса, просьбы, возражения. Его слова и указания воспринимались, как божий дар, ниспосланный свыше. Поведение всех остальных было слишком услужливым и готовым дать любые заверения и клятвы в своей преданности.
Хрущев довольно энергично прошелся по одной из уже вырисовавшихся улиц нового поселка, затем зашел в один из строящихся домиков. Домики строились из шлакоблоков, которые мы сами готовили.
В то время Хрущев подписал постановление о применении кирпича-сырца при сооружении внутренних простенков в домах. Это было вызвано нехваткой обожженного кирпича для наружных стен и более ответственных других сооружений. Мы же внутренние простенки делали из шлакоблоков, которые могли бы быть использованы для наружных стен. Хрущев сразу обратил внимание на это.
- Разве вы не читали нашего постановления о применении кирпича-сырца в этих случаях?
Все замерли в ожидании, что будет дальше. Директор нашего завода Баланов побледнел, растерялся и ничего не мог сказать. Пришлось мне его выручать. Я ответил Хрущеву так:
- Никита Сергеевич, постановление мы прорабатывали, но в наших условиях имеются большие запасы шлаков, которые мы используем для изготовления шлакоблоков, а вот кирпича у нас не хватает даже для промышленного строительства.
Обращаясь к Мельникову, Хрущев сказал:
- Они поступают, пожалуй, правильно. Для их условий это более выгодно. Мы своим постановлением не могли предусмотреть специфические особенности отдельных районов нашей республики. Ты им не мешай в этом.
Надо отметить, Мельников, будучи первым секретарем обкома, ни разу до этого случая и после него не был у нас на строительстве и не имел ни малейшего представления о наших делах и нуждах. Несмотря на это, он с довольно деловым видом и достаточным послушанием ответил Хрущеву:
- Хорошо, Никита Сергеевич.
Мельникова я знал хорошо по институту. Хотя он немного старше меня, но я раньше него окончил институт. Позже, когда он был секретарем Обкома, мне не раз приходилось не только видеть его на совещаниях, но и встречаться с ним лично. Несмотря на свое высокое положение, он был всегда приветлив и проявлял живой интерес к знакомым студенческих лет.
Когда Хрущев уехал, наш директор Баланов никак не мог прийти в себя. Перенесенное волнение и испуг дали о себе знать. У него разболелась голова, он хватался за сердце и сразу же уехал домой отдыхать.
Как человек и как специалист Баланов не представляя интереса. Он замечателен тем, что у него не было ничего, заслуживающего внимания. Он не был яркой фигурой. Типичный руководитель Сталинской эпохи, считал не так важными знания, как чувство политической обстановки и строгого ее соблюдения. Это ему удавалось. Был политическим конъюнктурщиком. Одной из главных его черт – мелкое тщеславие. Ему всегда хотелось быть хотя бы чуть-чуть, но впереди Голубчика, директора Макеевского коксохимзавода. Соревнование в этом отношении между ними доходило до смешного.
После изгнания оккупантов, наряду с восстановлением промышленных и жилых объектов, восстанавливались и бытовые сооружения и, в частности, главные конторы заводов. Оба директора устроили соревнование - кто из них скорее и лучше восстановит контору и, разумеется, свой кабинет.
И вот, контору нашего завода  восстановили раньше других. Поэтому зам. министра и начальник Главка Воднев назначил совещание директоров у нас, в новой конторе.
Когда шли отделочные работы комнат главной конторы, Баланов часто посещал свой кабинет, и ему показалось, что он мал. В вежливой форме я с главным инженером ОКСА объяснили ему, что увеличивать длину больше нельзя, так как при постоянной ширине увеличение длины нарушит допустимое соотношение сторон, и кабинет будет походить не на уютное помещение, а скорее на галерею. Но ограниченность Баланова не позволила ему понять эту тонкость, и он приказал мне прирезать к его кабинету соседнюю комнату и еще одну комнату приспособить для бытовки, т.е. комнату для отдыха и еды. В то время бытовки были модным явлением, и директоры предприятий стремились любыми средствами их иметь.
Желание Баланова было удовлетворено. Кабинет получился неудачным. Уж слишком стал длинным и неуютным. Когда заходишь в такой кабинет, то он кажется каким-то коридором, а директор сидит где-то далеко, в глубине несуразной комнаты.
Разумеется, для такого кабинета понадобился большой стол заседаний и к нему сто стульев. Все это было изготовлено, но стол такой длины мы не смогли внести в кабинет через коридор. Пришлось его поднимать краном на высоту второго этажа и втаскивать через окно.
Наконец, все было готово. На совещание съехались директора коксохимзаводов юга страны, приехал и Воднев.
Голубчик, конкурент Баланова и проигравший соревнование, решил зло подшутить над Балановым и тем самым отомстить ему за более быстрое окончание своей конторы. И ему это удалось.
Он выждал, когда все участники совещания зашли в кабинет и, стоя у входной двери, весьма громко воскликнул, обращаясь ко мне:
- Фоменко, дай мне бинокль, а то я не вижу твоего директора.
Среди присутствующих поднялся невероятный хохот. Баланов был высмеян и только после этого понял, что перегнул палку. Он не знал, что только раз таким путем удалось сделать гениальное открытие, когда человек, изгибая палку, изобрел колесо.
После совещания Баланов со смущенным видом предложил мне восстановить прежние размеры  кабинета.
Помню, когда мы сдавали в эксплуатацию одну из коксовых батарей, к нам приехал Министр черной металлургии Тевосян. Баланов опять волновался, и не напрасно. Тевосян не любил, когда его водили по заводу, как это обычно делается у нас. Он сам избирал себе путь движения по территории. Он повел Баланова в те места и закоулки, где дирекция не бывает и где всегда царит грязь, темнота и запустение. Такого Баланов не ожидал, и это ему был, хотя и неприятный, но весьма полезный урок.
В довершении всего, Тевосян спросил Баланова:
- Ну вот, получаете новую современную коксовую батарею печей. Какую будете держать подсводовую температуру?
Баланов, конечно, не знал. Внутри у него от стыда что-то дрогнуло и засосало под ложечкой. Молчание и растерянность Баланова создали неприятную обстановку. Все молчали, подсказывать было неудобно. Наконец, Тевосян сказал:
- Директору завода это надо знать.
Затем более примирительно и с большим добродушием, продолжал:
- Это очень важно, так как без этого можно преждевременно ухудшить состояние кладки печей.
Тевосян считался крупным специалистом по металлургии, и это действительно было так. Будучи Министром, он раз в неделю ездил на московский завод «Серп и Молот» и в качестве сталевара давал плавку металла. Явление в наше время не то, что редкое, а просто из ряда вон выходящее. Но так было. Тевосян таким образом поддерживал свои практические навыки и более правильно познавал приложение на практике своих теоретических знаний.
Во время Отечественной войны, Сталин поручил Тевосяну организовать на одном из заводов Урала производство труб для каких-то срочных военных заказов. Тевосян распорядился заводу приступить к освоению труб.
Через несколько дней Сталин позвонил Тевосяну и спросил его:
- Наладили производство труб?
- Пока осваиваем, Иосиф Виссарионович, - ответил Тевосян.
- Откуда мы взяли это некрасивое слово «осваиваем». Идет война, нужны трубы, а вы осваиваете, - сказал Сталин и положил трубку.
После этого Тевосяну ничего не оставалось делать, как немедленно вылететь на завод и срочно организовать производство труб.
Тевосян – это, пожалуй, один из лучших Министров того времени, если не всех времен. Он не только был умен, специалист металлург, но и большой организатор, государственный деятель. Это был человек типа Орджоникидзе.
На коксохимзаводе, где я работал, со мной произошел интересный случай. Будучи беспартийным, мне часто приходилось присутствовать на парткоме завода, когда рассматривались вопросы, связанные со строительством завода, жилья и других объектов. Как-то на парткоме обсуждали состояние строительства Дворца химиков. Секретарь парткома Паникоровская, очень энергичная женщина, наседала на меня с требованием сдать дворец раньше срока, а я доказывал невозможность этого. Ей хотелось это сделать к Октябрьским праздникам. Все члены парткома внимательно слушали наш горячий спор, а мы, незаметно повышая голоса, так увлеклись, что я неожиданно для всех и для самого себя выпалил:
- Ну, исключайте меня из партии! – и замолчал.
Паникоровская сначала как бы на мгновение онемела, но потом, поняв смысл моих слов и видя, что все от души смеются, сама начала хохотать. На этом наш спор и закончился.
По окончании восстановительных работ, когда главные объекты завода были завершены, а ОКС превратился в небольшой отдел, с весьма малым объемом работ, Денисенко все же удалось добиться своего. Он все время жаловался во все инстанции. В вежливой и весьма деловой форме, Воднев посоветовал мне оставить этот злополучный пост, тем более, что для меня он уже не представлял никакого интереса.

18

15.
.

