Новейшая Доктрина

Новейшая доктрина

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Новейшая доктрина » Духом единым ... » Поп-Германия отказывается от угля, Европа — от газа


Поп-Германия отказывается от угля, Европа — от газа

Сообщений 1 страница 30 из 1001

1

http://i89.fastpic.ru/big/2017/1002/6f/381d9a1b3bfa66ebf70d5d6fe170cd6f.gif

2

Интервью с богом 4

Тема "Диалог со Всевышним"

Так удивительно Нелли, я сейчас тоже читаю "Беседы с Богом" Нила Уолша. Вернее слово - читаю, не очень подходит для того, чтобы описать происходящее со мною. Скорее здесь больше подойдёт слово - переживаю, потому что ощущения такие же, какие возникали когда-то при моём первом знакомстве с Библией с целью познать Бога. И как и тогда, мир вокруг меня меняется соответственно порциям энергии вложенным в эту книгу и усвоенной мной. Итак, вперёд к постижению безграничной природы вложенной в нас божественности? Это книга написана для посетителей этого сайта, только они смогут воспринять её соответственно задумке Автора так, чтобы потом радоваться и удивляться всю оставшуюся жизнь проведённую в этом мире временного забытья.
Тема "Диалог со Всевышним"
Виктор, у  Вас тонкая, очень чувствительная и благодарная натура.  Вы умеете находить позитив всегда. Это очень ценное качество человека и приятно что Вы с нами!
Тема "Диалог со Всевышним"

Nellytim написал(а):

В народе говорят: Молчание -знак согласия. Неужели все согласны с тем, что вы читаете? Если человек согласен, он об этом всегда скажет.
Молчание знак того, что: либо не знаешь, что и сказать; либо есть что сказать, но не решаешься; либо считаешь, что это выше твоего достоинства.

Афоризмы о молчании:
* Молчание всегда хорошо, но я не подразумеваю под тишиной разума полное молчание.(Шри ФAуробиндо)
* Молчание не всегда доказывает присутствие ума, но доказывает отсутствие глупости. (П.Буаст)
Разговор выявляет свое первенство, а внимание рождает друзей. Вот почему разговор серебро, а молчание золото.
Пришвин М. М.

Я не согласен молчать!
подпись Раб божий

вы считаете себя рабом?
Все красиво и вроде бы правильно. Мне понравилось, но это не смысл жизни. Смысл жизни - черен, некрасив, труден, беспросветен, неумолим...

ну это кто какой смысл выбирает))) Мир всегда говорит - хочешь трудно и черно? Пожалуйста милый!
Ну тогда....вот мое мнение по этому поводу. Тут не мы выбираем, а нас ..."выбирают".

Некоторые соображения по устройству нашего бестолкового мира

Возраст нашей вселенной рассчитан с точностью до секунды. Наука считает, что наша вселенная произошла в результате взрыва в одной точке; все галактики разлетаются в разные стороны с определенной скоростью, т.о. наша вселенная увеличивается в размерах. Это прописные истины. Но истина несколько отличается от вышесказанного. На самом деле никакого взрыва не было. Наша вселенная также как основная масса живых организмов- двупола. Т.е. так называемая первоматерия- яйцеклетка какого – то нам неизвестного организма ( женская составляющая ), а Фохат ( бог), который по Блаватской « проявил» первоматерию – мужская составляющая, она представлена в виде разумной энергии. Т.е луч энергии вошел в яйцеклетку-первоматерию в одной точке ( это естественно) и именно с этой точки пошел процесс развития оплодотворенной клетки- вселенной. Я думаю, что когда наука сможет очень точно изучить процессы, происходящие в нашей клетке – будет найдена аналогия, а пока мы можем только предполагать. Наша вселенная- живой организм, который имеет дату рождения и по аналогии должен иметь все стадии присущие другим живым организмам в том числе и смерть. Да, я думаю, наша вселенная, отслужив свои срок ( прожив свою жизнь) когда-то умрет. Это будет очень не скоро. Учитывая тот факт, что она интенсивно расширяется ( точнее растет ) можно сделать вывод, что сейчас мы наблюдаем скорее всего младенческую стадию жизни нашей вселенной. У Блаватской в связи с этим представлены два скажем так первовопроса: откуда взялся Бог- Фохат и зачем он это сделал. Блаватская по поводу этих вопросов пишет следующее – это такая страшная тайна, которую человечеству знать не дано. На первый я ответить не могу так же как Блаватская, а на второй ответ очевиден - произошло зачатие нового организма, а зачем это происходит любой взрослый человек знает. Остается один подвопросик – естественно ли все это произошло, или это искусственное осеменение с определенной целью и в интересах какого-то другого живого существа. Думаю, что искусственное, поскольку я в дальнейшем постараюсь показать, какие интересы этого существа заложены в данный процесс.
Мы уже почти уверены в том, что процесс развития нашей вселенной управляем ( или частично управлям – направлям ) какой – то силой, которую мы называем богом, считаем ее всесильной  всемудрой, всемогущей, абсолютной во всех своих проявлениях, то есть так, как трактуют этот вопрос все религии мира. Теперь вопрос – а может ли быть простой сперматозоид абсолютом? Я думаю однозначно нет просто потому, что он зависим от того, кто его послал оплодотворять нашу вселенную. И если этот процесс – искусственен, то по аналогии с человеческой деятельностью ( производство мяса, молока, птицы, выращивание пшеницы, кукурузы и т.д.) можно утверждать, что цели и задачи у этих процессов аналогичны. Процесс создания нашей вселенной несет в себе задачу производства пищи для тех, кто этот процесс организовал. Теперь вопрос напрашивается сам – какая пища может быть получена в результате этого? Поскольку боги – энергетические существа, то они должны питаться энергией по аналогии с тем, что мы материальные питаемся материальной пищей. Современные ученые считают, что каждый человек вырабатывает энергии в виде информации в течение своей жизни и  записывает (накапливает) ее в нашей информационной составляющей (так называемой душе) - эквивалентной энергии термоядерного взрыва. После смерти человека постепенно умирают все его составляющие кроме одной – души, которая уходит в другое измерение. Как вы думаете, а куда девается эта огромная энергия, накопленная нами в течение всей жизни? Теперь понятно, что от нас нужно богам, и зачем создавался наш мир? Лично мне в общих чертах все ясно. 
Теперь остается разделить богов более конкретно по предназначениям. Пока просматривается 3 группы:
1. Виртуальные, энергетические боги.
2. Физические боги ( наши создатели ).
3. Физические « боги « - инопланетяне, НЛО. Это отложим на будущее.
НО:
А теперь возникает огромное количество но, или а почему, или так как же так. Да. И мы попробуем ответить на эти  все вопросы.
1. Как же нам ко всему этому относиться? Плохо это или хорошо? Я считаю – отвратительно. Боги создали нас с целью производства пищи для своей цивилизации. Т.Е. мы – по аналогии куры на птицефабрике, свиньи на свиноферме, рыбы в пруде и т.д. Но нас создали разумными, и, как утверждается, « по образу и подобию…». Справедливо ли так обращаться с разумными существами? И что мы получаем взамен того, что мы кормим наших хозяев-богов? А ничего. Даже правда об истинном положении дел в этом мире от нас скрыта. Причем очень активно проводится пропаганда (реклама) о « божественности», непогрешимости наших хозяев уже не одно тысячелетие. И нам всеми правдами и неправдами вешают лапшу на уши: вы мол ребята верьте,  больше от вас ничего не требуется. А если что не так, то вас обязательно простят. Вы только должны безропотно делать свое дело – добывать энергию для нас - богов. Вы знаете, если мне на тарелку положат шашлык – я его с удовольствием прощу. Таким образом сам по себе приходит ответ на тот самый вопрос, на который человечество никак не найдет ответа – в чем смысл человеческого существования. Ответ на этот вопрос прост до банальности – раб божий. Нравится это нам или не нравится, так оно и есть. Я еще добавлю что богу глубоко наплевать на каждого человека в отдельности, точно так же, как нам наплевать на каждую курицу на птицефабрике. Нас так же как его интересует вал продукции материальной ( энергетической). А там: сегодня 5 курей сдохли, завтра 7 народились - ну и ладно, главное, что в магазинах все есть. НО, если завтра пожар и фабрика сгорит, и есть будет нечего. Тогда мы конечно забеспокоимся и забегаем. Так же поступает и бог. Пока все тихо ему все по барабану, но если завтра возникнет угроза существования человеческой цивилизации, бог думаю сделает все, для того, чтобы избежать проблем на пищевом рынке ( в пределах своих возможностей конечно). Есть еще один момент, прямо вытекающий из данного соображения. Никому не нужны больные куры, поскольку их мясо не соответствует стандартам качества. И, если курица заболела, ее просто уничтожают. А, если произошла эпидемия, .......... Дальше я предлагаю всем самим перевести аналогию на нашу человекофабрику и сделать соответствующие выводы. Но, сами понимаете, эта ситуация экстремальна, непланируема, в общем-то богам не нужна. Однако и человечество создавало резервации для неизлечимо больных людей (скажем чумой) с целью оградить здоровое общество от этой заразы, вплоть до уничтожения целых поселений. А теперь вопрос: а почему практически бесследно исчезли с лица земли предыдущие цивилизации? А не уничтожили ли их с целью преградить путь распространению какого-то серьезного заболевания? Смею предположить, что перечень наиболее серьезных заболеваний - поступков изложен в религиозной литературе. Возьмем библию ( поскольку я крещеный ) и увидим: самый страшный грех – гордыня. Вот оно то самое «заболевание» из-за которого уничтожаются целые цивилизации. Дешевле уничтожить сорняк в начальной стадии роста, чем потом бороться с уже взрослым, укоренившимся растением. Тем более есть опасность заражения вирусом гордыни больших территорий в пространстве.
2. А теперь попробуем подумать, какие критерии к рабам вы установили бы, если были бы богами ? Наверное в первую очередь- лояльность. Рабы, я думаю, в идеале должны быть слепо преданны своему хозяину, трудиться не покладая рук ( не щадя живота своего ), прославлять своего хозяина, иметь минимальные личные потребности при максимальной отдаче. И я бы еще добавал_ не лезть не в свое дело и не задавать лишних вопросов. А теперь смотрим на то, что нас окружает. Религия: главное, что проходит краеугольным камнем во всех религиях мира - слепо верить в бога, поклоняться ему, стремиться после смерти попасть к богу и не в коем случае не разгневать, а то крепко накажут. Далее имеется пряник: ты мол хорошо себя веди и попадешь в рай, а не то попадешь в ад – это уже кнут. До боли знакомый метод поддержания порядка среди рабов- метод кнута и пряника. Как и всякий рабовладелец, бог боится крайности – восстания рабов. Он все делает для того, чтобы предотвратить подобный ход событий. Главное оружие для достижения порядка среди рабов – держать их в неведении. Не давать возможность узнать истинное положение вещей в мире. Но эта стратегия появилась у бога не сразу. Предыдущие цивилизации имели так называемый третий глаз, имели возможность черпать информацию из окружающего пространства. Достигнув определенного уровня развития, разобравшись в истинном положении дел, они видимо решили восстановить справедливость: предъявить претензии богу, за что и поплатились. Но бог похоже быстро учится на собственных ошибках. Для нашей цивилизации он «сказал СО ХЭМ», т.е. лишил нас возможности черпать информацию из окружающего пространства. Хороший ход, но не зря говорится, что правда все равно вылезет и тогда..... Как вы думаете, не это ли самый серьезный повод для конца света? Я думаю «конец света» спрогнозирован, заложен в модель развития планеты как экстремальная ситуация. Я думаю, если наши экстрасенсы хорошо пораскинут своими возможностями, они смогут предсказать не только его дату, но и саму суть  запланированного. Им и карты в руки ( я с сожалению таковым не являюсь ).
3. Теперь возникает интересный вопрос – каким образом происходит накопление энергии в человеческом организме, и как она потом попадает к богу? Бхагават Гита считает, что душа бесконечно мала, и одновременно бесконечно велика. Бесконечно мала в том смысле что ее нельзя пощупать, понюхать, увидеть, наконец взвесить. Сейчас душу уже взвесили, она весит от 7 до14 грамм, т.е. это сугубо материальная субстанция, имеющая массу. Бесконечно велика в том смысле, что  в нее информация лезет как в бездонную бочку. Одной человеческой жизни не хватает, чтобы заполнить эту бездонную бочку. Поэтому эту душу посылают ( реинкарнируют) много раз, до тех пор пока она не заполнится. Только после этого можно сильно опасаться быть съеденным. Ведь люди не едят недозревшие плоды (также как и животные). Пифагор считал, что человек живет 15 раз, а после этого душа навсегда уходит к богу в другое измерение. Лично я по Пифагору живу 14-й раз. Исследования в этом вопросе показали, что современные люди живут примерно 12 ю-15 ю жизнь. То есть мы подходим к пределу наших «бездонных бочек». Что из этого следует? Тут 2 варианта: 1. Бочку «выпьют» и снова отправят наполняться и 2. Бочку запечатают и отправят в подвал на хранение до лучших времен, а вместо нее изготовят новую бочку. Я думаю оба варианта работают параллельно. Но бочка на земле, а нужна она «на небе». Как она туда попадает? Я не буду подробно рассматривать этот вопрос. Просто он уже настолько изучен и обнародован, что нет смысла. Советую почитать Моуди – все будет ясно. Я хочу обратить внимание на некоторые моменты:
             - смерть. Душа выходит из тела, вест 7 – 14 грамм, Некоторые люди видят душу в этот момент в виде туманного облачка, выходящего из тела.
              - до 9 дней душа находится как правило в непосредственной близости от тела.
             - до 40 дней душа находится в нашем измерении, имеет возможность активно перемещаться
               - после этого боги открывают канал между измерениями и душа устремляется туда, куда ей предназначено ( к богу )
– после этого происходит интересный момент. Бог приглашает душу к себе, и только после согласия она исчезает из нашего поля зрения навсегда. Таким образом процедура «высасывания» энергии из души начинается на добровольной основе. Что бы это значило? Почему «всесильный» бог так с нами - рабами сюсюкает? Я думаю так: в нашей душе имеются такие неизвестные нам возможности, против которых даже бог бессилен, Бог может распоряжаться душой только после ее согласия. Как нам «вешают» душа после этого попадает в рай ( если она не сильно грешна), где она живет дальше в собственное удовольствие, получает абсолютно положительные эмоции, Но еще ни одна душа не вернулась оттуда и не поведала нам об этих эмоциях. Получается в рай дают билет только в один конец. А  куда деваются отрицательные эмоции? Ведь мы знаем, что по закону единства и борьбы противоположностей если есть свет -должна быть тьма, верх - низ, право - лево и т. д. (бог-дьявол, но об этом позже ). Абсолюта-идеала в природе не существует. Единственно, что можно считать абсолютом – ноль, отсутствие чего - либо. Мне известен один абсолют – температура абсолютного нуля, Но при этом происходит такие изменения в пространстве, что материалы оказавшиеся в данном абсолюте теряют присущие им свойства, т.е. перестают быть самими собой. Понимаете к чему клоню? По аналогии душа, попадая в абсолют, должна потерять свои свойства . Таким образом рай – тот самый абсолют в котором происходит уничтожение личности человеческой души и «высасывание» из нее энергии, накопленной в процессе жизни. Но это происходит только после того, как душа уже заполнена энергией. А если нет, то ее надо где-то держать до того, как она пойдет в наш мир на новый цикл. Думаю такое место обязательно должно быть. Я бы назвал его временным хранилищем. Но, если душа откажется пойти туда, куда ей мягко выражаясь «предложат» ... Сами догадайтесь, что с ней дальше произойдет. Примерно то, что делают с непослушными рабами. Если провести аналогию между душой и дискетой, то после записи одного файла, если мы не хотим, чтобы кто-то имел возможность залезть в наш файл, мы его закрываем кодом, и дискета дальше ходит по миру. Но, если код одно существо наложило, то другое не менее сильное может раскодировать, приложив при этом соответствующее усилие. Такое усилие человек может приложить в тот момент, когда максимально реализуются все ресурсы человеческого организма – в момент суперстрессовой ситуации ( клиническая смерть, очень сильное эмоциональное переживание ). Вы понимаете - человек в состоянии сломать то, что сделал бог! Вот где неизученные возможности человеческого организма! Таким образом шестое чувсво ( экстрасенсорные способности) проявляется у людей только потому, что бог не в состоянии закрыть засекреченные  для нас области души надежными кодами ( халтура или брак в его работе ). Таким образом я из всего вышесказанного даю определение богу : « Бог (или цивилизация энергетических разумных организмов) это полевая форма жизни – биоэнергетический вампир. Наш с Вами хозяин». Какой у нас хозяин – судите сами.
4. Как сказало в известном фильме - «Куды деваться бедному крестьянину». Вот это, я считаю, самый сложный вопрос, на который однозначного ответа у меня нет. Здесь вопрос примерно стоит так.  Бхагават Гита считает, что у человека два пути:
– Путь первый – верь ( в бога и богу) и все, больше не надо ничего делать. Ты обязательно придешь к богу (и, естественно, однозначно просматривается, что бог любого из нас примет). Это путь бессознательный ( для особо примитивных, ленивых ).
– Путь второй – Путь сознательный, который связан с активным изучением имеющихся в распоряжении знаний с последующим анализом и принятием сознательного решения. И все равно ты придешь к богу. Как сказано – это путь очень сложный, мало кому дано его проити до конца. Но конец все равно будет, и он один - БОГ.
  Других вариантов не предусмотрено. Вот Вам и ответ на поставленный вопрос. Кстати современные религии даже не предусматривают варианта № 2 ( т.е. они более консервативные).
  Короче так: хоть круть-верть, хоть верть-круть, а быть вам ребята съеденными.
Но это верно только для тех, кто верит богу. По этому поводу Блаватская говорит следующее: камень стремится стать растением, растение стремится стать животным, животное стремится стать человеком, человек стремится стать сначала полубогом, а потом богом. Думаю, что зто правда. Но вы понимаете, что будет, если все сразу станут богами, а кто же тогда рабами будет? Поэтому считанные единицы из нас богами все таки станут ( поскольку цивилизация богов должна расти и размножаться), а основная масса останется рабами-гоями-скотами, и «пахать нам еще – неперепахать на наших хозяев». И сколько еще цивилизаций на нашей планете будет, как говорится, « одному богу известно». Думаю и ему это известно только приблизительно, поскольку ситуация постоянно меняется, эти мелкие бестолковые боги не в состоянии уследить за всем и направить процесс формирования личности и всей цивилизации строго по намеченному плану. Процесс здорово тормозится. Бог ( большой) недоволен. Но у него похоже не хватает квалифицированных кадров ( не у каждого человека имеется ангел хранитель) поскольку наша цивилизация стремительно расчет в численности ( процесс практически неуправляем, особенно в третьих странах), а также медленно растет наш уровень разумности. Желает быть лучше уровень квалификации этих божьих бригадиров, прорабов, мастеров и прочих мелких начальников. Короче бог - «зашился» с нами. Там у них ( у богов) похоже такой же дурдом, как у нас. Вот вам и смысл фразы - « по образу и подобию», и ответ на вопрос : почему мы такие глупые и живем в бестолковом мире? Ответ прост – какой создатель - такое и создание. Поэтому в рай я не хочу ( там съедят), в ад тоже - там « тюрьма». Больше некуда. Есть еще варианты: 1. временно не « ходить» в то измерение, а остаться в промежутке между нашими измерениями, то бишь побыть какое- то время привидением, только для того, чтобы разобраться в ситуации. 2. Попытаться найти себе нового хозяина, нового бога. 3. Самому сделать искусственную реинкарнацию, т.е. вселиться в новорожденного, сохранив при этом текущие знания. 4. Насколько я понимаю, измерений далеко не два, можно попробовать « сходить в гости» в соседние измерения, познакомиться с хозяевами – глядишь и понравится там, а может чего и посоветуют умные другие разумы. По крайней мере 40 дней как минимум у нас на эти дела есть. Если мало будет, я думаю, стоит «прихватить» побольше ради хорошего дела.
5. И последнее, с чем я хотел бы поделиться с вами, это соображения по поводу создания человека на земле. Никто не знает- откуда он взялся. Наиболее вероятно – с другой планеты, причем неоднократно происходило « вливание чужих кровей» по мере деградации человека на земле. Я не буду отнимать чужой хлеб ( по этому поводу уже много написано). Последнее « вливание» – русы кроманьонцы, появившиеся 35-40 тысяч лет назад пока неизвестно откуда. Их столица находилась в Курской области ( с. Костыши ). За многие тысячелетия существования человека на земле произошло много событий. Многие варианты хомо-сапиенс не выдержали испытания временем и: либо исчезли с лица планеты, либо деградировали и превратились в обезьян. Кстати вот вам еще два варианта того « куды деваться бедному крестьянину». Теперь слово за вами. Право выбора есть, вариантов маловато конечно, но тут я уже ничем помочь не могу. Единственно в чем я твердо уверен: Никакой бог ничего хорошего Вам не сделает. Ваше будущее существование в Ваших руках. И мне хотелось бы всем пожелать, чтобы Ваше имя всегда писалось с Большой Буквы.