Во время работы на заводе в моей жизни произошло необычайное событие. Мне было 33 года. Люди в таком возрасте уже давно женаты и имеют детей. По старым, дореволюционным «нормам» мне оставалось еще два года, в течение которых я должен был жениться.
В среде высшего общества тридцать пять лет ранее считалось аристократическим возрастом, являющимся пределом бесполезного холостятства.
До 33-х лет меня никогда не тянуло к женщинам. В компании я чувствовал себя чужаком. Это объяснялось, главным образом, моей внешностью: я был до неприличия худой и потому казался очень высоким. В общем, во мне ничего не было привлекательного. Девушки мной никогда не интересовались. Об этом я хорошо знал и всегда сторонился женщин. Да и что они могли подарить мне, если я для них не представлял никакого интереса.
Мужчина должен знать все, быть всегда на высоте, как своим поведением, так и внешностью. Он должен вызывать в женщине силу страсти, раскрывать перед ней всю сложность жизни, все прелести, посвящать ее во все тайны бытия. В общем, в глазах женщины мужчина должен быть достаточно совершенным существом, обходительным и умеющим завоевывать расположение. Я же почти ничем этим не располагал и потому не пользовался вниманием женщин. Я потерял веру в себя и тем самым как бы оборвал нити, связывающие меня с миром женщин и их прелестями. Я существовал не в обществе женщин, а за его пределами. Но это позволило мне более полно использовать другие человеческие возможности. Моя независимость более глубоко привязывала меня к пониманию окружающего общества, мира.
Люди, их отношения, а также книги – вот та школа, где я черпал знания и формировал свои взгляды. Короче, я не скучал, как та женщина из Вифлеема. Согласно христианской традиции, на земле нет такой твари, которая на что-либо не пригодилась бы. Однажды Господь Бог с Петром, прогуливаясь вместе, увидели сидящую женщину, сложившую руки и умирающую от скуки. И до того она скучала, что Господь, пошарив в своих карманах, вытащил сотню вшей, кинул их ей и сказал:
- На тебе, дочь моя, позабавься!
Женщина встрепенулась, и начала охотиться за зверюшками, и при каждой удаче смеялась от удовольствия. Разумеется, у меня характер работы был другой, чем у нее, но я трудился, не брезговал работой и в конце концов превратил работу в удовольствие и тоже от ее выполнения, если и не смеялся, то улыбался. Для меня всегда был важен рассудок, здравый смысл, но я не был лишен воображения и фантазии. Мне кажется, что фантазия заслуживает внимания, как средство тренировки мозга и увлекательного отдыха. Я часто мечтал. И знаете, до чего приятно бывает теряться в размышлениях нравственного или другого порядка, спорить с самим собой, пересматривать заново свое поведение, смаковать свои желания, возбуждать в себе решение целых проблем, переходить мысленно через Рубикон… И так иногда сладостно бывало, что под конец забываешь нашу бесконечную суету действительности.
Несмотря на все это, от природы я оказался недостаточно тверд, чтобы защищаться от женских прелестей. Все взвесив, я решил жениться. Семейную будущую мою жизнь в то время я представлял себе во всей ее наготе, без всяких прикрас. Поэтому, всякое огорчение, которое могло встретиться в моей жизни, меня не должно было удивить, а всякая радость – будет большой неожиданностью.
В действительности, в нашей семье все оказалось куда проще и лучше, чем я представлял в своем воображении.
Многие мои знакомые полагали, что, женившись так поздно, я, по-видимому, буду изменять жене. А мне казалось все не так. Был бы большой грех со стороны моей жены, подозревать меня в неверности и в разборчивости к женам моих друзей. Я всегда считал, что буду виновен перед своей женой только тем, что страстно буду завидовать тем из них, у которых жены будут, прежде всего, некрасивы и не ангелы прелести, т.е. как гласит русская пословица:
«Не дай, Бог, красивой жены».
Красивую жену весьма часто на вечера зовут, а бедному мужу, по словам Пушкина, в чужом пиру – похмелье, да и в своем тошнит.
Другие знакомые полагали, что я буду слишком ревнив, вцеплюсь в жену и буду дрожать по всякому случаю и даже попусту, чем буду постоянно надоедать ей и тем самым толкать ее на измену. На это я обычно отвечал:
- Взять жену, способную изменять мне, я в состоянии, но цепляться за такую жену и к тому же ревновать ее, я не в состоянии.
Но как бы там ни было,  я все взвесил и женился. Откровенно говоря, женитьба меня немного страшила, а оказалось это весьма простое, да к тому же и неплохое дело. Я не знаю, как остальные женатые мужчины, а я доволен своей женой. Я рад женитьбе. В холостяки я не гожусь. В холостяцкой жизни есть привкус несолидности, а я не лишен честолюбия.
Меня, конечно, могли упрекнуть в том, что в тридцать три года жениться, да еще быть недовольным. С этим я согласен, но ведь бывают и такие случаи, когда и в пятьдесят не угодишь. Мне кажется, лучше жениться позже, да жить хорошо с женой, чем слишком рано и мучиться. Прошу только меня правильно понять. Старики тоже делаются глупости. Я этого не отрицаю, но все же это происходит реже, чем у слишком молодых.
Многие молодые люди не хотят жениться вообще. Конечно, они неправы. Их смущает потеря свободы и всех сладостей холостяцкой жизни, но они не учитывают предстоящих горестей, а кому их не знать, как старому холостяку.
В общем, женившись, я неожиданно оказался счастлив. Счастлива ли моя жена? Думаю, что да. Но лучше об этом спросите у нее самой.
Вас, конечно, интересует, а кто же моя жена? Ею стала девица, Валентина Поликарповна Маркова, сменившая затем фамилию на мою. Родилась она в Юзовке (ныне г. Донецк), в семье служащего. Она была самой младшей. Старше ее были две сестры и два брата. Родители – русские. Отец из Орловской губернии (рис.9, рис.10, рис.11), а мать – из Смоленской, но жили в Донбассе.

http://s3.uploads.ru/MbUSX.jpg
http://s3.uploads.ru/7Ans1.jpg
http://s6.uploads.ru/eDbxp.jpg

19

http://s6.uploads.ru/ZPkbo.jpg
http://s3.uploads.ru/bDp0V.jpg
http://s6.uploads.ru/WB36d.jpg

Училась Валя весьма успешно, сначала в средней школе (рис.12), а затем в педагогическом институте (ныне Донецкий университет), получив специальность филолога (рис.13, рис.14, рис.15). Не успела освоиться с профессией преподавателя русского языка и литературы, как началась война.
В период немецкой оккупации ей немало пришлось пережить, подвергая себя опасности. Немцы из-за нехватки рабочих рук, насильно увозили девушек в Германию и тем самым пытались дешевой рабочей силой решить эту проблему.
В числе этих невольниц оказалась и моя будущая жена, Валя. В Германии ей пришлось, правда недолго, работать на военном заводе в г. Гюстрове. Вместе с другими советскими девушками заниматься начинкой снарядов, под наблюдением немцев. Но, несмотря на строгий контроль и большой риск, им все же иногда удавалось вместо взрывчатки снаряды наполнять землей и другими веществами.
Вырваться оттуда было почти невозможно. Исключение делалось только больным. Вале удалось купить за свои платья, которые она привезла с собой из дому, фальшивую справку о болезни и нежелательности ее пребывания среди здоровых девушек. Ее сразу изолировали и отправили на Родину. Только так ей удалось с большими лишениями и мучениями добраться домой. Это было опасно, но инстинкт Родины взял верх над страхом, и она решила действовать, с большим трудом добившись цели.
По возвращении домой, к ней обратились ее бывшие подруги и пригласили принять участие в оказании помощи советским военнопленным солдатам, находившимся недалеко в лагере. Сначала было все хорошо. Но вот, однажды дома начала собирать кое-что из старой одежды для военнопленных. За этой работой ее застал отец и когда узнал в чем дело, то категорически запретил ей туда идти, зная, насколько это опасно. Он оказался прав. Те девушки, которые явились на условленное место, на сей раз были замечены охраной. Последовали выстрелы, их арестовали, потом расстреляли.
Так, совершенно случайно, моя будущая жена осталась в живых. Для нее это были тяжелые дни. Потерю близких подруг она сильно переживала.
Вот краткая история моей жены. Более подробно об отдельных событиях и ее переживаниях можете прочесть в ее Воспоминаниях.
Наше знакомство состоялось после ее возвращения из Германии, и когда наш город был освобожден от немецкой оккупации, мы 31 декабря 1943 года поженились.
Как человек, жена достойна любой похвалы. Среди людей она держит себя предупредительно и любезно, но без всякой нарочитости и жеманства. На каждом шагу она проявляет просто и непринужденно благовоспитанность. Очень обходительна, но без малейшей развязанности. Своей победной улыбкой  быстро завоевывает симпатию других.
Она никогда не хитрила с жизнью по-обывательски, не мямлила и не щупала раз пятьдесят там, где достаточно двух раз.
Ее внешность, не знаю, как кому, а мне она нравилась. Я бы сказал, что она была девушка с изюминкой. Конечно, она, возможно, не удовлетворяла требованиям испанцев, которые считали красивой женщиной ту, которая в себе совмещает тридцать «если»: Например, три вещи у нее должны быть черными: глаза, веки и брови; три – тонкие: пальцы, губы и волосы, и т.д. Но так думают испанцы. Мы же, русские, а тем более хохлы, другого мнения о женщинах.
Короче, я хотел себе счастья. Конечно, это эгоистическое желание, но ведь я его хотел добыть честным путем, добыл его и теперь имею на него полное право.
Не успели мы хорошенько познать семейную жизнь, как у нас 13 марта 1945 года родился сын Толик. Это было еще одно радостное событие в нашей семье, жизни.
У русских женщин вошло в традицию говорить отцу, что новорожденный ребенок вылитый папаша. Так было и на сей раз. На второй день, когда я посетил больницу, мне знакомые врачи показали, что-то напоминающее будущего человека и все присутствующие женщины в один голос заявили, что сын – копия отца. Я растерянно оглядывался, благодарил за поздравления и, хотя ничего похожего на себя пока не видел, однако всем происходящим был очень доволен.
Конечно, в ребенке такого возраста трудно искать сходство с отцом, но женщины, по-видимому, считают своим долгом видеть иногда даже невозможное. А возможно, это делается в порядке солидарности со своим полом, дабы не вызвать сразу у счастливого  отца каких-либо подозрений.
Сын наш, Толик, весил четыре килограмма и сто граммов, а рост имел пятьдесят семь сантиметров. Такие данные вполне приличные для мужчины.
Ну, а сколько было радости в нашей семье, когда малыш начал произносить первые непонятные для посторонних слова и очень ясные для нас, родителей.
Его речь изобиловала своеобразными по-детски, такими словами, как:
«Ибдедь» - означавшее медведь.
«Няку» - сахару.
«Канаш» - карандаш и т.д.
Но первое, четко произнесенное им слово, все же было «па-па». Ну, как же не радоваться отцу.

20

Тимофей Григорьевич Фоменко
У ПОДНОЖИЯ
(воспоминания)
.
Часть II

.
Любезный мой читатель!

Поскольку ты благосклонно отнесся к первой части моих воспоминаний "У подножья", это воодушевило меня к написанию второй части. Но делаю я это не ради удовлетворения своего самолюбия и тщеславия. Нет!
Будучи о своих дарованиях скромного мнения, думаю, мои воспоминания скорее отвечают вкусам невзыскательного читателя, чем тонкого ценителя.
Читая эти воспоминания, ты найдешь в них не только течение жизни главного героя, но и многих других, окружавших меня. Благодаря чему убедишься, что каждый из нас в действительности на себя не похож, если только нашу жизнь представить не так, как мы ее играем, а как она есть на самом деле. Ведь, всякий наш порок мы всегда стараемся прикрыть той добродетелью, которая нам ближе всего.
Скупой, например, считает себя бережливым, расточительный – щедрым, трусливый – вежливым, болтливый – общительным, хитрый – расчетливым, нахальный – смелым и т.д.
Моя же цель состояла в другом – проникнуть в ту, скрытую от нас жизнь людей, которую мы так тщательно скрываем от посторонних глаз.
Итак, вторая часть.
Апрель месяц 1981 год.

21

1.
.

Будучи уже "папой", а жена "мамой" мы оказались на новом месте жительства. Я начал работать в научно-исследовательском институте в качестве заведующего одной из лабораторий. Новое место работы, новые и знакомые. Здесь я встретил кое-кого из старых знакомых. В частности, моим заместителем был Витренко, мой сокурсник по учебе в институте.
При оформлении на работу в Донецкий угольный институт, в кабинете заместителя директора по научной части, выяснилась невозможность воспользоваться имеющимися у меня документами об освобождения от сдачи кандидатских экзаменов.
Когда я работал в комбинате "Донбассуголь", то по возможности занимался научной работой. Многие мои работы были опубликованы. Тогда-то и возникла мысль о защите диссертации. Правда, это не моя мысль – ее мне подсказали, но так или иначе я свыкся с ней и решил попробовать, тем более, что отдельные мои работы могли быть доведены до вполне оригинальных и диссертабельных.
Но для защиты диссертации надо было предварительно в течение одного года (тогда был такой порядок) сдать четыре кандидатских экзамена. Всякий, кто не укладывался в этот срок, должен был начинать сначала. Причем, сданные экзамены были действительны только в течении пяти лет. Если вы не успели за этот срок представить для защиты диссертацию, экзамены теряли силу.
В общем, сроки были жесткими и требовали для успешного их преодоления большого напряжения сил от диссертанта.
Работая в комбинате "Донбассуголь", я как-то заговорил с Засядько на эту тему и попросил у него отпуск для подготовки сдачи кандидатских экзаменов.  Засядько мне сказал:
- Тебе не надо сдавать экзамены, и отпуска я тебе не дам. Ты нужен сейчас здесь. Напиши письмо на имя председателя Комитета Высшей Школы Кафтанову (тогда еще не было Министерства) с просьбой об освобождении тебя от экзаменов. Обоснуй это твоей занятостью производственной работой, вполне достаточной политической и технической подготовкой. Такое ходатайство я охотно подпишу.
Если быть откровенным, то его слова меня в какой-то мере растеплили, тем более, что от него многое зависело и можно было надеяться на успех.
Засядько тут же вызвал своего референта Сапельникова и дал ему задание вместе со мной подготовить такую просьбу. И добавил:
- Если из этого ничего не получится, то скажите мне. Я лично свяжусь с Кафтановым и все улажу.
Не так долго пришлось мне ждать ответа. Вскоре из ВАКа я получил справку об освобождении меня от сдачи кандидатских экзаменов. Пришлось еще раз поблагодарить Засядько.
Не успел я хорошенько поразмыслить над темой диссертации, как началась война, сначала в Европе, а затем и на нашей территории и все мои планы нарушились.
Так вот, когда я предъявил свою справку заместителю директора, он прочел ее и сказал мне, что она уже потеряла силу и является недействительной. Он вынул бюллетень Высшей Школы и показал мне опубликованное постановление, из которого следовало – все справки, выданные до войны об освобождении от сдачи кандидатских экзаменов и не использованные, с 1947 года теряют свою силу. Это постановление было получено за неделю до моего поступления в этот институт.
Для меня это было неожиданно и очень неприятно. По-видимому, вид у меня был какой-то ошалелый, так как на лице заместителя директора появилась продолжительная, сочувствующая моему положению улыбка. Сначала он меня успокаивал, а затем, когда я немного пришел в себя, дал совет:
- Вы с недельку отдохните, хорошенько успокойтесь, а затем, засучив рукава, готовьтесь и сдавайте экзамены. Это более надежный путь.
Так я и сделал.
Этот разговор состоялся в марте месяце 1947 года, а в мае я уже сдал экзамен по немецкому языку, в июне - по истмату и диамату, в октябре – две специальные дисциплины. Все это у меня заняло в общей сложности шесть месяцев.
Так как сдача экзаменов была выполнена с большим увлечением и подъемом, то я с ходу приступил и к написанию самой диссертации. Материалов было много, и я с воодушевлением осилил и эту задачу.
Диссертация была готова. Я радовался не столько предстоящей защите, сколько возможностью держать ее в руках и перелистывать. Это все-таки твой труд,  не заимствованный каким-либо путем у кого-нибудь. Пусть он не такой уж глубокий и большой значимости, но все же труд, и творец его - ты сам, а это главное в науке.
Эта человеческая черта тщеславия является положительной, если только человек получает удовольствие от труда. Как бы человечество выиграло, и как оно было бы счастливо, если бы каждый из нас находил радость в своем труде. Это чистое чувство нельзя смешивать с нездоровым тщеславием, связанным с достижением цели и положения нечестным, грязным путем.
В жизни я все делал довольно быстро, может быть не всегда удачно, но быстро. И в этом случае я быстро организовал все необходимые документы и с хорошим настроением отправил свою предполагаемую диссертацию в Днепропетровский горный институт для допуска меня к защите.
И вот после такого взлета мысли, желаний, радости, упорного и, по-моему мнению, успешного труда, на меня неожиданно был вылит ушат холодной воды. В защите диссертации мне отказали. Мотив? Довольно оригинальный, если не смешной: "Ваша диссертация слишком теоретична, и она не может быть оценена нашими специалистами".
Да, так и было написано в официальной бумаге. В действительности, произошло совсем иное. Заведующий кафедрой, некто Копычев, неофициально, в частной беседе, чувствуя себя несколько смущенным, рассказал мне, как обстояло дело. Его вызвал директор института, и отказал в приеме диссертации, ссылаясь на указание партийных органов. По его словам, диссертации от людей, бывших на оккупированной территории, принимать нельзя. Надо было под каким-то благовидным предлогом отказать. Думали, думали и придумали. Дать диссертацию предварительно на рецензию неофициальным оппонентам. Если хоть один отзыв будет отрицательный, то диссертацию не принимать. Ну, а если отзывы будут положительными, тогда можно будет отказать, сославшись на отсутствие специалистов по теоретической части диссертации. А так как все отзывы оказались положительными, то пришлось прибегнуть ко второму варианту.
После этого я обратился в другой институт - Ленинградский горный. Там тоже мне отказали, придумали другую причину. По их мнению, сданные мною экзамены по специальным дисциплинам не соответствовали профилю диссертации. Мне было предложено дополнительно сдать экзамен еще по одной дисциплине.
Потом оказалось, что это тоже надуманный мотив. Как мне сообщили профессора Андреев и Корольков, по требованию директора института, они более умного ничего не могли придумать.
Ну как вам это нравится?
Если бы в то время была возможность называть вещи своими именами, то кое-кого можно смело было бы назвать так, как именуют животных.
На этом мои попытки стать кандидатом наук бесславно закончились. Многие, кто хорошо разбирался в политической обстановке того времени, советовали мне оставить это дело до более подходящих времен. Так я и сделал. Махнул на все рукой и продолжал работать.
Несмотря на это, мое творческое возбуждение не сменилось усталостью или разочарованием. Я терпеливо относился ко всему и только снисходительно, а иногда даже иронически улыбался и продолжал трудиться по-прежнему энергично.
Вскоре заместитель директора по научной части профессор Гойхман, который мне советовал сдавать экзамены, считая этот путь наиболее надежным в достижении ученой степени, вынужден был покинуть наш институт, и вот по какому случаю.
В угольной промышленности одно время усиленно пропагандировали идею концентрации горных работ. Гойхман на эту тему защитил докторскую диссертацию, но в послевоенный период в печати появилась разгромная статья в адрес Гойхмана, как наиболее активного пропагандиста концентрации горных работ. Ученый Совет Московского горного института срочно собрался, признал свое прежнее решение о присуждении Гойхману степени доктора технических наук ошибочным, а диссертацию вредительской. Так Гойхман был лишен ученой степени.
Это был беспрецедентный случай в истории присуждения ученых степеней, но это так. Как видите, все было возможно.
Впоследствии в угольной промышленности снова вернулись к концентрации горных работ, и это уже не считалось преступлением перед Родиной.
В институте я проработал не так уже много. После войны специальным постановлением была утверждена 14 процессуальная статья, по которой некоторой категории людей запрещалось работать в ряде крупных административных и промышленных городах Союза. В числе этих "некоторых" оказался и я, поскольку город Сталино относился к числу запрещенных. Итак, поскольку все это делалось не открыто, то нужен был предлог, чтобы меня и подобных мне выдворить из городов, входящих в число "особых". И вскоре такой случай представился.
Так как я был заведующим лабораторией, то в качестве первого шага мне предложили, разумеется, по "хорошему", занять должность заместителя, потеснив Витренко, а вместо меня был назначен Малаховский, ранее работавший в комбинате. Это предложение я сразу принял, как неизбежный шаг в отношении меня и не был огорчен  несправедливой мерой. Напротив, даже был доволен, считая должность заместителя менее заметной, и что, возможно, в дальнейшем меня оставят в покое. Но этого не произошло.
Мой заместитель Витренко, тоже из числа «некоторых», в связи с моим перемещением, естественно, был потеснен на более низкую должность. Такое ущемление его интересов ему пришлось не по вкусу, и он начал вести борьбу с новым заведующим Малаховским, добиваясь его свержения и восстановления прежнего руководства. Он своего добился относительно легко. Малаховский, несмотря на усилия нового заместителя директора по научной части Дубинского, все же был смещен. Малаховский по национальности еврей, а в то время евреи были не в моде. Поэтому Дубинскому не только не удалось удержать на этом посту Малаховского, но ему самому  предложили оставить должность.
По натуре Витренко был человеком вспыльчивым и невоздержанным. Он был склонен больше слушать, чем говорить, но уж если говорил, то делал это с такой уверенностью, словно утверждал непреложную истину. К тому же он, хотя и считался неплохим специалистом, - и это действительно было так, - но в политическом отношении был не созревшим человеком. Он был неискушенным в этих делах. Не считаясь с действительностью и нашим весьма шатким положением, он слепо видел в этих перемещениях большую несправедливость и пытался негодными средствами добиться желаемого. День ото дня лелеял надежды, питая слепую уверенность, что ему, наконец, удастся восстановить справедливость. Предубеждение - очень сильное чувство и не делать ошибок, находясь под его влиянием, весьма трудно.