Гунчин Игорь Михайлович. г. Ульяновск, офицер запаса igorgunchin@mail.ru  .         

Послесловие.

  Моя «писанина» - это конечно не панацея от всего, её нельзя считать идеально отвечающей на все вопросы. Думаю, что в этом направлении необходимо хорошо поработать. Короче ребята это Вам – информация к размышлению.
С удовольствием познакомлюсь с единомышленниками.
С удовольствием «стыкнусь» с оппонентами, но сразу предупреждаю: я колючий, просто так на веру ничего не принимаю, бездоказательные утверждения не воспринимаю.

Вот получается "выбор": либо тебя с головы начнут есть и ты пикнуть не успеешь, либо с ног - более демократично, пикнуть дадут.    :D
Да, серьезно...но от этого не легче. человечество уничтожило огромное количество своих лучших сынов.
Тема "Никола Тесла - Таинственный странник...Потерянные секреты."
Зададимся вопросом, а есть ли Бог на свете? Да, вот обычный вопрос, и мы понимаем, что его наличие вроде как недоказуемо. Одни верят, что Бог есть, а другие что Бога нет. Но доказать не могут. Верующие уверяют, что они чувствуют и верят, но доказать тоже не могут! Наука же и подавно делает вид, что доказательств нет! Почему делает вид? Может, нет доказательств? Или не искали?

А вот мы возьмём и научно докажем, что Бог есть! Верующие основываются на неком абстракте, отвергая доказательства. И потому они могут уверять, что верят в Бога или не верят. И то и другое всего лишь вера, основанная на личностном их допущении, и не более! Им просто так проще принять ту или иную позицию и уверять, что истина у них. Да и так проще, не надо напрягаться - ибо они правы и точка! Остальные не правы, ибо они правы.

Но в науке такое не пройдёт, в нормальной науке, а не пародии на неё в стане многих учёных, что тоже занимаются верой под прикрытием томов литературы. Посему мы обоснуем наличие Бога научно, именно в нормальном понятии научности, а не показном.

Что есть Бог? По сути некое "Сверх" чего-то, что представляет собой некое Высшее и Могучее, а значит Высшее и прочее, прочее. (*)

Высшее оно не просто так, оно ведь что-то такое высшее, сильное и прочее, прочее. А значит и дела его должны быть на том же уровне и масштабе. Как люди хотят увидеть проявление божественного? Да в понимании себя, т.е. чтобы это самое божественное избавило своим проявлением людей от их «трудностей», а ещё лучше, чтобы была у них на посылках и кормило вкусняшками. Вот животных люди считают не такими высшими как себя, и что? Чтобы проявить свою божественность по принципу животных, людям надо поступать так же как животные? На их уровне издавать звуки, вести себя так же, и избавлять животных от проблем – кормить их, всячески прислуживать, обеспечивать им, животным без проблемную жизнь. Т.е. по тому же принципу, что и люди применяют к богам, те боги, чтобы «доказать» божественность, должны стать подобными людям и быть так же мелки в своих делах и поступках, как люди в своей повседневности? И какие же это боги, если они так же мелки, как люди-обыватели? И так же глупы, что за обещания людей будут их кормить вкусняшками, а люди и рады стараться обещать! А что не пообещать, коли "глупые" боги кормят? Это какое-то не божественное божество, которое, вместо того, чтобы поднять на свой уровень людей, само опускается на их уровень, становясь на их услужение. Хотя людям только того и надо в большинстве.

Но какой-нибудь Создатель вряд ли будет упрощаться до уровня обывателя, это должно быть похоже на излишний примитивизм для него. А значит, чтобы найти следы присутствия такого мощного Существа вокруг нас, надо соответственной мощности и масштабности следы его дел искать. Логично сообразить, что дела эти превышают умственный уровень людей, а потому, даже при их присутствии и постановке людям для решения, они людьми решены быть не могут. Значит, следы Бога надо искать в задачах, что люди не могут разрешить. Планеты, Космос? Эк нас на масштабность потянуло. Может, есть попроще задача?
А возьмём простой вопрос – «Что было раньше – курица или яйцо?» (с) Вот! Точно! Раз Создатель сделал мир, то для него это не вопрос, как для разработчика, а для людей неразрешимая задача, ибо люди застали сей процесс уже в зацикленном режиме, а значит, начало этого процесса не могут себе представить и предположить, как он начался ни логически, ни научно. Думаете, задача неразрешима?
Так, что было раньше – курица или яйцо? Яйцо – ибо из него вылупляется курица? Нет, курица, ибо это она сносит яйцо! Казалось бы, вопрос неразрешим? Разве? Сможет ли снести курица яйцо? Да! А сможет ли уже из ЭТОГО яйца вылупиться курица? НЕТ! Как так? Яйцо есть? Да! А курицы из него нет? Точно так. ПОЧЕМУ? А мы «забыли» сущую мелочь – чтобы из яйца получился цыплёнок, курица должна встретиться с петухом! И не просто встретиться, а петух должен исполнить свою роль! Какую? Передать курице для яйца некую субстанцию, не обязательно материальную, но передать! Т.е. осенить курицу своим присутствием, и участием! Что позволит, в уже снесённом курицей яйце зародиться жизни! А без участия петуха? Или хотя бы «истинного» и «верного» заменителя петуха, проще говоря - осеменителя? А ничего! Полученное от курицы яйцо так и останется ценным пищевым продуктом. Т.е. без участия петуха курицы могут нестись и нестись, но ни одного продолжателя рода, курицы или петуха из таких яиц не получится!
А как там зародился мир? Летел Дух над поверхностью и? Поделился семенем, или чем иным, попросту засеяв мир. Т.е. Дух, что летал над бесплотной поверхностью – был донором, мальчиком. И без его участия, Духа - мальчика, Жизнь бы не возникла.

плюнул короче Дух
Странно ли для нас звучит или нет, но жизнь наша куда-то течёт. Течёт, течёт и утекает? Или вытекает из нас, а мы, вместо пополнения её запасов, стараемся избавиться от её назойливости. С одной стороны жизнь это движение, но ведь и существование это какое-то шевеление? А если сравнить? То для кого-то бег на месте уже движение на износ, а для кого-то рутина. Для кого-то бег по кругу есть задача всей жизни, он выбивается из сил в этом, а для кого-то это всего лишь рутина. Ведь и прямой отрезок движения для одних, всего лишь круг арены движения для других. Для кого-то огромны расстояния, горы и моря, а для кого-то всего лишь дрыганье на месте. Многое зависит от точки взгляда. Если смотреть с уровня дороги, то вроде мы и несёмся очень и очень быстро вдаль. А если приподняться над полотном? То может так статься, это всего лишь полотно тренажёра, которое "бесконечной" лентой бежит под нашими колёсами или ногами. Или велотрек, арена цирка и прочее, где мы несёмся по кругу, воображая, что движемся по бесконечной дороге с огромными трудностями и все вселенскими проблемами.
внимательные заметят, что мысль не приходит ко всякому! И если приходит, то ей всякий может не заметить, а большинство и не замечает вовсе. И даже мысль, кинутая словами нам, может, а часто и вовсе пропускается нами мимо ушей, отзываясь в них только вибрацией звуков, которые мы готовы услышать. Иными словами, не всяк могущий услышит, и не всяк поймёт, даже если услышит, разве что ощущение останется. Но если раз за разом, мысль будет биться о скалу Сознания таких, то постепенно Сознание, как осевший в прибрежной тине парусник, под напором волн и вольного ветра, постепенно встанет по ветру, и такие примут эту мысль, как свою, утвердившись в её единственности и верности. Примеров, как мысль захватывает умы, постепенно трудно, после лавинообразно массы. Как из ветерка рождается ураган.
Мысль... Мысль легка... Значит она часть некого лёгкого мира? И что заметно, их много, мыслей! А раз есть мир, то он на чём-то базируется, возможно, его даже создали мыслью Творящей, и Мыслью Созидающей, заложив в основание Мысль основополагающую! Иными словами, в мире мыслей, мы сами даже знаем и строителей, и творцов, и создателей, и даже базовые элементы.
не сложно заметить, что достаточно всколыхнуть поверхность духовного мира неким вопросом, и к этому всплеску, устремляется стайка мыслей. Иногда мы ещё говорим, что первая, пришедшая нам мысль, была верной. И мы её прикормили, приманив своим вопросом, идеей. А уж завидев её, мы погружаемся в ответные думы, начав бесконечные прения в себе, возможно пытаясь оправдать полученное или не дать волю себе, сказать что-то, что нам возможно не понравится. Так сказать перевариваем, выпустив в мир, уже готовый продукт.