Причем путь борьбы, избранный им, оказался не только неэффективным, но и нечестным. Он напечатал на моей пишущей машинке докладную записку в наше Министерство, в которой объявил неправильным понижение меня в должности. Но о себе не  сказал ни одного слова! В этой докладной были приведены довольно обстоятельные доводы в мою пользу, разумеется, не политического, а делового характера, но главная его ошибка и нечестность заключалась в подписи. На докладной была поставлена не его, а моя подпись, - подделка.
Вдруг вызывает меня директор института Бобров, показывает мне эту докладную записку и спрашивает:
- Вы писали эту бумагу?
Он меня буквально огорошил. Представьте мое положение. Я ничего не знаю, но под содержанием докладной стояла «моя подпись», причем довольна схожая с моей.
Проявленная «жалость» в отношении меня, по-видимому, был удобный выход из создавшегося положения для самого Витренко.
Прочитав докладную еще раз, я с живостью, свойственной возбуждающимся людям, наотрез отказался от этой фальшивки. Но, видя недоверие директора к моим словам, почувствовал себя лишним человеком в этом институте и поспешил уйти из кабинета.
Директор распорядился сверить шрифт докладной с шрифтом моей машинки, которая всегда стояла на моем письменном столе и пользовался ею из сотрудников лаборатории, главным образом, я один. После сверки предположение директора подтвердилось. Докладная записка была напечатана на моей машинке, и мне не поверили.
Под видом сокращения штатов, я немедленно был уволен из института и направлен по указанию Министерства в распоряжение комбината для использования в качестве главного инженера шахты. Я отказался от этой высокой должности, так как она в те времена была слишком ненадежной, тем более с моей политической репутацией. Так я оказался не у дел.
Ну, а как реагировал на это событие Витренко?
Довольно просто. Молчал. Хотя вид его говорил о каких-то внутренних переживаниях. При встрече со мной он сразу менялся в лице. На нем появлялись какие-то пятна. Когда он со мной говорил, то его голос исходил не из горла, а как бы из глубины его внутренностей, из живота. Голос у него был хрипловатый, словно в горле у него надтреснули связки.
Возможно, у вас возникнет вопрос, а где же у него была совесть?
Видите, ею не всегда и не каждый из нас может воспользоваться. На нее часто не обращают никакого внимания. Она легко притупляется, если дело доходит до личных интересов.
Вследствие своей политической, если можно так выразиться, недоразвитости, или, как обычно говорят, близорукости, он никак не ожидал такого финала. А когда случилась беда, он просто испугался и не мог честно признаться мне о своем плохом поступке.
О поступке Витренко узнали и сотрудники лаборатории, которые ко мне относились весьма хорошо. Эта новость взбудоражила весь коллектив. На Витренко все смотрели, как на человека, низко поступившего в отношении меня. На него было излито все их пренебрежение. Когда люди обращались к нему, в их словах слышалась ирония и досада, вызываемая его присутствием среди них.
Витренко все это чувствовал, и лицо его выражало жгучее желание доказать свою правоту. Но его растерянность только увеличивала лихорадочное любопытство сотрудников. И они добились своего. Они провели расследование и доказали его виновность. Фальшивку писал он. Как он ни старался вложить чувство собственного достоинства в пожимание своих плеч, из этого ничего не получилось. Он вынужден был сдаться. После признания он почувствовал в себе бездонную пустоту, но потом к нему опять вернулась прежняя приветливость, добродушие и он горько сожалел о случившемся. Коллектив все же заставил его спохватиться, хотя и с запозданием.
В конце концов, его тоже  уволили и направили главным инженером одной из фабрик Черемховского бассейна в Сибири.
Как видите, окружавшая меня обстановка складывалась не в мою пользу. От должности главного инженера шахты я отказался, но в городе меня никто не принимал на работу. Даже такие друзья, как Дугин, будучи директором крупного проектного института, отказался меня оформить на работу и откровенно признался, что не имеет права этого сделать.
- Если я это сделаю, - сказал он, - то все равно мне придется тебя освободить.
Чувствовалась его снисходительность ко мне и нежелание вести разговор на эту тему.
Надо отметить, все мои бывшие хорошие и обычные знакомые разделились на три категории. Одни начали проявлять бдительность в отношении меня и писать всякого рода доносы и пасквили на меня, другие просто отвернулись, чтобы не навлечь на себя, не дай бог, какой-либо беды, а третьи, вернее всего лишь один мой знакомый, некто Благов, наоборот рекламировал свое хорошее отношение ко мне.
Особую враждебность ко мне проявили Соловьев и Марусев – инженеры, хорошо знавшие меня. Это объяснялось, главным образом, поощрением органов безопасности подобных поступков среди населения. В приемных этих учреждений даже были установлены специальные ящики, куда предлагалось населению бросать всякого рода доносы и прочие сообщения, вплоть до кляуз. Каждый день сыпались доносы о высказанных мыслях, интимно подслушанных шпиками, именуемыми в то время патриотами. Это настолько препятствовало общительности людей между собой и настолько взвинтило некоторых охотников до грязных дел, что многое выдумывалось, лишь бы насолить кому-либо из знакомых и показать себя бдительным и преданным человеком. В числе предрасположенных к этому оказались и мои хорошие знакомые – Соловьев и Марусев. Были, возможно, у меня и другие недоброжелатели, но мне они неизвестны.
Так, без всяких на то оснований, Соловьев и Марусев приписали мне сочувствие фашизму. Больше того, Соловьев говорил многим знакомым, что я чуть ли не фашист.
Соловьев и Марусев были мелочными и эгоистическими людьми. Это были бесцветные мизерные личности. Сначала я удивлялся всему этому, потом, по мере возрастания на меня клеветы, мое изумление сменилось все возрастающим ужасом.
В минуты душевных переживаний, я всегда ощущал потребность двигаться или над чем-нибудь трудиться. Я прибегал к этому испытанному методу и тем самым облегчал свое тягостное состояние.
В те дни я впервые в жизни глубоко ощутил на себе грубую жестокость некоторых моих знакомых, когда доброта и благожелательность уступили место обнаженному, властному инстинкту самосохранения. Мое несчастье даже у друзей вызвало не жалость, не сочувствие, а недоверие – холодное отталкивающее, даже очень враждебное отношение.
Я хорошо понял, - когда ты не в беде, ты можешь опираться на многих, но когда беда пришла, приходится рассчитывать только на себя.
Отношение управляющего трестом Благова в то время произвело на меня неизгладимое впечатление. Но таких людей было мало, а точнее среди моих многочисленных знакомых, он оказался один. Такая поддержка в такие минуты жизни, конечно, не может остаться незамеченной и положительно неоцененной. Я и моя жена были тронуты таким великодушием со стороны Благова. Но нам было невдомек, чем придется в будущем за это расплачиваться. Но как бы там ни было, а его поддержка, даже сделанная им с каким-то личным расчетом, в тяжелые минуты для нас была крайне необходима, и оставила в нашей жизни неизгладимое впечатление. Для нас это была непреложная действительность, за которую мы готовы были быть вечно благодарны.
Итак, я и моя семья оказались вне всякой деятельности, за бортом.
Что делать?
Денежных сбережений у нас не было, а существовать как-то надо было. Ведь у меня - семья, да плюс к тому же весьма неопределенная и напряженная обстановка создавалась вокруг меня. Я был разбит и унижен. И в этот момент судьба, словно желая мне подслужить, послала манну небесную. Со мной пожелал встретиться полковник из органов МВД. С виду он был неуклюж, топорной работы, но в манере себя держать и покашливании проглядывалась положительность, внушительность и солидность. С мешочками под глазами (видно болел почками) он производил впечатление человека бесхитростного и доброго. Большой рот, мясистые губы, крутой лоб и широкое лицо дополняли общую картину его внешности.
Он предложил мне поступить к ним на работу, с выездом на Крайний Северо-восток нашей страны в город Магадан, где требовался специалист для организации при научно-исследовательском институте золота и редких металлов специального отделения по изучению процессов обогащения россыпных месторождений этого богатого края.
Так как мое положение было незавидным, то сделка довольно быстро состоялась и был подписан контракт на первые три года. Полковник, который вел со мной  беседу, сказал:
- Я буду с вами откровенен. Хотя за вами не числится никакой провинности, здесь вам работать будет трудно. Вы можете оказаться еще в худшем положении. Но если вы согласитесь на наше предложение и будете работать в нашей системе, то сразу будут решены все ваши политические и экономические проблемы. Мы вам это гарантируем.
Откровенный разговор полковника и его легкий намек на мое безотрадное положение мне даже понравился и как-то располагающе подействовал на меня. Я ему с улыбкой, от души и без всякой иронии, сказал:
- Лучше я туда поеду сам, чем если вы повезете меня под конвоем.
Он добродушно рассмеялся и ответил:
- Ну, зачем же так. Конечно, всякое бывает, но в отношении вас мы пока ничего плохого не можем сказать. Как видите, даже приглашаем вас на работу в нашу систему.
В его словах ощущалась какая-то симпатия. Он так мягко и учтиво их произнес, что я почувствовал к нему самое хорошее расположение и огромное желание скорее приступить к работе. Все это взволновало меня до глубины души. Это первый задушевный разговор, который у меня состоялся за последние дни и недели.
Я пожал ему руку с таким удовольствием, словно договаривал то, чего я не мог ему сказать вслух.
Когда я вышел с приподнятым настроением на улицу, почти все небо было покрыто белыми пушистыми облаками и только кое-где проглядывали голубые пятна, подчеркивая их белизну. На воздухе я сразу почувствовал облегчение, словно окончательно стряхнул с себя какую-то тяжесть. Свежий воздух, прекрасные деревья и спокойствие на душе привели меня еще в лучшее расположение, и я поспешил домой, чтобы как можно скорее сообщить добрые новости жене.
Этот момент в моей жизни был самым удивительным поединком моей судьбы и моего благоразумия. Шаг, на который я смело пошел, оказал мне большую услугу. Я весь преобразился. В моих глазах загорелась великая надежда на хорошее будущее.
Получив соответствующие документы и довольно большую сумму денег, мы с женой начали собираться в далекие и совершенно неизвестные нам края.
Такому исходу жена была очень рада, так как наше новое местожительство рисовалось нам куда более безопасным, чем то, где мы жили. Нужно было как можно скорее уезжать, и мы это сделали.
Кое-что продали, кое-что из мебели подарили родственникам, одежду и белье связали в тюки, сдали в багаж и двинулись в путь.
В Москве сделали остановку, затем курьерским поездом «Москва – Владивосток» двинулись в неизведанном еще нами направлении (рис.20, рис.21).
http://s7.uploads.ru/Eey62.jpg
http://s6.uploads.ru/LVWh4.jpg

Условия договора, в общем-то, были неплохие. Мне устанавливался довольно высокий оклад, который каждые шесть месяцев повышался на десять процентов, пока он не удвоится. Выплачивались повышенные подъемные, вся стоимость проезда и, наконец, гарантировалось получение квартиры после возвращения с Крайнего Севера. Были и другие более мелкие льготы. В общем, мы избавились от нависшей над нами угрозы и были этому очень рады.
С первых минут нашего водворения в купе мягкого вагона произошла небольшая неприятность. При погрузке наших, довольно объемистых вещей в вагон, носильщик Ярославского вокзала был немного навеселе и, поднимая тяжелый чемодан вверх, случайно задел плафон и часть его разбилась. Проводник вагона, мужчина (надо отметить, что в то время проводниками поездов, в основном, были мужчины), предъявил носильщику претензию, но тот быстро вышел из вагона и был таков. Тогда проводник начал наседать на нас, чтобы мы оплатили стоимость плафона, поскольку чемодан принадлежал нам. Хотя юридически нас нельзя было обвинить  и мы могли не возмещать потери, но кончилось дело тем, что проводник, в конце концов, попросил у нас денег опохмелиться. Накануне он был пьян и еще не пришел в себя. Чистосердечное признание склонило чашу весов в его пользу, и мы пошли ему навстречу. В дальнейшем наши отношения до самого Владивостока были превосходными.
Из Москвы до Владивостока мы ехали восемь суток. В течение этого времени нам меняли два раза постельное белье, так как оно сильно загрязнялось. Луч солнца, проникавший через окно, пронизывал золотом парящую в воздухе обильную тончайшую пыль, поднимаемую быстрым движением поезда. За это же время мы втроем выпили сто стаканов чаю, съели много колбасы и других продуктов, как в ресторане, так и купленных на станциях и вокзалах почти бесконечной Транссибирской железнодорожной магистрали.
Но главное наше занятие состояло в любовании сибирскими просторами, обилием лесов, озер, больших и малых рек, поселков и городов, приютившихся возле этой гигантской артерии.
Мы наблюдали отдельные пушисто-белые облака, разбросанные в беспорядке по всему небу, мелькание молнии ярко-красными зигзагами, сопровождаемое далекими раскатами грома, просторы, поросшие травой, принимавшей в тени деревьев лиловатый и бледно-зеленый оттенки, легкий ветерок, небо необыкновенно чистое, облака куда-то спешившие двигаться и облака, стоявшие неподвижно, словно их кто-то приклеил к небесам. Наблюдали мы, как на горизонте еще светилась заря, а ночные сумерки быстро надвигались, обласкивали все окружающее и усыпляли природу. Постепенно ночь поглотила все. Все исчезло, словно кануло куда-то вдаль, в какую-то таинственность. Все вокруг было объято сладостной истомой. Все спало, лишь шум нашего поезда нарушал это безмолвие.
Незабываемое впечатление на нас произвело озеро Байкал и вытекающая из него единственная с леденящей и почти дистиллированной водой река Ангара. Она олицетворяет собой все неудержимое, стихийное, гневное и вместе с тем величественное, накопив в себе свыше 330 рек и речушек, впадающих в озеро Байкал. И над всем этим господствует сам неповторимый во всем мире, отец этих рек – Байкал.
Байкал весьма разнообразен по растительности и животному миру. Более 1200 видов животных и 600 видов растений обитает в Байкале. Например, 75 процентов видов здешней фауны ни в каких других водоемах мира не встречаются. Особую ценность представляют леса, покрывающие огромные площади вокруг Байкала, которые входят в состав Баргузинского заповедника. Но этим особенности Байкала не исчерпываются. Пожалуй, самым ценным является вода озера. Ее количество составляет одну пятую всех запасов пресной воды, а это, как известно, немаловажный факт.
Не меньшее впечатление оставляют и многочисленные железнодорожные тоннели, расположенные по берегам Байкала.
Раньше, до строительства Иркутской ГЭС, железная дорога из Иркутска до Байкала проходила рядом с Ангарой, а затем огибала всю южную часть озера, используя на своем пути несколько десятков тоннелей.
Зрелищно очень красиво, когда мчащийся поезд неожиданно снова появляется на извилистом берегу Байкала. Прежде, чем мы успевали опомниться от неожиданности, снова появляется другой, и так один тоннель сменялся другим.
По утрам Байкал кажется непорочным, обласканный мягкой негой восходящего солнца. В полдень он уже не улыбающийся, не сдержан, не окутан золотистой утренней дымкой, а залит резким светом и покоится в суровой неподвижности, мертвенном молчании. Но это затишье обманчиво. В нем всегда кипит бурная жизнь, да и сам он нередко загорается нестерпимым желанием буйствовать, образуя огромные волны, утопающие в огненных брызгах.
Но вот построили ГЭС, вся пойма реки Ангары оказалась затопленной и железную дорогу перенесли в горы. Теперь встреча с невоспроизводимым Байкалом и его необычайно красивыми пейзажами происходит только в его самой нижней части, на станции Селенга.
На восточном берегу Байкала расположена станция Байкал, где в то время всегда можно было купить у мальчишек или старух знаменитый байкальский омуль.
Постоянное наблюдение за поведением людей и их характерами убедили меня в том, что подавляющее большинство, а возможно и еще большая часть, всегда преувеличивают число жителей в городах, где они живут. Я часто спрашивал знакомых и незнакомых людей о числе жителей в их городах. Некоторые сначала задумываются, затем неуверенно называют обязательно завышенную цифру, а многие сразу дают преувеличенный ответ. Так случилось и на сей раз.
Когда наш поезд отошел от станции Иркутск, к нам в купе зашел пожилой железнодорожник. Лицо у него было гладко выбрито, со спокойным выражением и немного тусклыми глазами. Сам он коренаст, нескладный, с большой головой и угловатыми чертами. Он ехал по своим служебным делам до крупной станции Селенга, расположенной в самой южной части озера Байкал.
Ну, как водится, мы разговорились. Он  не умел молчать и болтал очень охотно, сообщая нам множество наивных фактов и подробностей о своем крае. Говорил резким, но в то же время небрежным голосом и подкреплял свои слова величественными жестами. Пятилетний наш Толик и жена слушали его со жгучим любопытством, тем более мы все время были одни в купе и вдруг появился словоохотливый спутник. Улучив момент, когда он переводил дыхание, я спросил:
- Большой ли городок Иркутск?
На его лице появилось по-детски обидчиво-наивное выражение.
- Это не городок, а крупный современный город, - с гордостью поправил он меня.
И с искренностью и рассудительностью весьма охотно начал расписывать нам его красоты, жителей, бурное строительство, пригородные места, лыжные походы и, наконец, заявил – это большой город с числом населения точно он не знает, но не меньше одного миллиона человек будет.
В действительности, в то время в Иркутске было всего лишь около 300 тысяч человек. Я хорошо знал численность населения в Иркутске, но мне неудобно было разочаровывать такого влюбленного  в свой город патриота.
Когда на станции Селенга наш собеседник покинул нас, и я назвал истинную цифру жителей города Иркутска, наш сын Толик хохотал от души. Он так его внимательно слушал и вдруг, оказывается, такой конфуз.
Конечно, каждый житель того или иного города является патриотом. В этом нет ничего удивительного, так как каждому хочется быть на высоте. Нет ничего удивительного и в преувеличении числа жителей, которое срывается с уст патриотов. Слепая любовь всегда находит идеал, даже там, где его и нет. Удивительно другое – как можно преувеличивать число жителей в 2-4 раза. Это уж слишком. Но это делается неумышленно. Многие судят по масштабам строительства и бурного развития городов и в своем воображении опережают темпы роста населения. Они незнакомы со статистикой. Им просто «кажется». А так как это - любимый город, то «кажется» подсознательно срабатывает в одном и обязательно в нужном направлении.