С ростом Сознания, мы начинаем осознавать, что видимое бывает внешним и внутренним. Т.е. миром вокруг нас и миром внутри нас, хотя они видятся нам одновременно! При этом, разными путями, мы можем выяснить, что мир вокруг и мир внутренний, а так же себя мы видим на разном расстоянии! Лучше видно то что ближе, как известно, а ближе от нас всегда... Мы сами! Т.е. самый любимый мир, что мы и видим, так любим и на который так часто злятся некоторые, это есть мир наш личный! А вот мир внешний, других сущностей, он за этим! Он дальше, его труднее различить. И мы из него видим только самые крупные объекты. Обычно такие, которые нам опасны для физического перемещения, но не видим их детали, да и зачем нам они?

Отредактировано igorgunchin (2012-08-25 13:43:52)

3

Левитация в истории человечества.

Летать умели многие боги индийского пантеона. Однако это искусство было доступно и простым смертным: так, им владели йоги, святые отшельники, а также брахманы и маги.

В индийских Ведах, что в буквальном переводе с санскрита означает «знание», содержится даже практическое руководство по левитации, своеобразное ноу-хау, которое описывает, как привести себя в такое состояние, чтобы оторваться от земли. Но за прошедшие века значение многих древнеиндийских слов и понятий оказалось утраченным, поэтому перевести эту бесценную инструкцию на современный язык невозможно.

Что же касается древних левитантов, то, согласно дошедшим до нас свидетельствам, они поднимались в воздух на два локтя от земли — около 90 сантиметров. Причем делали это вовсе не для того, чтобы поразить кого-то такими чудесами, а просто потому, что «парящее» положение более удобно для исполнения религиозных обрядов. Наряду с Индией левитация в древности практиковалась также в Тибете. Буддистские тексты повествуют о том, что, после того, как в 527 году нашей эры в тибетский монастырь Шаолинь пришел индийский основоположник дзэн-буддизма Бодхидхарма, он научил монахов управлять энергией тела — непременному условию для полетов. Пользовались левитацией и сам Будда, и его наставник маг Саммат, которые могли часами оставаться висящими в воздухе.

Характерно, что и в Индии, и в Тибете искусство левитации сохранилось до наших дней. Многие исследователи-востоковеды описывают также феномен «летающих лам». Например, британская путешественница Александра Давид-Неель своими глазами наблюдала, как на высокогорном плато Чанг-Танга один из буддистских монахов, сидя неподвижно с подогнутыми под себя ногами, пролетал десятки метров, касался земли и вновь взмывал в воздух, словно отскакивающий после сильного броска мячик. Причем его взгляд был устремлен вдаль — на «путеводную звезду», видимую в свете дня только ему одному.

Пост и молитва помогут взлететь

Левитация была издавна известна не только на Востоке, но и в Европе. Причем у средневековых европейских левитантов есть одна характерная особенность. В отличие от восточных брахманов, йогов, лам никто из них специально не стремился овладеть искусством левитации и не готовился к полетам. Обычно они взмывали в воздух, будучи в состоянии восторженного религиозного экстаза и даже не думая об этом. Если обратиться к достоверным фактам, то в числе первых официально зафиксированных левитантов следует назвать святую Терезу, монахиню-кармелитку, свидетелями полетов которой были 230 католических священников. О своем необычном «даре», как считала сама святая, она рассказала в автобиографии, датированной 1565 годом.

«Вознесение приходит, как удар, неожиданный и резкий, — пишет она, — и, прежде чем ты можешь собраться с мыслями или прийти в себя, тебе кажется, будто облако уносит тебя в небеса или могучий орел на своих крыльях… Я вполне осознавала себя, чтобы видеть, что нахожусь в воздухе… Должна сказать, что, когда вознесение оканчивалось, я ощущала необыкновенную легкость во всем теле, словно я совсем невесомая». И вот что любопытно: сама святая Тереза не хотела летать! Долгое время монахиня-левитантка отчаянно молилась, чтобы Господь избавил ее от этого знака своей милости. В конце концов молитвы кармелитки были услышаны: полеты Терезы прекратились.

Самым известным «летающим человеком» является Иосиф Деза (1603-1663), прозванный Купертинским по названию его родной деревни в Южной Италии. Он с детства отличался необычайной набожностью и всячески истязал себя, чтобы испытать состояние религиозного экстаза. А после того как был принят в орден францисканцев, стал действительно впадать в экстаз. Однако дело осложнялось тем, что в таких случаях он взмывал в воздух. Однажды это произошло перед глазами самого главы Католической церкви. Иосиф приехал в Рим, где ему устроили аудиенцию у Папы Урбана VIII. Впервые лицезрев его святейшество, он пришел в столь восторженное состояние, что поднялся в воздух и парил до тех пор, пока присутствовавший при этом глава ордена францисканцев не привел Иосифа в чувство. Более ста случаев левитации Иосифа наблюдали тогдашние ученые, оставившие на сей счет официальные свидетельства. Поскольку эти полеты смущали верующих, в 1653 году ему приказали удалиться из Ассизи в отдаленный монастырь. Однако уже через три месяца его перевели в другую обитель, затем в третью, четвертую — где бы он ни оказывался, новость о приезде «чудотворца» распространялась по всей округе, и к обители стекались толпы людей. Наконец Иосифа перевели в монастырь в Озимо, где летом 1663 года он тяжело заболел, а 18 сентября того же года умер и через четыре года был канонизирован.

Всего же, как свидетельствуют церковные записи, количество людей, демонстрировавших на глазах верующих явление левитации, приближается к трем сотням. Из русских левитантов можно назвать Серафима Саровского, архиепископа Новгорода и Пскова Иоанна. А московские летописи повествуют о Василии Блаженном, который не раз на глазах у толпы переносился неведомой силой через Москву-реку. Причем в число официально признанных церковью левитантов не входят ведьмы. Сколько их сожгла на костре святая инквизиция, не поддается учету. В эпоху Средневековья подозреваемых в связи с дьяволом и колдовстве подвергали испытаниям водой или весами. Обвиняемых связывали и бросали в водоем. Если они не тонули, вина считалась доказанной, и их ждал костер. То же самое происходило, если человек весил меньше определенной нормы.

«Летающие» удивляют ученых

Наиболее известным летающим человеком XIX века был Дэниел Дуглас Хьюм. Редактор одной американской газеты так описывает его первый знаменитый полет: «Хьюм вдруг стал отрываться от пола, что явилось полной неожиданностью для всей компании. Я взял его за руку и видел его ноги — он парил в воздухе в футе от земли. Борьба самых разных чувств — попеременные всплески то страха, то восторга заставили Хьюма содрогнуться с ног до головы, причем было видно, что он потерял дар речи в этот момент. Через какое-то время опустился, потом снова взмыл над полом. В третий раз Хьюм поднялся к самому потолку и слегка коснулся его руками и ногами».

Позже Хьюм научился левитировать по собственному желанию. В течение сорока лет он демонстрировал свое уникальное искусство перед тысячами зрителей, в числе которых были многие тогдашние знаменитости: писатели Теккерей и Марк Твен, император Наполеон III, известные политические деятели, медики и ученые. И ни разу не был уличен в мошенничестве. Сам Хьюм так описывал свое состояние во время левитации: «Я не чувствовал никаких рук, поддерживающих меня, и, начиная с самого первого раза, не испытывал страха… Обычно я поднимался вертикально; часто мои руки вытягивались над головой и делались негнущимися, как палки, когда я ощущал неведомую силу, которая медленно возносила меня над полом».

Впрочем, Дэниел Дуглас Хьюм — далеко не единственный, кто ставил в тупик ученых. Так, в 1934 году англичанин Морис Вильсон, много лет тренировавшийся в искусстве левитации по методике йогов, решил огромными прыжками, взлетая над землей, покорить вершину Эверест.

Его замерзшее тело обнаружили в горах на следующий год. До вершины Вильсон не «долетел» совсем немного. Но то, что он смог преодолеть труднейший маршрут без специального альпинистского снаряжения, говорит в пользу левитации.

Йоги, парящие над землей

В настоящее время самых больших результатов в области левитации добились те, кто использует методику йогов. За многовековую историю эпохи потери знания и эпохи невежества многое из этой методики оказалось утрачено. Но часть сокровенных знаний все же сохранилась.

Одним из их хранителей был индийский гуру Дэви. Его учеником стал наш современник, молодой физик. В 1957 году, перебравшись в США под именем Махариши Махеш Йоги, он выступил проповедником нового философско-религиозного учения Науки Творческого Разума.

Его краеугольный камень — трансцендентальное сознание, которое не ограничено какими-либо рамками и может получать информацию прямо из окружающего мира и от вселенского разума, а не только посредством органов чувств. Для этого нужно отключить сознание, и тогда человек начнет воспринимать огромный поток информации, поступающий в подсознание и остающийся невостребованным.

Достигается же такое состояние измененного сознания с помощью трансцендентальной медитации, программу которой разработал Махариши Махеш Йога. Ее цель — совершенствование человека путем раскрепощения сознания и тем самым раскрытие всех потенциальных возможностей его организма. К их числу, в частности, относится и левитация. Способность к ней заложена в каждом, нужно только научиться пользоваться ею, утверждает Махариши. В 1971 году новый мессия основал в городе Фейерфилде (штат Айова) свой университет. Потом были открыты Европейский исследовательский центр в Швейцарии и учебные центры в ФРГ, Англии, Индии и ряде других стран. В них были приглашены видные специалисты разного профиля — физики, знатоки индийской философии, математики, врачи, инженеры, психологи, которых объединила одна цель — сделать человека счастливым. А одной из прикладных задач программы трансцендентальной медитации стало обучение левитации.

В июле 1986 года в Вашингтоне были проведены первые соревнования «летающих йогов», подготовленных по программе трансцендентальной медитации, о которых много писала пресса, и были сняты фильмы. Хотя показанные участниками результаты несравнимы с дошедшими до нас описаниями случаев левитации в прошлом, их, безусловно, можно считать весьма впечатляющими: подъем на 60 см в высоту и перемещение на 1,8 м по горизонтали. Правда, назвать полетами то, что продемонстрировали «летающие йоги», нельзя. Скорее, это лишь короткие подскоки: неподвижно сидящий в позе лотоса человек вдруг плавно поднимается в воздух, на какое-то время зависает неподвижно, а потом так же плавно приземляется. Ну а на шестых соревнованиях «летающих йогов», проведенных в 1993 году в Гааге, первенствовал Субха Чандра, поднявшийся над землей максимум на 90 см, пролетевший по горизонтали 187 см и остававшийся в воздухе по 3-4 минуты.

Случайность или закономерность?

Несмотря на многочисленные случаи левитации, она воспринимается как чудо или в лучшем случае как загадочный феномен, граничащий с фантастикой и противоречащий научным законам. И эта оценка не изменится до тех пор, пока не будет найден ответ на главный вопрос: какова природа той силы, которая поднимает человека в воздух? Возникает ли она в самом организме за счет мобилизации каких-то внутренних резервов, его неизвестных, скрытых возможностей, либо ее источник находится вне человека и он лишь «подключается» к нему?

Суждения о физической природе левитации весьма противоречивы. Ряд исследователей полагает, что левитация возникает в результате появления биогравитационного поля, которое создается особой психической энергией, излучаемой мозгом человека. Данную гипотезу, в частности, поддерживает доктор биологических наук Александр Дубров. При этом он подчеркивает, что такое биогравитационное поле рождается благодаря сознательным усилиям левитанта, и поэтому он способен управлять им, а следовательно, менять направление полета.

Впрочем, даже если это так, встает много вопросов, на которые пока нет ответа. Например, какие области мозга и в каком режиме оказываются задействованы при левитации? Является ли особая психическая энергия, вызывающая ее, электромагнитной по своей природе или же какой-нибудь иной? Наконец, какие именно физиологические факторы способствуют проявлению столь необычных возможностей нашего мозга?

Многие серьезные ученые до недавнего времени отзывались о левитации и антигравитации весьма резко в том духе, что все это «чушь собачья». Сейчас им приходится пересматривать свою позицию. Все началось с того, что в марте 1991 года авторитетный научный журнал «Нейчер» опубликовал сенсационный снимок: директор токийской Исследовательской лаборатории сверхпроводимости восседал на блюде из сверхпроводящего керамического материала, и — между ним и поверхностью пола был отчетливо виден небольшой зазор. Масса директора вместе с блюдом составляла 120 кг, что не мешало им парить над землей!

Это явление позднее получило название «эффекта Мейснера». Он состоит в том, что, если над магнитом поместить сверхпроводник, он зависнет в воздухе. А в пространстве над ним возникает зона, в которой, в свою очередь, уменьшается вес помещенных туда предметов, в том числе и живых объектов. Таким образом, исследователям уже удалось «подвесить» в воздухе живых лабораторных мышей и лягушек.

Безусловно, назвать это левитацией пока нельзя. Однако это эксперимент может помочь раскрыть тайну левитантов – в том случае, если будет доказано, что зависание в воздухе живых объектов объясняется деятельностью клеточных процессов.

Источник: http://ufolog.ru
Тема "НЕОБХОДИМОСТЬ РАЗВИТИЯ В СЕБЕ КАЧЕСТВ ЭКСПЕРТ-ОПЕРАТОРА СЛОЖНЫХ СИСТЕМ"
зораста
Спасибо.
Ещё в 80-е годы увидел сюжет по телевизору: человек, сидящий в позе лотоса, перелетает Большой американский каньон. Голос диктора: Такое он проделывает дважды в год, на виду у многочисленных зрителей.
Есть много чего на свете, что специально прячут, чтобы не выглядеть на их фоне абсолютными дураками.
Тема "НЕОБХОДИМОСТЬ РАЗВИТИЯ В СЕБЕ КАЧЕСТВ ЭКСПЕРТ-ОПЕРАТОРА СЛОЖНЫХ СИСТЕМ"
Читая мысли мудрецов, писателей и просто людей не мудрствующих лукаво, каждый понимает их по-своему и может высказать своё мнение. Я думаю, если люди приходят на сайт и что-то ищут для себя полезное для удовлетворения своих  потребностей духовных, интеллектуальных, социальных, физических, то они нуждаются в общении.   
человек не может без общения..это его суть..и конечно же он ищет..в реале,виртуале
Спасибо, зораста, за очень интересную книгу и многих она должна заинтересовать. Почитаю обязательно!
Тема "библиотека"
Kingdom Come: Deliverance ⚔️ часть #6 🛡️ КЛАД ПАСХАЛКА! Опоздал на Квест. Неубиваемые Разбойники!
В мире невидимого 2011 ( Часть 6 из 6)


В чем корень проблемы? 
Итак, друзья, мы с вами обсудили много ситуаций и подробно разобрались в том, что считали «проблемой». А теперь займемся реальной проблемой, так, как я ее понимаю. Мы не удовлетворены собой, считаем себя недостаточно хорошими, «следовательно, недостаточно любим себя». С моей точки зрения, именно в этом и заключается реальная проблема. Поэтому предлагаю рассмотреть, на чем она основана и где ее корни.