22

2.
.

Если Урал своим изрезанным рельефом и лесами, а Западная и Восточная Сибирь своими равнинами и бесконечной тайгой, представляют величественную красоту, то Забайкалье несколько беднее, особенно территория Читинской области. Но вот на горизонте показался Дальний Восток. Опять красиво.
Любуясь этими незабываемыми местами, мы без особой усталости, хотя путь был очень длинным, прибыли в портовый город Владивосток. Неплохой город, хотя и своеобразный. Расположен на холмах. Берега изрезаны многими бухтами с прекрасной водой Японского моря.
Пока я ходил в представительство «Дальстроя», жена с сыном разместились в скверике, где, освещенные снизу деревья, ярко зеленели, словно нарисованные, напоминая декорацию. Сквозь деревья мелькали светлые фасады домов, расположенных на взгорье вдоль скверика, а журчащие струи фонтана хранили неизменную свежесть и прохладу. Но любоваться этими местами нам не пришлось, так как пароходы из Владивостока в Магадан уже не ходили, в связи с переносом торгового и пассажирского порта в Находку, вновь отстраиваемой для этих целей. Владивосток оставался только для военно-морского флота.
Мы искупались в теплой воде Японского моря, сели в поезд и поехали в обратном направлении до станции Угольная. Медленно опускалась ночь. Только на западном горизонте еще разливался прощальный сумеречный поблекший свет. На фоне блекнувшего горизонта проступали резкие очертания деревьев. Вокруг не было ничего. Над нами раскинулось необъятное небо, с редко разбросанными пушистыми облаками. На станции Угольной нам относительно легко удалось погрузиться в вагон и ночью отправиться в Находку. Всю ночь по крыше вагонов и стеклам окон стучали капли дождя, словно мелкая дробь, кем-то рассыпанная. Дождь был сильный, порывистый и сопровождался грозой.
Пассажирский поезд местного значения, куда менее комфортабельный, чем тот, каким мы ехали во Владивосток, доставил нас в Находку. После ночной грозы установилась прекрасная погода. Свежий утренний воздух пронизывался яркими лучами сияющего солнца. Дождь золотых лучей светила заливал все вокруг.
В Находке встретили нас не особенно приветливо. Оказалось, пароходов для отправки нас в Магадан не было. Здесь собралось большое количество завербованных, тоже жаждущих любыми путями попасть в Магадан.
О гостинице не могло быть и речи. Я даже не знаю, были ли они там в то время, когда город только строился. Каменных больших домов было очень мало, зато бараков для вербованных и заключенных, которые строили город и порт, было множество.
Нас поместили в бараки лагерного типа. Это длинные деревянные сараи, в которых справа и слева установлены двухъярусные нары без всяких перегородок между ними. В них помещались и холостяки, и семейные, мужчины и женщины с детьми. Так процветало все: пьянки, песни, игра в карты и все остальное, на что только способны люди. В бараках было невероятно жарко, они не проветривались и мы вынуждены были дышать этой тяжелой духотой. Когда мы пошли в столовую, то там нас сразу обдало удушливым запахом еды. Все усиленно работали челюстями и спешили как можно скорее насытиться и куда-то бежать по своим делам. Все это на нас произвело удручающее впечатление, но делать было нечего. Надежд на улучшение нашего положения - никаких. Это особенно было прискорбно из-за отсутствия пароходов и возможности как можно скорее покинуть этот рассадник болезней и всяких непристойностей.
Из жизни в бараках мне особенно запомнился один случай. Я вышел из барака в туалет и, освободившись от ненужной бренности, хотел возвращаться, но у меня закружилась голова, подкосились ноги и я, потеряв сознание, свалился на землю. Вблизи никого не было и неизвестно, сколько я пролежал бы возле деревянной будки, именуемой «уборной».
Обстановка в бараках была настолько напряженной, что моя жена всегда была настороже, как бы ожидая, что вот-вот с нами что-либо случится. Длительное мое отсутствие ей показалось подозрительным. Она быстро вышла из барака, направилась к расположению туалетов и с ужасом обнаружила меня, лежащим на земле. К ее счастью мимо проходил мужчина, который помог ей доставить меня в барак, уже немного пришедшего в себя.
Меня уложили и тщательно завесили одеялами, чтобы не заметило начальство и не наложило карантин на весь барак. У меня было расстройство желудка, и жильцы подозревали дизентерию. Никто меня не выдал и все взялись меня лечить. Было снесено изрядное количество различных верных средств, которые я, по советам жильцов барака, глотал в довольно приличных дозах, и дня через три мое здоровье восстановилось. Жильцы барака успокоились, ибо при карантине вряд ли можно было рассчитывать на быстрый наш отъезд из Находки. Этого все боялись. Дизентерии у меня, разумеется, не было, я просто слишком устал и сильное расстройство желудка, что у меня бывает частенько, привело к головокружению.
Вот так нам, особенно жене, пришлось ко всем нашим невзгодам, пережить еще и эти неприятные дни.
Наконец нам объявили: инженерно-технические работники и их семьи будут доставлены в Магадан самолетами. Но так как самолеты летают в Магадан из Хабаровска, нам предложили немедленно покинуть Находку и поездом выехать в Хабаровск. Мы с радостью это сделали.
Но наше скитание не кончилось. В Хабаровске мы прожили неделю в ожидании самолетов, но их не было. В один прекрасный день, когда мы проснулись, нам сообщили об отсутствии самолетов и что нам надо ехать опять в злосчастную Находку, куда скоро прибывает за нами большой пароход.
Представляете наш ужас. Нас охватил глубокий трепет и беспредельный мрак неизвестности. Мы были потрясены. Жизнь наша, как видите, протекала безалаберно – от одной эмоциональной встряски к другой, от одного неожиданного удара к другому.
Как потом выяснилось, все самолеты типа ИЛ-12, которые в то время обслуживали эти линии, оказались ненадежными и часто их полеты заканчивались катастрофами. Говорили, будто у первых образцов этих самолетов было не выдержано соотношение длины фюзеляжа и размаха крыльев. Это делало их малоустойчивыми в полете. По указанию правительства, эти самолеты были сняты с линий, а мы опять остались без транспорта.
И вот мы снова с печальными лицами и полным отсутствием доверия ко всякого рода обещаниям, направились в Находку. Опять бараки, опять переживания.
Наконец, пришел долгожданный теплоход "Ильич". Это комфортабельное судно, ранее принадлежавшее Германии. Оно было подарено Гитлеру Муссолини и, конечно, предназначалось для других пассажиров. Судно оборудовано бассейном, волейбольной площадкой, различными холлами, прогулочными палубами, рестораном и прекрасными каютами, включая различного ранга "люксы".
Началась посадка. Хотя толпа завербованных людей в основном была послушной, но распорядителям порядка пришлось нелегко. Им пришлось бороться с давкой, со слепой силой, увлекавшей людей. Возбуждение с каждой минутой росло, словно вихрь промчался над нами. Исступленная толпа приступом брала трап парохода. Тщетно пытались водворить порядок. Все было сметено с пути. Правда, толпа не была опасно-угрожающей, но в людях чувствовалась грозное возбуждение, особое состояние, пугавшее блюстителей порядка. Людские волны то и дело набегали, грозясь все опрокинуть и сокрушить на своем пути. Каждый из нас боялся остаться еще на неопределенное время в Находке. Нам удалось все же взобраться на теплоход и втянуть с большим трудом свои пожитки.
После бурной посадки пассажиров, беспорядка и перегруженности, внутреннее убранство комфортабельного теплохода не соответствовало огромному количеству разбросанных мешков, узлов различных форматов, свертков, сумок, чемоданов и разношерстной довольно измученной толпы людей. Были заполнены не только роскошные каюты, но и все прогулочные и прочие палубы и площадки. Устраивались, кто как мог. Везде виднелись сидячие и лежащие человеческие тела.
Пользуясь правом договора, где было оговорено предоставление мне мягкого проезда на поезде и отдельной каюты на теплоходе, в соответствии с предстоящей должностью в Магадане, я получил каюту люкс и мы были более чем довольны.
Несмотря на невероятную перегруженность судна, все же все были довольны. Наконец-то удалось избавиться от барачных прелестей Находки.
Теплоход "Ильич" вышел из бухты и направился в открытое Японское море. Вскоре за нами скрылись берега родной земли. Японское море нас поразило своей бездонной синевой и ласковостью. Оно было приветливым и у нас оставило самое приятное воспоминание.
Через двое суток мы подошли к проливу Лаперуза, разделявший остров Сахалин и Японские острова. Было раннее утро, когда с левой стороны борта показался остров Сахалин, а с правой – в далекой утренней дымке еле проглядывались  сопки острова Хоккайдо.
Берега острова Сахалин видны хорошо. Теплоход шел в наших прибрежных водах. Все время, пока мы проплывали у Сахалина, нас сопровождал военный катер, шедший с правого борта, то есть со стороны Японии.
Так мы вошли в самое глубокое и самое суровое Охотское море. Здесь уже не было легких, как пух облаков, прорываемых солнечными лучами. Все было подернуто сыроватой мглой, под темно-свинцовыми облаками. Вой ветра, невероятный грохот набегающих волн, крики чаек, запахи бушующего моря, - все это создавало ощущение неуверенности, настороженности и тревожное молчание, но одновременно и манящее любопытство.
Низко висящие тяжелые и угрюмые облака, заволакивавшие все небо, непрерывно набегающие на теплоход огромные волны, погоня стай рыб за теплоходом в поисках чего-либо съестного в сточных отбросах, очень слабо просматриваемое расстояние, водные фонтаны, создаваемые китами, хранило в себе какие-то тайны.
В такой обстановке многие пассажиры вскоре познали все прелести знаменитого Охотского моря. Бодрое настроение и любопытство постепенно сменились вялостью, безразличием, затем тошнотой и, наконец, беспрерывной рвотой. В течение двух суток, когда продолжалась качка, все судно было облевано, и атмосфера в закрытых помещениях, застоявшаяся и душная, наполнена неприятными испарениями.
Интерес к морю у пассажиров сразу угас. На лицах появилось выражение бледной ошалелости и апатии.
Толик и я относительно чувствовали себя хорошо, а жена спасалась только непрерывным лежанием на койке в каюте и старалась не показываться и не смотреть на происходящее на теплоходе.
В последние, пятые сутки нашего путешествия, наконец, море успокоилось, и мы смогли прийти в себя, а команда - привести помещения теплохода в надлежащий порядок.
После того, как мы покинули теплоход, мы еще долго ощущали чувство дурмана. Все еще под ногами ощущалась качка и зыбь, Земля словно дышала и приподнималась, а дома как бы уходили в небо.
В общем, проплыв таким образом 2700 километров, мы достигли долгожданной бухты Нагаево, названной в честь адмирала А.И. Нагаева, составившего в 1767 году первую карту Дальнего Востока.
Бухта Нагаево с трех сторон ограждена сопками и глубоко врезается в материк. Наш изумленный взгляд был прикован к нагромождению сопок, поросших слабой растительностью в нижней части и совершенно голых наверху. У входа в бухту возле пресного ключа, на камнях мыса, моряки с заходивших ранее сюда судов, по старой традиции, оставляли надписи,  сохранившиеся до наших дней.
Бухта Нагаево - одно из лучших мест для устройства порта и стоянки пароходов. Не случайно ее избрали первые партии геологов, приехавших сюда впервые для изучения недр совершенно неизведанного края.
Рядом с бухтой Нагаево расположена другая бухта «Веселая», так названная из-за многочисленных птиц, гнездящихся на скалах этой бухты. Обе бухты разделяет восьмикилометровый полуостров, выступающий своими сопками далеко в море. В общем, это место, где самое богатое воображение сумеет кое-что почерпнуть для себя из этой необычности.
На разрушенной временем большой сопке, пологие склоны которой сбегают к берегам бухт Нагаево и Веселая, расположен новый город Магадан. У этого города есть одна характерная черта – он никогда не был провинциальным городом. Он сразу строился как столица Дальстроя, вернее, столица районов особого подчинения, Магадан был на особом положении и подчинялся непосредственно Москве. Там располагалось своего рода советское губернаторство, во главе которого стоял начальник Дальстроя – генерал из МВД. Во власти этого генерала было все: люди, земли, воды, воздушное пространство, леса, транспорт и все остальное. Там были свои законы, законы МВД. Это объяснялось наличием в крае большого количества заключенных, использовавшихся в качестве рабочей силы.
Если в старину Париж условно считали городом изящных, привлекательных женщин и вежливости, Берлин – городом воинствующих солдафонов, Нью-Йорк – городом деловых людей, Лондон – центром дипломатии, Москву – городом барства, обжорства и театрального искусства, то тогдашний Магадан – городом загадок.
Загадочный город встретил нас неприветливо. Шел мокрый снег и дул резкий сырой ветерок. Все кругом было уныло, бесцветно. Нигде ни малейшего пульса нам привычной жизни, холодная и бесчувственная тишина. Мы выглядели на фоне всего этого беспомощными, но на наших лицах пробегала смиренная улыбка, так свойственная русским людям. Мы не унывали, хотя тут же в дополнение ко всему присоединилось неприятное ощущение от первого знакомства с некоторыми весьма ходкими выражениями этих мест. Например, «Магадан, все равно, что самолет, если и стошнит, то не выскочишь». Этим подчеркивалась строгость режима въезда и выезда из города. Или:
Колыма, Колыма,
Чудная планета,
Двенадцать месяцев зима,
Остальное лето.
Или еще забавнее: Сто рублей не деньги, а женщина в шестьдесят лет не старуха.
Тогда там было очень мало женщин, и многие мужчины поэтому ценили женщин на вес золота.
Если ко всему этому добавить взятую с меня подписку, где было перечислено несколько пунктов, невыполнение которых каралось двадцатью пятью годами тюрьмы, или еще убедительнее – расстрелом, то наше настроение было не таким уж бодрым. От этого у меня осталось унылое впечатление.
Однако, вскоре наше плохое ощущение рассеялось. Все оказалось не так сурово и страшно, как мы восприняли в начале приезда.
http://s7.uploads.ru/Vk9Z8.jpg
В отделе кадров Дальстроя я получил направление в научно-исследовательский институт, куда собственно меня и приглашали (рис.22). В институте принял меня директор Н.А. Шило, ныне академик Сибирского отделения АН СССР. Когда он узнал, что я с семьей нахожусь в уже знакомых вам бараках, то немедленно предложил переехать в комнату одной нашей знакомой, ранее приехавшей в Магадан по вербовке.
Шило небольшого роста, с мелкими чертами лица, бледным цветом кожи и острым подбородком. Когда он говорит с подчиненными, то в его тихом голосе слышится начальственная интонация. Он не любит поднимать грязь со дна болота, предпочитая, чтобы она оставалась на дне. Специальность он имеет геолога, неплохо разбирается в тонкостях, но академика, скорее, получил не столько за знания, сколько за бессменность пребывания на Крайнем Северо-востоке. С открытием там академического геологического института он был приглашен директором, а затем получил и звание. Правда, он до этого имел ученую степень доктора наук.

http://www.chronologia.org/fomenko/tg_fomenko02.html

23

Несколько позже мне дали освободившуюся квартиру в бухте Нагаево, на склоне сопки. Когда выходишь из квартиры, то видна вся бухта, порт и пароходы, стоящие у пирса и на рейде (рис.23, рис.24,
http://s2.uploads.ru/2ak0U.jpg
http://s7.uploads.ru/tdGe7.jpg

24

http://s2.uploads.ru/WrB1I.jpg
http://s3.uploads.ru/AQVOb.jpg
рис.25, рис.26,

25

http://s7.uploads.ru/rDLOi.jpg
http://s7.uploads.ru/yOfRS.jpg
рис.27, рис.28,

26

http://s7.uploads.ru/XazMF.jpg
http://s3.uploads.ru/qLK02.jpg
рис.29, рис.30,

27

http://s7.uploads.ru/lN8hr.jpg
http://s7.uploads.ru/m5Fv6.jpg
рис.31, рис.32,

28

http://s6.uploads.ru/URmxF.jpg
рис.33).
В нашем деревянном домике было две квартиры,  отапливавшиеся дровами. Каждое воскресение я и жена пилили дрова, затем я их колол, а Толик носил и складывал. Этой продукции нам вполне хватало на неделю. Такое занятие было приятным и здоровым, тем более, что все делалось на свежем морозном воздухе, искрящимся серебристой белизной снега. В этом домике мы жили довольно долго. Расстояние от него до института было значительным, а транспорта туда никакого не было. Когда я задерживался в институте, то вечером идти одному не так уж приятно. В те времена, в Магадане были случаи, когда вечерами встречали одиноких прохожих бывшие уголовники и требовали деньги. Если у остановленного не было денег или чего-либо ценного из вещей, он обычно получал солидный пинок, а то и несколько увесистых подзатыльников со словами:
- Надо с собой всегда что-либо иметь. Больше в таком виде нам не попадайся.
Я учел это обстоятельство и всегда носил с собой 150 рублей денег, в качестве выкупа. Это как раз та сумма, которой хватало на один литр спирта и неприхотливую закуску.
К счастью, мне так и не пришлось ни разу встретиться с любителями выпивок за чужой счет. Но надо сказать, подобные случаи были лишь в начале нашего приезда, а затем в городе все время было спокойно. Это достигалось, с одной стороны, появлением на улицах дежурных патрулей войск МВД, но самое главное, что все освободившиеся из лагерей уголовники и вообще преступники, немедленно под конвоем отправлялись пароходом в бухту Ванино, ныне Советская Гавань, или в Находку и только там уже они освобождались от опеки охраны.
Все, нарушавшие нормальную жизнь магаданцев, немедленно изолировались и отправлялись, как там говорили на «Большую землю». Большая земля охотно все принимала, впитывала в себя и как-то сживалась со всем хорошим и плохим. Уж если ты породила нехороших людей, то ты и воспитывай их.
Через некоторое время мне дали комнату в благоустроенном доме и почти рядом с институтом. Со дня нашего переезда в эту квартиру отпала необходимость носить постоянно при себе 150 рублей денег.
.
Часть 2
3

29

Как это ни странно, но климатические условия самого Магадана ненамного отличаются от условий Ленинграда. Оба города расположены на одной и той же широте, близкой к 60 градусам, но в Магадане летом больше сырости, лето несколько короче, а зима длиннее и более устойчивая. Сырой воздух объясняется расположением с трех сторон города моря, а с четвертой – реки Магаданки. Находясь в таком кольце, естественно, климат увлажняется.
В институте мне предложили возглавить вновь организуемое отделение по изучению процессов обогащения россыпных месторождений золота и олова. До моего приезда институт занимался изучением процессов обогащения только рудных месторождений, главным образом, оловянных. Но так как удельный вес добываемого золота и олова из россыпных месторождений значительно превышает добычу этих ископаемых из руд и в дальнейшем он должен все время возрастать, то организация отделения по россыпям была вполне назревшим вопросом.
Директор института Шило и его заместитель по научной работе Сосновский меня предупредили – в институте вопросами россыпей никто не занимался, и мне придется самому составлять тематический план и подбирать кадры для его выполнения.
Итак, я оказался один на один с этой нелегкой проблемой далекого Северо-востока нашей Родины.
Дальний Северо-восток расположен в восточной части Азиатского материка, между реками Леной и Алданом на западе и Беринговым морем на востоке. Суровый и вместе с тем величественный этот край раскинул свои обширные просторы в бассейнах рек Яны, Индигирки и Колымы. Это один из крупнейших горнопромышленных районов нашей страны.
Значительные природные богатства этого труднодоступного края с суровым климатом и малым количеством населения столетиями лежали в недрах земли нетронутыми. До революции в отдельных местах Чукотки, Колымы и Индигирки на 300-400 квадратных километров приходился всего лишь один человек. На всех геологических картах этот район оставался «белым пятном». Окруженный огромными просторами непроходимой тайги, и несудоходными в то время водами северо-восточных морей, лежал он долгие столетия неизведанный и полный таинственности.
Русским исследователям принадлежит великая историческая миссия открытия этой далекой страны. С середины XVII века, русские землепроходцы и мореплаватели проявили поистине героические усилия в исследовании. Открытия связаны с такими всемирно известными именами, как Семен Дежнев, Витус Беринг, Алексей Чирков, С.П. Крашенинников, Г.Ф. Миллер, И.И. Беллингс, Г.А. Сарычев, Ф.П. Врангель, Ф.Ф. Матюшин, И.Д. Черский и многие другие.
Однако эти исследователи мало знали о неисчерпаемых богатствах, скрытых в недрах земли. Первые сведения о геологическом строении Северо-востока были получены И.Д. Черским. Его трагический маршрут пролегал через Якутск – Оймякон – Мому - Верхне-Колымск - устье Омолона и оборвался прежде, чем Черский достиг цели.
Похоронив мужа в далекой и суровой тайге, М.П. Черская сохранила его записи, которые были опубликованы Российской Академией наук. Эти работы из-за отсутствия дальнейших исследований на Колыме лежали мертвым грузом. В течение XIX столетия по существу никаких геологических исследований здесь не производилось, и многие полагали, что недра этого сурового края бесплодны.
Начало разработок россыпей в России относится к XIX столетию. До этого разрабатывались только рудные месторождения. Добыча производилась не частными лицами, а казной и Кабинетом. Кабинетные земли являлись собственностью царской фамилии.
В 1812 году под влиянием острой необходимости в золоте, возникшей в связи с войной, всему населению России было разрешено отыскивать золотые и серебряные руды.
В 1814 году на казенных Березовских рудниках на Урале были открыты золотоносные россыпи. Одновременно с этим были обнаружены россыпи и на реке Нейве. В 1823 году начали разрабатывать золотоносные россыпи в Богословском и Горноблагодатском округах, а год спустя и в Золотоустовском округе.
Поиски золота в сибирских губерниях послужили развитию промывки россыпей в старой России. Урал стал центром добычи рудного золота, а Восточная Сибирь – золота рассыпного.
Лишь в начале ХХ столетия отдельные группы русских и иностранных предпринимателей, захваченные вихрем «золотой лихорадки», возникшей в то время на Аляске и Клондайке, устремились и на Дальний Северо-восток.
Нашествие золотоискателей закончилось организацией на Чукотке частного «Северо-восточного Сибирского Общества», которое за время своего существования с 1900 по 1912 годы, так и не сумело исследовать и оживить Чукотку.
Планомерное изучение и освоение этого малодоступного края началось в широких масштабах лишь при Советской власти. Усилиями советского народа Дальний Северо-восток из отсталой окраины царской России превращен в крупный горнопромышленный район Советского Союза.
Первой крупной экспедицией в этот район была экспедиция под руководством геолога С.В. Обручева, организованная в 1926 году, для ознакомления с геологией и полезными ископаемыми бассейна реки Индигирки.
Вторая экспедиция была организована в 1928 году под руководством геологов А.А. Билибина и В.А. Цареградского, положившая начало деятельному исследованию и освоению Дальнего Северо-востока. Работы этой экспедиции показали необходимость организации еще нескольких экспедиций для исследования бассейна реки Колымы. Эти экспедиции своим самоотверженным трудом способствовали быстрому исчезновению «белых пятен» на огромной географической карте Северо-востока. Появилась геологическая карта с обозначениями различных полезных ископаемых, показавшая какие огромные богатства хранятся в недрах этого еще никем не тронутого края.
Однако, широкое изучение и освоение Северо-востока затруднялось значительной его отдаленностью от центральных районов страны и полным отсутствием дорог.
Наличие больших запасов различных полезных ископаемых и в первую очередь золота, вызвало необходимость создания мощной, хорошо оснащенной хозяйственной организации, способной производить дальнейшее изучение и разработку недр этого края, а также в короткие сроки осуществить строительство дорог, морских и воздушных портов и населенных пунктов.
В 1931 году был создан трест по промышленному и дорожному строительству в районе Верхней Колымы, который затем в 1938 году был реорганизован в Главное Управление строительства Дальнего Севера – «Дальстрой».
Были открыты многие золоторудные, угольные, оловянные и россыпные месторождения. В это время быстрыми темпами велось строительство автострады от бухты Нагаево до реки Колыма.
Наконец, появились первенцы горной промышленности – прииски, рудники. Эти предприятия хотя и были небольшими и имели примитивное оснащение, однако, это уже были постоянно действующие предприятия, выдававшие золото. С каждым годом росли капиталовложения в геологоразведку. Открывались новые месторождения. Достаточно указать, что по сравнению с 1932 годом капиталовложения в геологоразведку в 1935 году выросли в 5,5 раза, в 1940 году в 44 раза, в 1950 году – в 104 раза и т.д.
На первых приисках для производства работ по существу не было никакой механизации. Россыпи разрабатывались и обогащались, в основном, с применением ручного труда. В качестве рабочей силы были только заключенные, главным образом, политические и несколько в меньшем количестве – уголовники.
С 1939 года начали применяться ленточные транспортеры для подачи песков на промывочные приборы, в 1942 году появилась более сложная техника – экскаваторы, в 1944 году – бульдозеры, а несколько позже получили распространение и сложные драги.
Так постепенно на приисках и рудниках нашла широкое применение комплексная механизация основных горных работ – добычи и промывки песков.
Придавая исключительно важное значение преобразованию и освоению края, наше правительство все эти годы выделяло необходимую технику. Именно благодаря этой работе, вековая тайга уступила неотразимому натиску советского человека.
Старый, заброшенный край, поросший дремучей тайгой, больше не существует - советский человек изменил лицо этого края. Теперь там властвует не косматый бурый медведь, а современная цивилизация. Эта далекая северо-восточная окраина нашей Родины, превращена в один из крупнейших горнопромышленных районов.
Таким я увидел этот для меня доселе неизвестный край в 1950 году.

30

4.
.