Как произошло, что из малышей, знающих свое совершенство и совершенство окружающего мира, мы превратились в людей, обремененных тяжким грузом проблем и ощущающих себя недостойными любви и уважения?

В качестве примера возьмем розу. Сначала это был маленький бутон. Потом, превратившись в красивый цветок, она благоухала до тех пор, пока не опал последний лепесток. И все это время она была прекрасной, совершенной и непрерывно изменялась. То же происходит и с нами. Мы всегда совершенны, прекрасны и непрерывно изменяемся. Мы стараемся как можно больше знать, понимать, как можно лучше использовать свои знания. Если будем и в дальнейшем следовать этому правилу, тогда и мысли наши изменятся.

• Приведение мыслей в порядок

Теперь настало время немного подробнее вспомнить прошлое, наши взгляды и убеждения, которые управляли нами тогда.

Некоторые пациенты считают эту часть «очистительного» процесса довольно болезненной, но это не всегда так. Прежде чем начать «очищение», мы должны сделать «ревизию» своих мыслей.

Тщательно убирая комнату, вы всегда внимательно осматриваете ее и все вещи в ней. Некоторые вы любите, вытираете с них пыль или полируете, возвращая им былую красоту. Другие вещи нуждаются в ремонте, и вы возьмете это на заметку. Третьи больше никогда не пригодятся вам; значит, пришло время расстаться с ними. Старые газеты, журналы и бумажную посуду можно спокойно выбросить в мусорную корзину, и не надо расстраиваться из-за этого.

Точно так же и мы приводим в порядок свои мысли, и стоит ли переживать из-за того, что от некоторых надо избавиться. Пусть они оставят нас так же легко, как если бы мы выбросили остатки еды в мусорную корзину. Скажите, будете ли вы рыться во вчерашних остатках еды, готовя пищу на сегодня? Будете ли вы копаться в устаревших убеждениях, создавая основу для своего будущего?

Если какая-нибудь мысль или убеждение не идет вам на пользу, пусть она исчезнет! Ведь нет закона, по которому вы не вправе отказаться от прошлых, устаревших убеждений.

Давайте поговорим о некоторых из них, мешающих нам полноценно жить, о так называемых «ограничивающих убеждениях», и посмотрим, откуда они произошли.

• Убеждение, мешающее полноценной жизни: Я недостаточно хорош.

Причина: Отец, внушивший сыну, что он глуп.

Этот пациент хотел добиться успеха, чтобы отец мог гордиться им. Но, к сожалению, у него дела шли из рук вон плохо, за что его много критиковали. А он очень обижался на это. Отец продолжал финансировать его коммерческую деятельность, однако неудачи преследовали его. Со временем он даже привык к ним и вынуждал отца платить, платить и платить. Конечно, он был самым большим неудачником.

• Убеждение, мешающее полнокровной жизни: Неумение любить себя. Причина: Желание заслужить похвалу отца.

Ее единственное желание было стать похожей на отца. Они ни в чем не могли согласиться друг с другом и все время спорили. Ей хотелось услышать слова одобрения, однако он только критиковал ее. Все тело пациентки изнывало от боли. Точно так же себя чувствовал и отец. Она не понимала, что ее раздражение и гнев порождают боль. То же самое можно сказать и об отце.

Убеждение, мешающее жить: Жизнь была в опасности.

Причина: Запугивания отца.

Пациентка считала жизнь опасной, мрачной и суровой. Она почти никогда не смеялась, так как боялась, что потом обязательно случится что-то «плохое». Ее воспитали, постоянно делая замечания; «Не смейся, а то они схватят тебя».

Убеждение, мешающее жить: Я недостаточно хорош.


Причина: Его бросили, им пренебрегали:

С этим пациентом было трудно беседовать, так как молчание стало его образом жизни. Он только что прекратил употреблять наркотики и алкоголь и был убежден, что он ужасен. Я узнала, что его воспитывала тетя, так как мать умерла, когда он был ребенком. Тетя редко разговаривала с ним, только изредка приказывала, поэтому он вырос в тишине. Она окружала его даже во время еды. Так молча он проводил в своей комнате день за днем. Его любовник также не отличался многословием, и большую часть времени они проводили - молча. Любовник умер, и он снова остался один.

• Упражнение: Негативные высказывания

Для выполнения этого упражнения возьмите большой лист бумаги и составьте список всех замечаний и указаний, услышанных вами в детстве от родителей. Что, по их мнению, у вас было не так. Не торопитесь. Постарайтесь вспомнить как можно больше их негативных высказываний. Для этого упражнения обычно хватает полчаса.

Что ваши родители говорили о деньгах? О вашем теле? О любви и отношениях? Как они оценивали ваши творческие способности? Что прощали в вашем поведении? Какие их замечания ограничивали вашу жизнь, загоняя ее в узкие рамки, мешали вам полнокровно жить?

Если сможете, взгляните объективно на свой список и скажите себе:

«Вот откуда появилось мое предубеждение!»

Теперь, друзья, возьмем другой лист бумаги и рассмотрим проблему более внимательно, немного глубже.

• Какие еще негативные высказывания вы услышали в детстве?

От родственников _____

От учителей _____

От друзей _____

От представителей _____

От служителей церкви _____

Это упражнение выполняйте не спеша, отдавая отчет в своих чувствах, которые наполняют вас именно сейчас.

Все, что написано на этих двух листах бумаги, есть не что иное, как убеждения, от которых вам следует отказаться. Именно из-за них вы чувствуете неудовлетворение самим собой.

Представить себя ребенком. Как вы думаете, что бы сделал трехлетний ребенок, которого посадили в середине комнаты, накричали на него, называя глупым, грязнулей, неумехой и т. д., и которому надавали шлепков? Он бы молча и покорно сел в угол или залился горькими слезами. Да, он бы сделал или то, или другое, но в любом случае мы бы так никогда и не узнали о его способностях.

• Другой эксперимент. Возьмем того же ребенка, приласкаем его и скажем, что мы очень любим его, нам нравится его личико, какой он умный, сообразительный, как все хорошо делает. Это ничего, что он ошибается, несмотря ни на что мы всегда будем с ним, — тогда вы будете приятно удивлены способностями, которые он проявит! В душе каждого из нас существует такой же 3-летний ребенок, а мы все время покрикиваем на него и еще удивляемся, почему наша жизнь не ладится.

Хотели бы вы дружить с человеком, который постоянно критикует и осуждает вас? Возможно, с вами обращались так же несправедливо, как с этим ребенком, что очень печально. Но все это дела давно минувших дней, и если сейчас вы относитесь к себе так же критически, то это еще более вызывает сожаление. Перед вами несколько негативных высказываний, знакомых с детства. Как они соотносятся с вашими убеждениями, что у вас не все ладно? Они совпадают? Скорее всего, да. Мы строим свою жизнь, основываясь на детских впечатлениях и наказах взрослых. В детстве мы все хорошие, послушно исполняем указания взрослых и принимаем все, что они нам говорят, за чистую монету. Было бы проще простого обвинять только родителей и чувствовать себя жертвами всю оставшуюся жизнь. Но согласитесь, это не принесет никакого удовлетворения, а наши проблемы так и останутся нерешенными.

• Осуждение семьи

Осуждение — один из самых верных способов остаться с проблемой наедине. Осуждая других, мы отдаем всю энергию. Понимание происходящего дает возможность подняться выше жизненных обстоятельств и контролировать свое будущее.

Прошлое невозможно изменить, будущее определяется сегодня нашими мыслями и убеждениями. Во имя нашей свободы необходимо понять, что наши родители старались все делать как можно лучше с присущим им опытом жизни. Они, как и мы, ощущали свою беспомощность, поэтому могли научить только тому, чему их самих когда-то научили.

Много ли вы знаете о детстве своих родителей, особенно в возрасте до 10 лет? Если это возможно, расспросите их о детских годах, и вам будет намного легче понять, почему они поступали именно так, а не иначе. Поняв причины их поведения, вы почувствуете жалость и сочувствие к ним.

Если же у вас нет такой возможности, постарайтесь представить родителей детьми.

Это необходимо для вашей свободы. Вы не можете стать свободными, пока не освободите своих родителей и не простите их. Если требуете от них совершенства, то будете требовать его и от себя, а в результате будете несчастными всю жизнь.

Выбор родителей

Я согласна с теорией, что мы сами выбираем родителей. Уроки жизни, которые мы получаем, вполне возможно соответствуют их «слабостям и недостаткам».

Убеждена, что все мы совершаем путешествие в вечности и приходим на эту планету получить уроки, знания, необходимые для нашей духовной эволюции. Мы выбираем пол, цвет кожи и страну, где родиться, подыскиваем себе родителей, которые «отразят» наши убеждения.

Наш визит на эту планету подобен посещению школы. Если мы хотим стать косметологом, мы поступаем в школу косметологии, механиком — в школу механики, юристом — в юридическую школу. Родители, которых мы нашли себе, являются идеальной парой. Они «эксперты» в той области знаний, которую вы решили изучать. Став взрослыми, мы обычно осуждающе указываем пальцем на родителей и говорим: «Это вы во всем виноваты». Но я убеждена, что мы сами выбираем их.

• Слушать других

В детстве наши старшие братья и сестры становятся божествами для нас. Когда они недовольны, то способны отшлепать нас или отругать. Они, вероятно, говорят так:

«Я расскажу, как ты» (внушение вины).

«Ты еще маленький, не можешь это сделать».

«Ты слишком глуп, чтобы играть с нами».

В школе учителя оказывают на нас огромное влияние. В пятом классе одна учительница заявила мне, что из-за своего высокого роста я никогда не смогу стать балериной. Отказавшись от своей мечты, я зря поверила ей и упустила время и возможность сделать танцы своей профессией.

Поняли ли вы, что тесты проводили только с целью оценить ваши знания в заданный период, или, будучи ребенком, вы согласились на эту проверку, чтобы узнать себе цену?

В детстве наши друзья делятся с нами неверной информацией о жизни. Другие дети дразнят нас, оставляя в наших душах непреходящую боль. Когда я училась в школе, меня звали Лунни, и поэтому переделали мое имя в «лунатик» (в переводе с английского — «сумасшедшая, глупая»).

Соседи также влияли на нас постоянными своими замечаниями, а родители все время одергивали: «А что подумают соседи?»

Я предлагаю вспомнить других людей, которых вы уважали и к мнениям которых прислушивались. И конечно, играют большую роль яркие и убедительные рекламные программы и объявления в печати и по телевидению. Все эти многочисленные продукты и товары продавались с большим успехом, так как реклама нам внушала: если не купим их, значит, мы «ничто» или ненормальные люди.

Мы собрались здесь, чтобы переступить границы наших прежних предубеждений. Мы здесь, чтобы познать наше величие и божественность независимо от того, что «они» говорили нам. Вам нужно преодолеть свои негативные убеждения, а мне — свои.

В бесконечном потоке жизни, частицей которого я являюсь, все прекрасно, цельно, совершенно. Прошлое не властно

надо мною, потому что я хочу учиться и изменяться. Я знаю, прошлое — необходимый этап, пройдя который, я оказался сегодня здесь. Я хочу привести в порядок свой Дом Разума. Знаю, не важно, с чего я начну, поэтому начинаю сейчас с самой маленькой комнаты, так я скоро достигну результата. Я с нетерпением берусь за это, потому что уверен: именно этот опыт больше никогда не повторится. Я очень хочу стать свободным. В моем мире все прекрасно.
2012-10-17 22:40:48
Тема "Занятия с Луизей Хей. В чем проблема?"
Nellytim
Ты знаешь, я так благодарна тебе,
За то, что я стала прямее и злее.
Меня закалил ты в неравной борьбе
Я раньше глупее была. Но светлее.

Она вздрогнула, вздохнула, и открыла глаза. Ей было привычно вернуться, но его больше не было рядом. Его тело покинула жизнь. Что это было? Ведь уходила я? Как я здесь?
А солнце, весеннее солнце светило по прежнему. О мир Богов, как будто ничего не случилось. Зеленели деревья, смеялись за окном дети. Все было так же как вчера, и не так.
Она знала давно кто он, и знала, что такое может случиться, но ум, рассудок съезжал на земную реальность..его нет, я хочу сказать ему что знаю, знаю,…но нет…
Ум лихорадочно вспоминал мелкие детали, недавние и давно забытые, подтверждающие ее знания.
Вот…
взгляд отсутствующий,
- ау ты где??
-Теперь я знаю, что ты меня любишь…
При выходе из маршрутки незнакомый мужчина вдруг подал его жестом руку.
Маршрутка опять…незнакомый мужчина вдруг дарит букет роз, говоря, что он вез их другой женщине, но хочет их подарить именно ей.
Песня в кафе,
-« я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…»
Пришел с рынка, весной целый пакет разных фруктов.
-зачем?
-А кто тебя будет баловать, когда меня не будет?
И накануне ухода.
Зарылся лицом в волосы. – И почему я тебя так люблю?
Прощание…
Земное горе затмило знание. Но однажды…вечером вдруг ощутила огромную любовь, ту -неземную. Здесь такое никогда не чувствуется. Она обволакивала ее как кокон, защищая и успокаивая… да это он.
Нет, она не могла оставаться здесь в городе, здесь все напоминает. Уехала.. потом поняла, это он спрятал ее так далеко от самой себя.
Смирилась, что ж надо жить, жить теперь его жизнью, надо идти к новому миру…там он.
Теперь начались опять сны как в юности..наяву и ночами. Летела прозрачным комочком по туннелю за ним.
- Как тебе я могу помочь здесь на земле?
- Узнаешь, мы встретимся,..
-здесь на земле?
-Да.
- А как узнаю?
- Посмотри в интернете.

Этот мир, мир безграничных возможностей, дуальный был сейчас ее миром. Да она многое могла и умела, и сейчас она должна применить это. Осталось так мало времени.
Много эонов вместе. В разных обличиях, с разными именами и судьбами, все вспомнилось сразу. Поняла что это продолжение, а точнее конец этого круга, когда надо заканчивать вместе, то, что не получилось в предыдущей его инкарнации, но она здесь, и нужно идти.

Эларда
2012-08-30 22:00:43
Тема "наши рассказы"
Эларда
Аlеkсанdр Jj 647
0'k_
Очень интересно!..
4  27 июня, в 16:37 ответить

Евгений Коваленков 30
Переводчик похоже тоже инопланетянин!
9  27 июня, в 17:57 ответить

Nelly Timoshinova 16885
Евгений, Юра извинился за машинный перевод Гугла. Если Вам не понятен перевод, то Гугл предлагает платный $51.31
2  27 июня, в 18:19 ответить

Владимир 14
Интересная статья. Наверное, все-таки,, мы не одни во вселенной...)) Когда переведу сам - тогда станет яснее намного, о чем речь.
2  27 июня, в 20:15 ответить

Адам Меровей 99
Точно-не одни!) И уже давно!!)) http://www.proza.ru/2014/03/22/1781
1  28 июня, в 00:33 ответить

Свободное Облако 22
Интересно.
1  27 июня, в 20:35 ответить

Анна 18
Это не корабль ))))))))) - я уверена - )))))) подождем других публикаций - пусть капают - хочу просто подтвердить свою гипотезу - очень интересно - все тайное, все равно станет явным )))) - спасибо, что выставили этот материал - давно ждала.)))))))))
0  27 июня, в 22:13 ответить

Yuri Shilo 87
Прстите пожалуйста, я никого не хочу оскорблять. Однако вот человек Юрий, поставивший эту статью, написал в "своих интересах" вот такой список: чтение, работы на даче, музыка, астрология, благородство, литература и т.д.

Понятно, что перевод машинный. Но ведь не машина ставила эту статью, а человек, стремящийся к благородству. Скажите пожалуйста, вам будет легче, если в автобусе кто-то начнёт выпускать кишечный газ и при этом интенсивно извиняться?

Неужели нельзя было как-то сгладить тупые углы машинного перевода своей благородной коррекцией? Или в блог можно всё сваливать как есть? Кому надо пусть сами правят или переводят?
2  27 июня, в 22:20 ответить

Nelly Timoshinova 16885
Уважаемый Yuri Shilo! Юра выложил оригинал статьи на немецком языке и кто знает немецкий язык, тому не нужен перевод. Перевод текста на Гугле всегда такого качества. Поэтому не стоит осуждать человека, помогающего людям понять хотя бы общий смысл темы. Я уже отвечала выше о стоимости качественного перевода.
2  27 июня, в 23:27 ответить

Юрий Ильинов 10168
Спасибо тёзка. Согласен, неблагородно. Исправил. Извините за беспокойство.
1  28 июня, в 07:52 ответить

Yuri Shilo 87
Тёзка, спасибо за понимание! Пятнадцать минут внимания и все сразу легче.
Должен Вам сообщить, если Вам интересно, что есть ещё один феномен под названием: "Чёрный Принц спутник", или "Black Knight Satellite". На эту тему много статей как на русском, так и на английском. Сам я занят монтажом своих роликов, которые я готовлю для YiuTube, поэтому не обладаю достаточно временем, чтобы сделать подборку материала. Так же есть ещё один феномен в Якутии в Долине Смерти.
Лично для меня не секрет, что на Земле, то есть в атмосфере, под землёй, под водой, под болотами и в олеиновом слое живут и активно действуют различные виды как пришельцев, так и колонии древних земных рас. Когда некоторые расы приходили в упадок, как сегодня славяне, они оставляли после себя каменные копии своих технологических аппаратов.
Дело в том, что за свободными энергетическими ресурсами зорко следят галактические полицейские. Они не допускают, чтобы варварские расы, какими мы сегодня являемся, получали свободный доступ к энергии с тем, чтобы бросать друг в друга страшными бомбами, описанными в Рамаяне. Поэтому сами технологические достижения после увядания рас подлежат полному уничтожению за исключением каменных копий или копий из другого материала.
Если не лень, опишите коротко какие методы Вы применяете для биокоррекции.
Спасибо за статью, с уважением Юрий.
0  30 июня, в 02:43 ответить

Юрий Ильинов 10168
"для биокоррекции." — Универсальная энергия человека и вселенной от мэтра Данга — Метод лечения "подделов" от моей крёстной по холотропной — методики "Универсологии" от Полякова и многое другое.
Насчёт сказанного Вами у меня своё мнение. Считаю, что все эти таинственные силы достаточно хорошо описаны, как Шамбала. Удачи Вам!
И по теме. Этот корабль лежит недалеко от древней Биармии. Не скандинавы, а именно биармийцы помогли в своё время русам.
0  30 июня, в 08:12 ответить

kulikov pba 71
см. фильмы Алексея Кунгурова серия называется "Искажение истории как метод управления сознанием".. серия удар . и. . ложь во имя науки. . что произошло 200 лет назад.
0  28 июня, в 10:02
doc79
отвечаю - веду семинары с периодичностью раз-два в месяц в разных местах... расписание только у меня... пишите на  эл.адрес

4

«Учение – это истинное понимание внутреннего состояния всего, что переживает человек»

В 2003 году Любовь Ивашина написала "Свободное мнение по вечным отношениям «Учитель-Ученик», которое очень созвучно моим, сегодняшним пониманиям об этих взаимоотношениях:

"Потребность в обучении возникает тогда, когда max внешнего проявления связей с социумом заполняется, оставляя незаполненным глубинную сущностную основу человека. Развлечение, одежда, вещи, зрелища – рано или поздно заполняют сферу реализации человека, не принося внутреннего удовлетворения. Тоскующий поиск заполнения себя тем, что приносит удовлетворение, удовольствие, интерес рано или поздно приводит человека к учителю.
Внутренние переполнение знаниями, полученными умениями, навыками, приводит к потребности освобождения, сброса накопленного баланса на благодатную почву. Этой почвой и становится ученик. Обучая другого, учитель укрепляет и свою «внешнюю» позицию и освобождает себя для новых знаний.
В первом случае подобных взаимоотношений уменьшается агрессивный фактор ученика (защита – это агрессия), разрушается степень защищенности от мира, а во II случае – тонкая граница (сверхпроводимости) проникаемости любви и приятия мира не уплотняясь, внешне дает возможность реализации тонкого «духовного» плана на материальный план.
Идея не висит в воздухе, а находит возможность реализации в мире предметных отношений. Взаимосвязь положительных взаимообусловленных отношений учитель- ученик реально отражена процессом эволюции любых биологических систем.
Если индивид созрел до получения знаний – ему нужен учитель, если человек созрел и переполнился знаниями – ему нужен ученик, посредник между миром, условно называемым духовным и материальным. В этих отношениях не столько важны начальные отношения учитель-ученик, т.к. они обусловлены критическим состоянием обоих систем (большой «+» и большой «–»), сколько промежуточные срединные отношения, когда потенциалы выравниваются. Но выравниваются не они на самом деле. Здесь существует опасность, ловуш-
ка, в которую рано или поздно попадают все ученики. Усреднение потенциала не обозначает его равенства.
«Что вверху, то и внизу». Истина философских изысканий имеет место лишь тогда, когда «низ» имеет умение перейти «вверх». В отличие от ученика учитель имеет возможность и умение проецировать свои знания. Ученик имеет только лишь возможность реализоваться только при участии учителя. В процессе обучения учитель не только освобождается от накопленных знаний, свою мерность от • до 1, становясь реально значимой величиной только при наличии ученика.
Что происходит с учеником? В чем опасность ситуации?
Не имеющий заданной мерности ученик, чувствуя баланс накопленных знаний, прерывает процесс обучения, считая его законченным, и рвется «в бой», пытаясь реализовать полученные знания в мире. Но у него есть (реально) только умение реализации мат-и в мат-ю. «Идея» сама по себе, «Энергия» сама по себе. Ему ничего не остается делать, как скатываться в ту же природную нишу, из которой он пришел. Он реализует только те умения, которые у него до этого имелись. Остальной баланс знаний так и остается за 7-ю печатями, т.к. умений как ими пользоваться нет.
Качественная переплавка (вспомните как очищают золото), полная трансформация позволит изменить мерность ученика от « » к «•». Так ученик становится учителем, а учитель, пройдя точку катастрофы через свою смерть в предыдущем качестве, разворачивает свою точку в другую мерность и становится учеником системы более высокого порядка, переходя из отношений горизонтали учитель-ученик к вертикальным отношениям с миром, точка выворачивается и превращается в свет. С этого момента он не нуждается в учениках.

А вот это уже из нашей множественной системной литературы:

Ученик-Учитель: абсолютно универсальная модель отношений, или
«Философия творчества сотворения бесконечно обучающихся миров».

Такая модель существует в пространстве как камертон и находится в состоянии непредвзятого формирования событийных факторов, организующих окружающую действительность в различные вспомогательные формулы, соединяющие конгломерат мыслей в органичную зону единственности противоречий, ограниченную только лишь объемом заложенного среднеарифметического потенциала знаний в совмещенную систему идейного конструирования «Учитель-Ученик».
Моноорганизм этой системы с одной стороны является неделимым, с другой стороны находится в постоянной отдельности в связи с категорийной неравнозначностью качественности восприятия знаний.
Слитность же обоснована тем, что универсальный Ученик способен воспринять ровно столько, сколько может дать Учитель – это на первом этапе обучения.
На втором этапе обучения он должен повысить степень глубины восприятия настолько, чтобы оказаться на порядок выше того возможного объема информации, который способен ему странслировать Учитель. Эта ситуация локализует незадействованные ресурсы знаний Учителя в новую систему преемственности для ученика и вынуждает лидера выходить в новые слои информационного обмена, каждый раз в новые градации.
Градации информационного обмена:
1. Межличностный – комплексный обмен примитивными знаниями о бытовой и социальной обустроенности индивидов.
2. Средовый групповой – изучение законов постоянства тех или иных жизненных критериев на пересечении с сущностными морально-этическими законами Вселенной.
3. Опосредованный общечеловеческий – принципиальное изучение норм мирового общежития, но без учета переменных факторов, иррациональных, авангардных и исключений.
4. Планетарный – система знаний о принципах сочетаемости сожительствующих цивилизаций и параллельных миров в масштабе планеты.
5. Галактический – высокая степень свободы в получении знаний будущего и отстройка системы интегрального поиска в прошлом информации, необходимой для развития.
6. Межгалактический – монографическое сканирование файлов под грифом «SS» в режиме свободного доступа к творческой кузнице миров, обмен на уровне знаний об иррациональной закономерности событий и предполагаемой законодательности исключений, случайностей.
7. Вселенский – обмен базовыми знаниями о тождественности масштабных процессов процессам, происходящим в микромирах. Изучение систем критериального единства всех цивилизаций по параметрам гармонии, хаоса, небытия.
8. Неозвездный – здесь фактор гравитационного постоянства не имеет влиятельности, и потому появляется синтезный режим информационного обмена не только с реалиями знаний, но и с возможными, вероятностными, невероятными, очевидно фантастическими и фантасмагориями реальности.
Третий этап обучения характеризуется максимально выделенным потенциалом знаний Учителя, когда Ученик оказывается полностью несостоятельным какпреемственная система и возникает ощущение бессмысленности дальнейшего следования за Учителем.
Если закономерность связи Учителя с Учеником увенчана совестью, то дальше, естественно, следует процесс выхолащивания всех накопленных знаний из Ученика, и затем матрица сознания «начиняется» потенциальным пониманием закономерности сенсорики существования духотонных миров и восприятие переворачивается с ног на голову, так как эта модель знаний на данном этапе не имеет сущностной адаптивности к вещественному миру. Характерно состояние социальной дезориентации и неприспособленности новых идей к среде применимости.
Значит, нужно синтезировать взгляд на внешний мир изнутри с проекциями взглядов внешнего мира на тебя, посредством высвобождения из оков желания жить, стать свободным от своих желаний, не убив в себе возможность и способность же-
лать, получить новую форму отношений с миром, опираясь на систему свободы выбора пути, достигнув безстереотипности движений души, разума и тела.
На четвертом этапе идея применимости знаний и технологий очевидна и решабельна практически для любой ситуации и чужеродной идеологической программы.
Тогда появляется опасность попадания в ловушку абсолютной ясности, что зачастую избирает дальнейший путь как систему следования себе самому, игнорируя лидерские формации. Тупиковый путь за начало предстартовой потенциальной базы Ученика, потому что здесь возникает иллюзия, что ты движешься, а весь мир стоит на месте, на самом деле наоборот, ты приостановился подумать и осознать, и забыл, что стоишь, а мир живет в постоянно усиливающейся динамике.
Минуя ловушку, можно перейти на пятый этап. Здесь осознаешь свое родство с кастой Учителей и понимаешь всю несообразность статического обучения, когда в одиночку приходится «выцарапывать» ценные кристаллы из «неподнятой целины», и Ученик автоматически, а не по принуждению или по собственному желанию, встраивается в иерархическую пирамиду «Учеников-Учителей» и входит в мир интегрального информационного поиска в системе коллективной переработки ментальной и сенсорной информации. Это очевидно повышает статус Ученика и Учителя одновременно и переформировывает всю иерархическую пирамиду, ост-
раивая ее структуру под новый потенциал знаний, в результате функциональности такой системы пирамидальная матрица «Учеников-Учителей» полностью изменяет градиенты формулы ее организации и прибавляет еще тридцать три цвета (оттенка) в спектр светимости менталитета цивилизации. После этого появляется выход на систему мерностных неологизмов, и Ученик становится Учителем, проявляя в реальности вероятностей фактуру процессов класса «ноу-хау» не только понятийного, но и как имеющие место в действительном вещественном мире, так как процесс понимания носит уже не авешированный, а аватарный характер, и любая причинно-следственная осознанная ситуативность закладывается в реальную событийность по принципу естественного отбора лидерских доминант прогностического мыслеформирующего слоя.
Абсолютно-универсальную модель отношений «Ученик-Учитель» емко определяют на первых четырех этапах три принципа:
1. Безграничное доверие Ученика к Учителю, относительно безстереотипная надежда Учителя на возможности Ученика и на его желание действовать.
2. Восприятие Учеником Учителя вне любых иерархий и статусов, как данности. Восприятие Учителем Ученика в беспричинном спектре эмоций любви, разумно «окрашенной» верой в явственность его обучающих тенденций для фоллоу.
3. Константа соизмерения права на индивидуальную жизнь Учителя и индивидуальную жизнь Ученика, исходная из мер совести, чести, доблести.
Пятый этап определяют семь принципов:
1. Абсолютное доверие Учителя к Ученику и Ученика к Учителю.
2. Взаимовосприятие Ученика и Учителя, находящееся во внестатусовой и внеиерархической зоне сообщения.
3. Осознанная трехипостасная сродственность всех функциональных систем в режиме откровения как благодатного (благодарного) провидения.
4. Право на индивидуальность исчерпывается приобщенностью к высшей элите знаний Мироздания, начинаясь с совести и на ней же оканчиваясь. То есть, дороги назад уже нет, и понятия отдельности не существует. Организуется вечностный симбиоз вне времени и пространства на китах веры, надежды, любви.
5. Серьезность следования по пути знаний сменяется органичным игровым режимом творческого сообщения – созидательности.
6. Монадная модель обучения должна быть развернута в четырех направлениях: Учитель может учиться у Ученика как абсолютный фоллоу, Ученик может становиться абсолютным лидером в этих отношениях и временно заменять Учителя, обучая его посредством состыкования своего настоящего ментального центра с ментальным центром будущего, Учитель одновременно учит и учится у себя самого, Ученик учит Учителя памяти и способности к восприятию информации и параллельно учится у него тому же, но в зеркально развернутом ракурсе.
7. Иррациональная единородность мыслей и желаний Учителя и Ученика, единство и гармония противоречий в творческом файле созерцательного мироздания.
Что же дальше?
Дальше – мистическо-абсурдный театр совместного сотворения, где каждый и режиссер, и актер одновременно. Эта зона описабельности не подлежит, так как не может быть вписана в радиус земной терминологии.