Сотрудники отдела обогащения института, а их было свыше 80 человек, встретили меня неплохо, но несколько настороженно. Это было вызвано моим назначением сразу на руководящую должность, к тому же на одном из заседаний директор Шило, будучи недоволен работой отдела, стращал их моим приездом и моим опытом, как исследователя. После этого, все, конечно, ждали моего приезда, чтобы взглянуть на важную птицу.
Настороженность сотрудников я почувствовал сразу, в первые же дни моего появления в институте. Нужно было устранить  случайно возникшую напряженность в наших отношениях. Но как это сделать, когда ты еще ничего не знаешь о людях? Мне не были известны их характеры, привычки, повадки и даже специальные знания. Для меня все было ново, но все же надо было как-то разрядить обстановку.
Упиваться порученной мне властью было не в моем стиле, это могло вызвать еще большую отрицательную реакцию и мрачное настроение у подчиненных. Заняться только бесконечными голыми наставлениями и подчеркивать свое превосходство над ними, не подкрепляя его ничем существенным, тоже не выход из положения. Но все же надо было что-то делать.
Я начал со знакомства с работами, которые были выполнены и выполнялись сотрудниками, и по мере обнаружения недостатков и неправильностей в методической постановке работ, приобрел некоторое представление о каждом из них и начал в осторожной и спокойной форме беседовать с исполнителями. Вначале кое-кто из них пытался растерянным тоном, без твердой уверенности, возражать, но в голосах чувствовалось некоторое недовольство, скорее всего собой, чем моим вмешательством. Мое настойчивое, но доброжелательное отношение и старание не упрекать, а помогать, сделали свое дело. Мне довольно быстро удалось найти общий язык даже с теми, кто наиболее эмоционально реагировал на мои замечания.
Наиболее резкие возражения последовали от Юговой, но впоследствии она сама смеялась над своей поспешной недоверчивостью в начале нашего знакомства.
В общем, мне удалось избавиться от преследований, которые были у меня на прежней работе, и найти общий язык с сотрудниками и дирекцией на новом месте. Опираясь на здоровый коллектив и новую благоприятную обстановку, моя душа как бы свободно взмыла, и я окунулся с большой охотой в выполнение исследований.
О Юговой могу сказать следующее: она недурна собой, впрочем, относится скорее ближе к некрасивым, чем к красивым женщинам. Фигура тонкая, но не стройная, стан не отличается изяществом. Она охотно следует той моде в одежде, которая скрывает природные недостатки своего тела. Походка у нее свободная, непринужденная. Держится естественно, стеснять себя не любит. Проглядывается некая врожденная развязность, но не лишена прелести. Черты не очень правильные, но приятное выражение лица заменяет ей красоту. Глаза живые, но без глубокой проникновенности и обворожительной нежности. Она, нельзя сказать, чтобы была слишком жизнерадостной, но несколько шаловлива, что смягчает ее замкнутость, сдержанность и кротость. В работе очень деятельна.
Одевается скромно, но опрятно. На ней нет никакой мишуры, претендующей на украшение. При беседах она не пользуется жестами и артистическим бесстыдством, вызывающими взглядами и повадками, солдатскими манерами и повелительным тоном, то есть тем, что может заставить порядочного мужчину прийти в смущение и опустить глаза.
От нее не услышите резкого, презрительного, вопрошающего или насмешливого голоса, но в нем нет достаточной нежности и чувствуются нотки властности. Но властность только едва ощущается и не является дерзкой манерой атаковать или обидеть кого-либо. Ей просто нравится иногда приводить в замешательство кого-нибудь. В ней нет и задорных ужимок и излишнего жеманства, но вольность в разговоре нет-нет, да и проскакивает. Она любит проводить время среди мужчин. Здесь она чувствует себя более непринужденно. Любит, чтобы за ней ухаживали, даже если в шутку. Также любит театры, концерты, хотя в искусстве не так уж искушена.
В довершение ее портрета следует добавить – она мать четырех милых, хорошо воспитанных дочерей.
При первом знакомстве обиделась на меня и Козурина. Но когда я прорецензировал ее отчет и внес ряд существенных исправлений и добавлений, положение сразу изменилось. Мои справедливые замечания сначала ее несколько озадачили, но потом она согласилась принять их, и когда отчет на секции Ученого Совета получил положительную оценку, и особенно за ту часть, которая была предложена мною, то наши отношения вошли в нормальную колею.
Козурина была несколько иного склада человек, чем Югова. Внешностью она уступала ей… Черты лица у нее были довольно неправильные, и она прибегала к различным уловкам. Но все ее искусственные прикрасы лица были хорошо видны, даже на значительном расстоянии. Естественное лицо, даже страдающее отсутствием достаточного изящества и красоты, куда более приятно смотрится, чем измазанное, да еще довольно грубо. Она всегда пыталась придать своему взору блеск, но от этого глаза ее скорее сверкали не добротой, чего она добивалась, а неприязнью.
Но, что было красиво у нее, так это руки. Руки у нее были словно тщательно выписанные, изысканные, грациозно ласкающие глаз. В них не было ничего ложного. Они выражали оттенки радости, нежности и горделивости.
В жизни редкое явление, когда довольно грубоватая по внешнему виду женщина, обладает такими изящными, я бы сказал, точеными руками. Она самым тщательным образом за ними ухаживала и охраняла их от какого-либо внешнего воздействия. Она всегда смотрела на приятельниц с улыбкой, в которой сквозило затаенное превосходство влюбленной женщины в свои руки, в сравнении с руками сверстниц.
Ну, а в общем, это был положительный человек, хотя и не так глубокий, как Югова.
Мои справедливые замечания, советы и помощь по ряду работ, вскоре сделали свое дело. Со мной стали считаться, начали советоваться, консультироваться. Ну, а отсюда и деловые, товарищеские отношения, нормальная обстановка. Напряженность исчезла, и коллектив в целом был очень дружным.
Правда, отдельные работники были исключением. Это, прежде всего, начальник отдела Кузнецов. На первый взгляд казался бесхитростным человеком. Его нравы, даже пороки не отмечены полной откровенностью. Он всегда старался показывать себя великодушным, здравомыслящим и принципиальным. И это ему иногда удавалось.
Сначала многие верили в его показное добродушие, но потом это не подтвердилось. Он чересчур любил деньги. Ради денег мог пойти на любой поступок, мог раболепствовать, угождать и пресмыкаться перед великими  мира сего. В его разговоре есть досадные черты, очень скоро дающие о себе знать. Раздражающие длинноты, бесконечные, не очень содержательные аргументы, некоторая деланность, иной раз напыщенность, не всегда имелась легкость и, наконец, совершенное отсутствие простодушия, которое всегда придает словам очарование. Он не верил начальству, но это - внутри себя. В действительности, усердно лизал ему пятки, желая продвинуться по должности.
Как специалист весьма ограничен, со слабой теоретической подготовкой. Несмотря на это, он постоянно жаждал не только славы, но и денег.
В общем, это был слабый человек, так как не признавал своих слабостей и вследствие этого не боролся с ними, чтобы быть нормальным человеком.
Его кандидатская диссертация была написана на редкость слабо, да и кандидатские экзамены ему скорее были зачтены, чем он их сдал. Я был членом комиссии по приему от него экзаменов. На большинство вопросов он отвечал плохо и слишком путано. Несмотря на это, мы, члены комиссии, согласились поставить ему положительную оценку. Нам просто было неловко за его плохие ответы, да мы, собственно, другого ничего и не ожидали.
Наш поступок нельзя оправдывать, но нельзя нас и винить. Кузнецов, благодаря своему угодничеству, был ставленником дирекции и парторганизации. К тому же его диссертация, как ни странно, была положительно оценена в Московском институте цветных металлов и золота.
Как это могло случиться?
По-видимому, как это у нас часто бывает,  беспрепятственно проходят бездарные работы с хорошими оценками.
Несколько иным был другой сотрудник отдела, некто Кокташев. Этот имел значительно лучшую подготовку, чем Кузнецов, но совершенно не умел пользоваться своими знаниями. Он мог в резкой, иногда даже грубой форме, раскритиковать работы других сотрудников, но сам вел исследования весьма посредственно. У него медленная адаптация к новому укладу жизни и недостаточно природных способностей к абстрактному мышлению. К тому же у него скверный до неприличия характер, излишняя надменность и недостаточная культурность. Он щеголял своими знаниями, как модник, одевший хороший костюм на грязное тело. Все это резко выделяло его на фоне в целом хорошего коллектива отдела.
Его претензии на «всезнайку» в отдельные моменты доходили до смешного. Как-то сотрудники той комнаты, где он сидел и работал, решили над ним подшутить. Предварительно уговорились ему задать два вопроса: «Сколько стаканов семечек в чувале и какой диаметр трубопровода, строительство которого описано в произведении Ажаева «Далеко от Москвы» ».
Нисколько не думая и даже не моргнув глазом, без всякого смущения Кокташев ответил:
- Семечек одна тысяча двести стаканов, а диаметр – восемьсот миллиметров.
Все дружно рассмеялись. Проверить правильность ответов они не могли, да дело и не в этом. Кокташев, как они предполагали, будет давать ответы даже на те вопросы, которых не знает. Так и случилось. Именно это и вызвало смех.
Но людей с отклонениями от средней нормы у нас было мало. Два человека из восьмидесяти - небольшой процент. Остальные друг на друга, разумеется, непохожи, но с вполне здравым мышлением и нормальным поведением.
Не скрою от вас, был еще один очень неприятный человек – второй заместитель директора по научной работе. Институт имел широкий профиль, в силу чего у директора было два заместителя по научной работе. Когда я приехал в Магадан, то эту должность занимал Сосновский. В прошлом работник ленинградского «Механобра», он работал с начала организации института и считался честным тружеником. И действительно, был таким. Проработав лет 25 в институте, он уехал в Ленинград по старости, на пенсию.
Между тем в Дальстрое в роли начальника отдела обогащения подвизался некто Мацуев. Он предрасположен к интригам и вдобавок имел нетерпимый характер. Своим поведением надоел руководству Дальстроя и они воспользовались случаем, избавились от него, назначив его вместо Сосновского.
Мацуев впитал в себя, пожалуй, все худшее, что только породило человечество. И вот такой человек пришел к нам, да еще на руководящую должность. Я не буду описывать его нравы и недостатки, которых у него уж слишком много. Он этого не заслуживает. Я счастлив тем, что мне не пришлось с ним долго работать.
Когда я приехал в Магадан, директором института был Шило, а потом неожиданно для нас из Москвы прислали на эту должность профессора Александрова. Шило стал его заместителем. Одновременно с Александровым, главным инженером «Дальстроя» был назначен Кузнецов, однофамилец нашего Кузнецова.
Как потом выяснилось, и Александров, и Кузнецов были советниками по атомной энергии при нашем представительстве в Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке, которое в то время возглавлял Громыко.
Оказалось, их назначение – это результат разразившегося скандала между США и нашей страной. Александров, Кузнецов и еще один сотрудник нашего представительства в ООН за золото купили у американцев, супругов Розенбергов, материалы, относящиеся к разработке атомной бомбы.
Как известно, Розенбергов казнили на электрическом стуле, а Александров и Кузнецов с этими материалами выехали в СССР одним путем, а третий участник без материалов должен был выехать через Канаду и, тем самым, отвлечь внимание американской разведки. Так и получилось. Александров и Кузнецов благополучно добрались на Родину, а тот, третий наш сотрудник был схвачен в Канаде, но у него никаких технических материалов не оказалось. Впоследствии его обменяли на американского разведчика.
Американцы потребовали от нашего правительства наказать Александрова и Кузнецова. Вот их и наказали высылкой в Магадан на уже известные должности.
Вскоре, после их приезда к нам, им были присвоены звания героев Советского Союза, лауреатов Сталинских премий и полковников. Пребывание их у нас было кратковременным. Через год-полтора  оба уехали в Москву, где жили их семьи.
В институте после отъезда Александрова, директором опять стал Шило.
Александров - ныне уже покойный, а Шило и сейчас здравствует. Сначала ему присвоили звание члена-корреспондента, а в последнее время избрали академиком Сибирского отделения АН СССР.


Вы здесь » Новейшая доктрина » ПРОЗА И ПОЭЗИЯ » Тимофей Григорьевич Фоменко У ПОДНОЖИЯ (воспоминания)