Учитель и Ученик: иллюзии восприятия.
Модель отношений Учитель-Ученик является основополагающей в мире, так как наличие доминант обязывает элементы к соответствующему сообщению между собой, где лидирующим становится тот, кто превосходит остальных в смысле набранного потенциала качеств.
По тому, как элемент класса «учитель» качественно превосходит элемент класса «ученик» в уже набранном потенциале, а элемент класса «ученик» превосходит элемент класса «учитель» по потенциалу так называемых «пустотных знаний» или наличию свободных файлов сознания, где можно беспрепятственно проявить любую часть информационного массива вселенной в любом ракурсе, можно
определить, что эта связь взаиморазвивающаяся посредством взаимного действия.
Взаимное действие – это действие, направленное в сторону друг друга, синхронно выраженное и возбуждающее ответную реакцию. Иллюзии восприятия в таких отношениях взаимного действия неизбежны, а значит закономерны. Они заключаются в том, что и тот, и другой абсолютизируют зону предполагаемого и совершаемого воздействия. Ученик верит в непогрешимость, безошибочность принимаемых решений и предпринимаемых действий Учителя, а Учитель рассматривает Ученика как последовательно реализующий его замысел, воплощающего в своем движении идеологию его системы обучения.То есть, они наделяют друг друга не присущими им качествами и какое-то время взаимодействуют, опираясь на иллюзии представлений, не соответствующие действительности. Само собой, момент кризиса во взаимопонимании неизбежен и в этой точке оба сдают решающий их дальнейшее, как совместное или несовместимое, экзамен на степень взаимного доверия. Как положительный результат можно расценить то, что Ученик осознает возможность Учителя ошибаться, его правона это, а Учитель понимает и принимает Ученика в качестве объекта, способного к
оптимальной решабельности с неким фактором противоречия по отношению к его, Учителя, идеологии.
Следовательно, на этом примере возможно рассмотреть потенциальную ошибку Учителя, взаимосвязь этих ошибок и неразрывность этих функций.
Да, Учитель может ошибаться, имеет на это полное право и, более того, должен делать ошибку, чтобы сохранить цельность Ученика как суперобучающегося объекта в его системе обучения, так как обучаясь во взаимодействии с Учеником, Учитель автоматически «стягивает» на себя потенциал ошибки Ученика, совершая эту ошибку как бы за него, но в иной результативной проявленности. Очевидно, что Учитель в смысле знаний, способностей и умений превосходит Ученика и потому используемый им потенциал ошибки Ученика превращается в жизнеутверждающий Ученика преобразовательный процесс и не несет разрушительного содержания. То есть ошибку, которую должен совершить сам Ученик, совершает за него Учитель по отношению к нему же в несколько другой интерпретации. Так учитель перенаправляет энергию взаимодействия в нужное ему русло.
Ученик в свою очередь использует потенциал ошибки Учителя. Чтобы понять этот процесс, нужно знать стратегию совершения ошибки, ее основные положения.
Ошибка может быть сознательной и несознательной, но она всегда неслучайна, то есть она всегда вписана в план-проект какой-либо созидающей иерархии. Стратегия совершения ошибки в том, что она проявляет незадействованные резервы движения в форме обостренного противоречия привычно существующих законов движения и нестандартных проявленных непостоянно, но существенных, законоположений. Ошибка скрещивает пространство возможного с пространством невозможного, происходит аннигиляция, выделяется максимальный объем энерго-информационной массы и стандарт законоположения реальности чего-либо или
кого-либо интенсивно обогащается новыми принципами построения отношений, а значит, увеличивается количество и качество синтезных производных.
Учитель по отношению к Ученику – творение завершенное и потому любое его действие, мысль тоже являются завершенными как уже сложившаяся результативность. Ученик по отношению к Учителю – творение незавершенное и не имеет идеологической подчиненности в системе неких результатов. Исходя из этого, он может осознавать реальность завершенности Учителя как незавершенную и, если не накладывать на систему индивидуального восприятия стереотипов субъективно-личностного отношения, возможно проявление новых горизонтов развития Учителя, посредством действия неслучайной ошибки Ученика в восприятии реальности лидера.
Что меняется в отношениях Учитель-Ученик, когда иллюзии восприятия рассеиваются?
Ошибка становится неслучайно сознательной и приобретает характеристики жизнеутверждающей и жизнеформирующей по отношению к обоим. Ошибка превращается в явление автономное, фактически не привязанное к Учителю или к Ученику, она начинает определять или формировать сама себя. Это аватарированная ошибка или ошибка, включающая в себя ряд противоречивых закономерностей, отнесенных к единой данности, то есть организованных так, что любая из них эквивалентна действительности ровно настолько, насколько она действительно ей эквивалентна – ни больше, ни меньше. Любая ошибка, сознательная
или несознательная, имеет возможность прогрессировать до уровня аватарированной ошибки.
Аватарированная ошибка – это ошибка, одновременно являющаяся следствием и причиной самой себя, в ней знание исходит из незнания, а незнание исходит из знания.
Существует еще и фатальная ошибка – это ошибка, сознательная или несознательная, регрессировавшая до минимума противоречий, не отражающего перспективы происходящего; такая ошибка в наличии отношений Учитель-Ученика является показателем нецелесообразности дальнейшего взаимодействия и означает, что решающий экзамен на определение степени взаимного доверия не сдан.


Учитель и Ученик: ложная перспектива отношений.
Учитель и ученик не являются дуальной системой, они отдельны с самого начала, а потому неразрывно связаны ложной перспективой отношений. Такая перспектива необходима для поддержания игровой ситуации дуального взаимодействия. Если бы дуальная связь существовала в действительности, то учитель не мог бы обучать, ученик – обучаться, а значит возникла бы ситуация тотального вырождения спонтанно организующихся систем обучения. Спонтанно организующаяся система обучения – единственная из всех возможных и вероятных, которая способна реально обучить критическую массу учеников, не ломая накопленный потенциал ошибок и достижений, а используя его как опорную базу для дальнейшего становления. Однако, иллюзия – считать, что спонтанно организующаяся система обучения не растворяет предыдущую личность в сверхнапряженном информационном поле. Если линейные системы обучения, подготавливаемые основательно и продуманные от начала и до конца, грубо насаждают различные эталоны общепринятых показателей и норм, бесцеремонно взламывая код личности, то спонтанно организующаяся система обучения делает то же самое, но иным образом. Она исходит не из собственного ресурса силы, а из потенциального ресурса на уничтожение, находящегося внутри самой личности. Здесь мы приходим к выводу, что любая достоверная информация, тем более, если возможно применить ее практически, оказывает разлагающее действие на личность. Именно по этим причинам учитель и
ученик не могут быть и не являются дуальной системой. Учитель намеренно создает ложную перспективу отношений, чем увлекает ученика в невероятную и непредсказуемую игру слов, действий, мыслей, чувств. И ученик начинает забывать себя, то есть стирает часть программы, контролирующей его внешние и внутренние психофизические реакции. Также изменяется биохимическая матрица ученика в связи с изменением внешних факторов влиятельности, созданием которых и занимается учитель. Отличительная черта учителя в том, что он не пытается проникнуть внутрь ученика и совершить там какое-либо изменение. Напротив, он всячески усиливает защитную диафрагму ученика за счет активизации внешних катастрофных факторов. Постепенно ученик облекается в столь жесткую защитную оболочку, что возникает ситуация нехватки кислорода. Он начинает задыхаться в собственно созданном закукленном мирке. Здесь ученик находится на грани гибели.
Учитель не всегда в состоянии зафиксировать этот момент, хотя предполагает такую ситуацию и готов поддержать ученика, но только после того, как тот минует стадию так называемого «летального стресса», разрушающего незрелые связи и усиливающего сознательную зону отношений. Не являясь дуальной системой и поддерживая ложную перспективу отношений, учитель и ученик могут произвольно контактировать на уровне совместного получения знаний. Однако, когда период получения знаний заканчивается, интерес учителя к ученику становится инерционным, то есть теряет жизненную активность, а интерес ученика к учителю становится потребительским, то есть разрушает учителя как жизнь дающего, жизнь рождающего и жизнь формирующего.
Предположим, что данная ситуация становится мутагенным фактором, фактором, необходимым для развития любой системы отношений, в том числе и системы отношений учителя и ученика. В принципе, такой мутагенный фактор должен активизировать информационный резерв ученика. Но, так как уже известно о принципе несвоевременности (см. Парадоксы), необходимом в мире, то неизменно у учителя возникает импульс искусственно вытолкнуть ученика на новый уровень, вторгаясь внутрь него со своим, значительно превосходящим, потенциалом умений и знаний. Таким образом учитель и ученик выходят на тропу уже не закономерных, а законопослушных отношений, в которых невозможно рождение свободного интереса к знаниям и естественно возникающего желания перевести знания в умение, то есть учитель и ученик упускают фактор мудрости, неизменно обязательный в их отношениях, потому как именно он помогает избежать перерождения или трансмутации живой связи в привычку.
Привычка есть домоклов меч для творчества, она сверхпроникаема и всегда приходит незаметно. Мир становится привычным – это самая страшная из катастроф, она – основа всех других катастроф, которые когда-либо возникали и будут возникать в мире.

2012-05-11 15:41:21
Тема "УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК..."
феникс2009
Регистрируясь почти год назад на вашем сайте, я думала что встречу здесь единомышленников, с которыми будет интересно общаться, от которых узнаю что-то новое, возможно что-то сумеем создать общее: не получилось...

Скучно с вами, ребята, все трактуете то, о чем кто-то когда-то давно сказал... или политиканствуете непонятно о чем... везде одно бла-бла...  Своего размышления о жизни, о ее проблемах и выходах из них, практически не нашла ни у кого... Честно скажу, скучно с вами...

С Новым Годом! Люди! Желаю всем:

" Идти в безумство нового, идейность безграничного.
Лететь, бежать в прекрасное, не думая о невозможности.
Успеть познать все главное в сиюминутной сложности. 
Отдать себя как ценный дар иллюзиям реальности.
Бесконечность свершений в преодолении пути – любовь, озаряющая будущее. 
Заново создай причину и меру.
Познай любовь и отчаяние.

Стань мудрым и чистым.

Обрети веру и крылья.

Воспарив над блаженством иллюзий,  узри мудрым оком величину неточности мира.
Уходя, оставь надежду, и не думая о причинах, упади в бездну перерождения.

Очисти душу благостным огнем,  и освободи разум от желания обладать этим миром.

Надень прозрачные одежды и выйди по ту сторону света  с сердцем, способным зажечь звезду…"

(Игры Богов. Наталья Зверева).

Всем всего доброго...
Тема "УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК..."
Спасибо за оценку.
Этот сайт меня самого не радует. Начинали его вместе с Нелли. Она много чего сюда понаставила - это было её личное решение. Таким образом она хотела поднять рейтинг сайта. В настоящее время её нет на сайте.
Я ещё ничего хорошего для этого сайта не придумал. Помогите, если можете.
Тема "УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК..."
http://www.stunningmesh.com/wp-content/uploads/2011/05/stunningmesh-lov-wallpapers-large78.jpg
Тема "Галилео Галилей(1564 г. – 1642 г.)"
Тогда "сокровище" попробуйте разложить на отдельные алмазы.  Мама воспитывает своего ребенка. И он ее слушает. Давид был не для русских, поэтому написанное вами не понять.
Вы пишите про частный случай. Частным случаем является выздоровление от любви  Левкина (из "НА-НА") от рака. Ведь при любви возникает увеличение души, что называется ЖИЗНЬЮ или   ВРЕМЯ, а ВРЕМЯ   ЛЕЧИТ.  Но у современных людей сейчас нет  такого количества души, часть  от которого можно было бы отдать другому. У них у самих мало.  Такое действие как "Любовь" пропадает. И само действие "Любовь" поменяло смысл на "Секс". Даже "сексуальную" революцию сделали. Глупее даже в детском саду не бывает.
"Возлюби ближнего своего" -- беру оригинал. Применил, когда не производстве на меня наехали, что повлияло на зарплату. В соответствии со словами Христа возлюбил нахала. Конечно, он об этом не догадывался. Ситуация разрядилась в течении 3-х дней.
Считаю, что мой опыт может применить каждый и в любом конфликтном случае.
Кстати, также думает Синельников.
"Г.В.Носовский, А.Т.Фоменко
КРЕЩЕНИЕ РУСИ

Язычество и христианство. Крещение Империи. Константин Великий - Дмитрий Донской.
Куликовская битва в Библии. Сергий Радонежский - изобретатель огнестрельного оружия.
Датировка ковра из Байе.
Глава 4.
КУЛИКОВСКАЯ БИТВА 1380 ГОДА НА СТРАНИЦАХ БИБЛИИ. ЦАРИ САМУИЛ, САУЛ И ДАВИД (ОПИСАННЫЕ В КНИГЕ 1 ЦАРСТВ) - ЭТО РУССКО-ОРДЫНСКИЕ ЦАРИ-ХАНЫ: МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ Т ВЕРСКОЙ, МАМАЙ И ДМИТРИЙ ДОНСКОЙ.

4. ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА БИОГРАФИИ БИБЛЕЙСКОГО ЦАРЯ ДАВИДА (ТО ЕСТЬ В КНИГЕ 1 ЦАРСТВ) ОПИСЫВАЕТ РУССКО-ОРДЫНСКОГО ЦАРЯ-ХАНА ДМИТРИЯ ДОНСКОГО XIV ВЕКА.
4.1. КУЛИКОВСКАЯ БИТВА 1380 ГОДА ЕЩЕ РАЗ ОТРАЗИЛАСЬ В БИБЛИИ КАК ИЗВЕСТНАЯ БИТВА ДАВИДА С ГОЛИАФОМ.
Имя царя ДАВИДА или ДАВИТА = ДВТ (без огласовок) = DWT (при одном из способов записи латинскими буквами), по-видимому, является вариантом произношения имени ДИМИТРИЙ. Дело в том, что в эпоху еще не устоявшихся правил написания букв, их положение на строке не было четко определено. Поэтому, например, буквы W и M могли путаться. Ведь W - это просто перевернутое M. Так что имя Димитрий = ДМТ+Ярый или ДМТ+Арий = DMTR могло превращаться в DWT+R, то есть Давид Ярый или Давид Арий, как и наоборот.
Библия неоднократно подчеркивает интересную деталь внешнего облика Давида. Сказано, например, следующее: "Он был БЕЛОКУР, с красивыми глазами и приятным лицем" (1 Царств 16:12). Иосиф Флавий говорит практически то же самое: "Когда же явился Давид... красивый юноша с РУСЫМИ волосами, загорелым лицом и живыми глазами" [878], т.1, с.289. Белокурые или русые волосы считались одним из признаков славянского типа, что может неплохо соответствовать отождествлению молодого Давида с Дмитрием Ивановичем. Впрочем, нам не удалось обнаружить точных свидетельств о внешнем облике Дмитрия Донского. Так что какого цвета были у него волосы - нам неизвестно."
http://www.chronologia.org/krrus/04_04.html
"Таким образом, статистические методы и результаты новой хронологии совершенно определенно указывают, что библейские события эпохи Самуила, Саула и Давида следует искать где-то в XIV веке. Причем географически
- в метрополии Великой = "Монгольской" Империи, то есть в Руси-Орде.
Подчеркнем, что без опоры на математико-статистические методы, без достаточно серьезного научного обоснования, мы не смогли бы сделать столь важные выводы.
Итак, время правления Самуила, Саула и Давида приблизительно нами вычислено. Этим можно было бы и ограничиться. Однако теперь становится особенно интересным еще раз внимательно вчитаться в Библию и углубить наши выводы. То есть убедиться - обнаружатся ли БИОГРАФИЧЕСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ между библейскими описаниями и деяниями русско-ордынских царей-ханов XIV-XVI веков.
Иными словами, поскольку статистический метод династических параллелизмов уже указал примерную эпоху и географическую локализацию правлений Самуила, Саула и Давида, то естественно сделать следующий шаг и попытаться уточнить - о чем же конкретно рассказывает библейская книга 1 Царств. Задумаемся - какое самое яркое событие всплывает в памяти, когда заговаривают об эпохе Самуила, Саула и Давида. Сразу вспоминается известное сражение Давида с великаном Голиафом, закончившееся победой Давида. Именно это библейское событие ярко отразилось в средневековом искусстве XV-XIX веков, послужило основой для множества картин, скульптур, музыкальных и литературных произведений. Некоторые из известных старинных произведений искусства на эту тему мы приводим на рис.4.3 и рис.4.4.
А какое самое яркое событие приходит на ум, когда заговаривают об эпохе XIV века в русской истории? Конечно, знаменитая Куликовская битва 1380 года, в которой Дмитрий Донской победил хана Мамая. Опираясь на уже обнаруженное статистическое совмещение династий, можно высказать мысль, что именно Куликовское сражение и отразилось на страницах Библии как битва Давида с Голиафом. А потому возникает идея, что, может быть, отнюдь не случайно известный историк А.Нечволодов, рассказывая о Куликовской битве в своем труде "Сказания о Русской Земле", сравнил ее со сражением Давида с библейским Голиафом. Вот что он говорит: "С копьем в руке и со схимой и крестом на голове Пересвет (известный герой, инок, витязь из войска Дмитрия Донского - Авт.) выехал из рядов и понесся на ТАТАРСКОГО ГОЛИАФА" [578], кн.1-2, с.805."
http://www.chronologia.org/krrus/04.html
Ангелы-хранители – особая категория ангельской группы. Они имеют дополнительные мерности сознания, которые способны обрабатывать информацию сенсорного класса, близкую по структуре к чувствам, эмоциям.То есть, ангелы-хранители – квазиэмоциональные существа, им доступен чувственный мир, но руководствоваться чувствами, как человек, они не могут.
.
Ангелы-хранители держат на своих крыльях человеческую душу, обеспечивая таким образом ее полетность за предельность видимого, явного мира.
.
Миссия ангела-хранителя по отношению к человеку выражается как функция куратора процесса жизни души в теле. Люди привыкли считать, что ангел-хранитель тщательно оберегает человека телесного, избавляя его от катастроф. Это ошибочное
мнение, зачастую ангел-хранитель сам устраивает человеку событийные кризисы во имя спасения или оздоровления его духа. Деятельность ангела-хранителя направлена именно на оздоровление и становление души человеческой, а тело человеческое
он оберегает в тех случаях, когда поломка тела может вывести из строя душу.
.
Также есть категория демонов, стерегущих физическое существование человека, энергией которого они питаются или той энергией, которую получают с его помощью от других людей.
.
Людям свойственно путать ангелов-хранителей и демонов-хранителей, и представления о первых в большинстве похоже на характеристики вторых.
.
Архангелы – ангельская группа, сочетающая в себе качества ангелов и ангелов-хранителей. Они поддерживают группы людей, создавая поле высокой проводимости между ними и некую общую частоту их душ, благодаря которой эти люди объединяются в биосистему с узнаваемым светом души.
.
Человек наделяется покровительством ангела-хранителя в соответствии с жизненными задачами его инкарнации. Архангелы покровительствуют группам людей, занимающихся решением разных частей одной задачи или людей с похожими задачами. Здесь такое покровительство способно обернуться тормозящим фактором для человека с прогрессивным движением, если большая часть его группы "отстает" или отказывается полноценно участвовать в процессе. Зато в случае слаженности возникает эффект многократного усиления любого полученного результата.
.
Ангелы-хранители обычно помогают при решении задач редкой специфики, где требуется высокоточное исполнение или творческое непредсказуемое движение. При том, что здесь возможно оптимально распределить ресурсы энергии, отсутствует сеть гарантированной поддержки результата, и потому требуются огромные затраты, чтобы защитить его и сохранить.
.
Иногда встречаются люди с несколькими ангелами-хранителями – это результат парадоксального совмещения епархий архангелов и ангелов-хранителей. Человек приобретает через них триипостасную устойчивость в трех мирах – видимом, потустороннем и в мире богов.
Если мужчина и женщина одной архангельской группы встречаются, что происходит редко, то между ними проявляется чувство любви, поскольку еще до встречи они представляли собой в лице архангела единое целое. Отсутствие оберегающих инстанций означает либо роковую случайность, либо тяжелое клеймо греха в родовом потоке человека.
Здесь активно подключаются демонические структуры или человек вынужденно набирает потенциал на создание автономной защитной сферы типа домена. Появляется Человек Пути со спонтанно организованной программой развития, так называемый
сверхлегкий обучаемый материал, ученик суперкласса.
.
Если человек нарабатывает индивидуальную матрицу класса "учитель", то он поддерживается и ангелом-хранителем, и архангелом, то есть является равноценно как представителем сетевого движения, так и индивидуального. Благодаря этому открываются новые степени свободы и кладовые энергии, человек попадает в иерархию действия законов сказки.
.
ПИ ШО, 00.00-02.05.04, г. Новосибирск
Материал получен во время работ на семинаре О.Шахворостовой
.
Но вот совершенно иной материал в этой же теме (книга Ю.Пьянковой - Эйфория-2):
..
Запрос от цивилизации ангелов
.
Ангелы создали систему подобия света, просят разрешение на его клонирование, т.к. в их мирах не хватает очищенной плазмы света, необходимой им для жизни, т.к. в связи с очень высоким загрязнением поверхности Земли вся грязь поднимается наружу, загрязняя свет их жизни, которым они питаются, как мы воздухом. Свет загрязнен и не имеет той подвижности, которая им необходима для жизни. Просят технологии по созданию очистки света. Из-за сильного загрязненияповерхности Земли не могут выполнять свою работу, т.к. среда, где они обычновыполняли свои функции, загрязнена настолько, что они гибнут при попадании туда и не могут самостоятельно вернуться домой.
.
Загрязненность в виде слоистой, смолистой грязи налипает на структуры, которые люди называют «крылья ангела», что не дает возможности их жизнедеятельности, движение крыльев в какой то степени обеспечивает им жизнь, является
задатчиком процессов жизнедеятельности в организме, создает движения образующих их жизнь потоков.
.
Движение ангела образует турбулентность в пространстве, освобождает его, разворачивая его в точках, этим как бы проветривая его и очищая методом сбрасывания, сбивания пыли с условных стенок развернутого при движении ангела пространства в коридоре его движения. Но такая очистка возможна только при малом загрязнении, сверхлегкой пылью от жизнедеятельности людей. Мелкодисперсную сажу они не могут очистить таким образом..

2012-05-04 07:23:06
Тема "АНГЕЛЫ-ХРАНИТЕЛИ и АРХАНГЕЛЫ - КТО ОНИ?"
феникс2009
Природа не терпит пустоты и в первую очередь духовной…
.
Вчера посмотрела фильм «Предчувствие» режиссера Mennan Yapo, где героиня оказывается в ситуации, когда вера потеряна – рутина жизни убила любовь, когда-то озарившую их жизнь с мужем…Взамен пришла привычка, обыденность, и когда пришли «знаки» и понимание того, что что-то не то происходит в ее жизни, она идет к священнику и рассказывает ему о том, что в ее жизни потеряно главное: «Я не знаю за что бороться?». Священник ей отвечает: «Люди, утратившие веру, как пустые сосуды. Поэтому, у неверящих нет защиты от вторжения в их жизнь неведомого, не всегда светлого и чистого. А защитой является то что нельзя увидеть, понюхать, потрогать – любовь. Это мир невидимый, но такой значимый для нас, что без этого мира ты просто не выживаешь. Никогда не поздно понять, что в жизни важно и попытаться бороться за это.»
- Я не знаю за что бороться? За что это нам ? Похоже на кару или может на чудо…
- КАЖДЫЙ ДЕНЬ ПРОЖИТЫЙ НАМИ – ЭТО ЧУДО! - говорит ей священник.
.
Пока мы маленькие, наш мир полон всегда тайн, загадочного и неопределенного. Мы надеемся, что нам когда-то придется открыть эти тайны: вселенной, жизни и себя в ней - для чего пришли, для чего живем…
Но чем дольше мы в этой жизни, тем больше начинаем создавать для себя спокойную нишу, - что мир устроен просто, и понятно, в нем мало тайн и загадок… Где уместиться какой-то загадочности мира, когда только и знаешь, что с работы и на работу, отрываясь по пути: чуть-чуть на мужа, чуть-чуть на детей… Так все понятно, что смешно становится, что когда-то мечтали о таинственном и загадочном. В нашем мире все уже определено, все в нем видно насквозь, он становится не интересным и однобоким.
На часто задаваемый мною вопрос на протяжении последних 20-ти лет: «Чего ты хочешь от жизни сейчас», все отвечают одинаково – «…покоя, уверенности в завтрашнем и гарантии, что ничего в моей жизни не изменится сегодня…»
.
ПОКА ЕЩЕ ЕСТЬ ВРЕМЯ, ПОКА ТВОЕ ТЕЛО НЕ ОДРЯХЛЕЛО, И ТЕБЯ НЕ ОДОЛЕЛА СТАРОСТЬ, - ВЫБЕРИ ДЛЯ СЕБЯ ЛУЧШИЙ ПУТЬ.
.
Но, увы, мир устроен таким образом, что когда ты в него погружаешься, начинаешь изучать его и себя в нем – он становится интересным и совершенно непознанным. В нем, оказывается очень много НЕ-ВИДИМОГО, которое влияет на нас, но мы стараемся не замечать этого, закрываем на не-видимое глаза (благо, они и так видят в малом диапазоне). Но вот незадача! Когда наша связь с невидимым прекращается, мы перестаем испытывать чувственность, полетность. Здесь и возникает оторванность от мира – начинается полоса одиночества, неверия в душе.
Одиночество всегда проявляется вследствие недостаточной плотности различного рода контактов между мирами. Восполнить пустоту и это пребывание возможно, восстанавливая в себе сеточки-нити, которые связывают нас с реальными видимыми и не-видимыми мирами. Они являются каркасом обеспечения жизнепроявленности человека устойчивостью, поддерживая его физические характеристики.
(Посмотрите на рисунок, который открывает наше сообщество).
.
Раньше (до Потопа) «свято верить» было достаточно, чтобы сердце превратилось в генератор свето-времени, размывая этим границы человеческого тела, делая его пропускным для света, выходящего из него, т.е. человек проецировал себя в свете. Или существовала мера проявления Бога в Человеке и Человека в Боге.
.
Сегодня же эта способность утеряна по многим причинам. Вот, например, одна из них – страсть к власти у богослужителей, которые перекрыли доступ людей в места слияния с Богом. Из-за изменения их функции эти места уже не являются святыми, так как связь Человека и Бога должна быть присуща самому Человеку, а не быть внешней, не зависящей от него. Эту связь можно формировать на базе акустического поведения света, когда плотность внутренней наполненности света плазмой Святого Духа достаточно велика, чтобы фотоны зазвучали. Звучание света – это то состояние, при котором плазмо-время Святого Духа проходит полностью (целостно) через кожу человеческого тела, без наличия затрат на преломление или отражение светового луча. При этом формируется фотонное облако внутри сердца, являющееся источником нового света. То есть, плазмо-время Святого Духа становится самопорождающемся. В таких условиях процесс самовоспламенения Души порывом любви идет непрерывно, что и приводит к освобождению запасной энергии митахондрии в клетке в виде излучения фиолетового цвета. Это и есть синтез свето-времени в клетке, не используя энергии аннигиляции частицы и античастицы. За счет акустического звучания фотонов повышается интенсивность временного момента света, получая при этом свет предельной проницательности, то есть радиоактивный свет – жидкий свет – траектория луча жидкого света описывает сферу, поскольку время в нем распространяется во все направления одинаково.
Мы живем во вселенной, в нас вселяются все, кому не лень. Речь, конечно, идет о духовом вселении. Духи, вселяясь в нас, обучают нас разным знаниям, наделяют разными качествами, которые несут или содержат в себе.
Но по своей закладке они тоже с разной «начинкой» - бывают духи «богопроявленные» - это те, которым чужд страх перемен, которые между константой и преобразованием выбирают преобразования, даже в тех случаях, когда оно на грани потери всего приобретенного потенциала. «Дьяволоподобные» - это духи, стремящиеся к постоянству ясности и очевидности. Этим они как бы отвергают возможность постоянного перспективно-творческого развития тварного мира, а также и себя, как непосредственной его части. Через них часто в душу человека вселяется «подселенка» - чужая душа, которая не дает твоей душе быть хозяйкой.
Действия первых основаны на естественных принципах консолидации «вера-надежда-любовь», а вторые на захватническом вторжении в миры с целью их наставления на «путь истинный»
.
Возможности Духа бесконечны, и бесконечность эта выражается не в масштабах предъявления этих возможностей, а в том, что самоценность Духа в его способности быть собой т в макромирах, и в микромирах, в парадоксальных, иррациональных реальностях, в пустоте и в густоте, потому что само определение Духа – это мир бесплотный, но влияющий на плоть, мир изначальный, не замкнутый в себе, обреченный на вечное самопознание… (О.Шахворостова. Фея Эдемского леса.)
.
Эдемский сад, скорее всего был гармонично однороден, судя по сохранившейся в наших ДНК тяге к «обетованному раю», где всегда должна быть гарантия спокойствия и блаженного существования. Поэтому и имеем потребительскую модель жизни сегодня, где знания об окружающем нас мире не очень то и нужны и поэтому люди стараются держать себя как можно дальше от знаний о самих себя. Став неверующими они боятся знаний, у них не хватает сил даже для осознания обыденного мира. Где-то на подсознательном уровне они понимают, что их место в реальности настолько противоречит их представлениям о собственной значимости, что даже случайное осознание истины сделает невозможным их существование. И они всеми силами избегают знания. Даже в том случае, если знание даруется им почти насильно, например, посредством чуда. Они скорее распнут вестника, чем поверят ему (пример И.Христа)
Часто, став на путь знаний (вряд ли есть что-нибудь более притягательное для человека, чем узнать то, что не знает никто другой. Секреты, которые сделают его сильнее, например способ разбогатеть), большинство жаждущих знания, не желают ничего менять в своей жизни.
А здесь возникает огромная проблема. Нельзя быть «немножко беременной». Любой шаг в жизни уже должен быть основан на применении тех знаний, которые получаешь… Обретая новое, всегда придется отказаться от старого, и результат может оказаться совсем не тем, на который рассчитывали. Людей, готовых ступить в неизвестность на таких условиях, очень и очень немного. На тысячу человек – только один способен получить свободу, но и тут ждут неожиданности, такие как, например, эта:
.
СВОБОДА НЕ В ТОМ, ЧТОБЫ ДЕЛАТЬ ТО, ЧТО ВАМ ХОЧЕТСЯ, А В ТОМ, ЧТОБЫ НЕ ДЕЛАТЬ ТО, ЧТО НЕ ХОЧЕТСЯ.

2012-05-05 02:56:52
Тема "ОПАСНОСТЬ БЕЗВЕРИЯ или как мы становимся одинокими в этом мире."
феникс2009
Нашла сейчас один материал, который вызвал во мне воспоминания - какие Учителя у меня были, как они меня вели, как проявлялись, чему учили, чему не научилась у них я сама... думаю, что у многих также имеется свой багаж знаний в этой теме:


На Земле существует иерархия учителей. Есть независимые ветви и множество производных от них, т.е. сетей учеников, несущих их знание и свет. Ученики тоже в свою очередь являются учителями для тех, кто стоит ниже их по уровню духовного развития, можно сказать по уровню святости или даже светимости. К какому учителю попасть выбирает сам учитель, сам ученик может лишь желать, что кто-то отзовется на его призыв к обучению. В каждом регионе свои системы учителей, предназначенные и адаптированные для
ментальности людей данной местности, с учетом их религиозных особенностей и возможностей воспринимать то или иное учение.
Есть вневременные и внепространственные учителя. Им не нужно находиться рядом с вами, чтобы донести то или иное знание или передать тот или иной опыт. Процесс обучения может происходить как во сне, так и наяву, и вы можете совершенно не осознавать, что что-либо происходит.
Чем дальше вы идете по пути обучения, тем большие искушения выпадают на вашу сторону. Это своего рода проверки вас на предмет усвоения вами тех или иных уроков. Они нужны не столько учителям, сколько самим ученикам для того, что бы показать им, где их слабые места и где они могут быть уязвлены. Если вы не способны осознать, в чем ваш просчет – значит, вы просто не готовы пройти дальше, и будете вынуждены проходить урок за уроком на том уровне, где ваше восприятие позволит вам адекватно воспринимать
окружающий вас мир. В этом случае вы, скорее всего, отстанете от того паровоза, в котором вы ехали и ваше место займет кто-нибудь другой. И вам придется искать новой возможности обучения, когда вы будете к этому готовы.
Ученик, сам по себе, развиваясь, позволяет учителю подниматься выше по ступеням мироздания. То, на сколько высоко он поднялся, говорит о том, сколько учеников он может иметь в данный момент. Пирамида должна быть построена правильно, в противном случае, при малейшей тряске она может рассыпаться как карточный домик с теми или иными последствиями для тех, кто находился в этой системе. Качества учеников также достаточно адекватно описывают возможности того или иного учителя. А разброс возможных качеств говорит об адаптивных возможностях того или иного учения.

Материал из книги "Этажи мироздания" (Д-И), автор В. Михайлов

Своим Учителям я очень благодарна - без них моя жизнь уже давно бы реально закончилась... в ней не было бы учеников, для которых я уже сама стала Учителем... Главное, все время находиться в окружающем мире учеником... не стать ни для кого идолом, став Учителем и не предать своего Учителя будучи учеником...
2012-05-06 15:13:49
Тема "ИЕРАРХИЯ УЧИТЕЛЕЙ И СУЩЕСТВОВАНИЕ УЧЕНИКОВ."
феникс2009
Эволюция сетей сознания

Преобразованные инвариантные сущности состоятельности Святого Духа на Земле образовали понятия установившихся состояний сознания проявленной разумности на Земле.
Биосфера Земли в данном случае является активной средой и одновременно формой существования сознательных элементов в пределах земной оболочки.
Утопические идеи, идеализирующие созидательный процесс Святого Духа по образцу жизни земных людей, упираются в незнание пути эволюции человека и конечной цели его существования и развития.
Входя в оболочку Земли, Святой Дух неизбежно трансформируется, приобретая «земные» формы обличия, оставляя связь с «прародительской цивилизацией» и всецело подчиняясь проекту, вследствие которого он оказался здесь. Хоть истинные цели его существования и не могут быть обнародованы, по многочисленным примерам из истории можно составить правдивую картину его существования.
В данном случае историки, распределенные во времени, ведут летопись его могущественного существования на Земле, а люди становятся отображением его экспансионной деятельности.
Вырождающиеся ветви народов не укладываются в задачи существования Святого Духа и, более того, не желают им следовать. В силу нераздельности властности его положений формируется единая теория поведения «угодных богу» и прочие пути развития и существования отвергаются как не истинные.
Цельная карта данной области пространственно-временного существования повторяет конструкцию звездной системы – источника ныне проявленного Святого Духа на Земле. По истечении срока его существования возможны варианты вакансий дальнейших претендентов на данное цивилизационное место.
Критерием отбора могут быть как цели развития цивилизации на Земле, так и эволюционные программы преобразованных звездных систем, участвующих в процессе светорегенерации жизни, поддер живающей «живое свечение» планеты.
Адсорбцию Святого Духа окружающим пространством характеризует процесс его старения и неэластичность его проявленной основы. Оставшиеся же устойчивые связи повторяют конфигурацию созвездия, произведшего его на «свет». Дополнительно полученный опыт не является значимым и восприимчивым по отношению к его сущностным основам жизнесуществования. Конечные ряды существования и экзальтации отобразят новую конфигурацию созвездия, в которую он отправится, как только будет решена задача о передаче его опыта жизни адаптационной структуре на Земле.
Зрителями являются все.
Участниками – единицы.
Творцами – лишь те, кто не остановился на ЗАБЛУЖДЕНИЯХ собственного развития.

Материал из книги "Неоднозначность развития", В. Михайлов.
2012-05-06 16:34:54
Тема "СВЯТОЙ ДУХ СТАРИТСЯ... что нам то, делать?"
феникс2009
Природа проявления понятия времени.

По мере своего развития человек достиг того уровня, на котором он стал способен воспринимать свое существование, как целостный процесс, протяженный в неком пространстве.
Двигаясь по нему человек преобразуется и становится способен понимать новые понятия из книги мироздания, критически оценивать себя, как унитарную единицу физического
воспринимаемого мира, а так же создавать новые понятия, описывающие представления о мироздании, сотворяющие новые понятийные пространства, пересекающиеся со сферами
жизни других индивидуумов. Понятие времени, в данном случае, становится однонаправленным вектором, указывающим на конечное и предельное существование физического тела
человека. Вектор указывает на точку перехода, стремясь к которой человек неминуемо переходит в другой мир, забирая с собой лишь накопленный опыт, а так же некую «энергетическую матрицу», которую человек сам смог создать при жизни. Мысля категориями времени, человек возвышает себя над категориямибытия и абстрогирутся от потребительского мира физических проблем, вознося свой разум в ментальные миры, способные описывать понятия бесконечности существования разума, вечной жизни и понятий предельности развития.
Воспринимая новые временные категории, человек получает способность попадать в новые информационные миры, в которых жизнь базируется на вневременных понятиях и понятие развития теряет смысл, т.к. оно в пределе стремится к абсолютному вселенскому разуму, откуда и вышло изначальное человеческое сознание, т.е. человек изначально обретает бесконечность ментального бытия и получает возможность новой информационной жизни, которая дает возможность продвижения по лестнице мироздания, ведущей в конечном итоге к разгадке тайны мира и природы человека. А пока люди только стоят на пороге подобных знаний, им открывается перспектива обретения вечной информационной жизни через познание того мира, в котором они существуют, причем кратчайшим путем. Код данного перемещения во временном пространстве соответствует трем видимым созвездиям на небосклоне: Лиры, Тельца и Скорпиона. Объединяя их, можно получить матрицу временного перемещения, ведущей к бессмертию существования жизни.
Физический мир, в данном случае, теряет смысл. На главную роль выходит временной ресурс, способный решить основную задачу жизни: сбор информации о перемещении во времени и пространстве в точку «Исхода» или в места, откуда можно будет попасть в мир следующей иерархии. Для этого надо решить все проблемы данного «земного» существования и выйти не трек существования, идя по которому весь временной ресурс тратится на достижение конечной цели. Достижение конечной цели же знаменуется смертью во всех мирах и обретение свободы от всех законов данного мира. Фактически это исход Святого Духа из мира Людей, при котором природа человеческой жизни не теряет своей физической основы, а обретает новый смысл существования, при котором начинают решаться задачи энерго-информационной жизни в мире людей.
Встав на этот путь развития, человечество быстро сможет развиться до уровня, где понятия предела развития разума не существуют и свобода принятия решений – является
единственным критерием приобретенной разумности, подчеркивающей тот факт, что человек сам способен определить направление собственного развития. И этот путь
является тем единственным маршрутом, пройдя по которому возможно найти выход из матрицы сложности этого мира. Это
называется «Путь обретения свободы человеческого мышления».

Москва. 26.11.08 - из книги "Этажи мироздания". В.Михайлов
2012-05-06 15:33:26
Тема "ОПЯТЬ ПРО ВЫХОД ИЗ МАТРИЦЫ."
феникс2009

Отредактировано феникс2009 (2013-01-02 16:12:38)

5

Свою теорию относительности, над которой трудился 10 лет, Эйнштейн оформил только в 1916 году. Наблюдавшие в 1919 году солнечное затмение ученые Лондонского королевского общества подтвердили ее правильность. Оказывается, лучи света искривляются под действием гравитационного поля планеты.
В 1933 году в Германии к власти пришли нацисты, книги Эйнштейна, других видных ученых, писателей сжигались на площадях. Работы в Берлине пришлось свернуть, семья ученого эмигрировала в США. Эйнштейн стал профессором физики в Институте фундаментальных исследований в Принстоне. Вскоре в знак протеста против преступлений нацизма он отказался от немецкого гражданства и членства в Прусской и Баварской академиях наук. В 1940 году он получил американское гражданство.
http://s3.uploads.ru/t/KASRM.jpg
В 1939 году Эйнштейн вместе с другими учеными направил письмо президенту США о том, что в Германии, вероятно, ведутся интенсивные работы над оружием массового поражения. Именно это обращение привело к ускорению работ над ядерной бомбой в Америке. Взрыв в 1945 году американских атомных бомб в Хиросиме и Нагасаки сделал Энштейна активным сторонником мира – он призывал к запрещению ядерного оружия.
Последние годы ученый жил в Принстоне, работал над единой теорией поля, в минуты отдыха играл на скрипке, катался на лодке по озеру. После смерти его мозг изучали на предмет гениальности, но ничего исключительного не обнаружили.
Тема "Альберт Эйнштейн"
Всех песней степеней пят­надцать; и все они имеют одну надпись. Другой переводчик вме­сто: (ωδη αναβαθρων, ωδη αναβασεων; а другие читают αναβαθρων, с облеченным ударением. Сии псал­мы называются восхождениями, по­тому что пророчествуют о восхождении бывших в плену вавилонском Иудеев в Иерусалим, т. е. о том, как они, находясь в скорби, молились Богу и, быв услышаны, возвратились в свое отечество. Сии восхождения начи­наются с вопля и моления, какие произносили пленные Иудеи по при­чине скорби своей к Богу; а окан­чиваются полным возвращением их в Иерусалим. Такова при­чина названия сих псалмов восхождениями в историческом отношении. В высшем значении на­зываются сии псалмы восхождениями потому, что они более других изводят из Вавилона, т. е. смешения настоящей жизни (ибо Вавел значит смешение) и возвышают народ Божии, т. е. христианский над страстями, которым он был порабощен. Куда же возвышают? В горний Иерусалим: ибо кто читает с разумением сии псалмы, тот видя, сколь пламенную лю­бовь имел древний еврейский на­род к земному отечеству сво­ему—Иерусалиму, и сколько он плакал и какие жалостные произносил к Богу слова и сколько воздыхал о лишении земного Иерусалима, видя, говорю, сие, он и сам согревается и воспламеняется стремлением и любовью к гор­нему Иерусалиму—истинному сво­ему отечеству.*)
*) По словам Златословесного, неко­торые (то есть Ориген и Евсевий) принимали восхождения в отношении к возвышению в добродетели: ибо путь, ведущий к ней, подобен ступеням и постепенно возводить добродетельного и любомудрого мужа от за­мешательства в сей жизни, как бы от Ва­вилона, и поставляет на самом небе, как бы в другом Иерусалиме. Это изображает и Иаковлева лестница, утвержденная одним концом на земле, а другим в небе. Ибо Дух Святой предложил чрез пророка книгу псалмов, как высокую лестницу, имеющую непрерывные степени жизни. Так и посредством ступеней и лестниц и непроходимые и высочайшие места бывают проходимы. Но поелику те, которые восходят, по возвышении на великую высоту, обыкновенно изнемогают, то посему надобно иметь осторож­ность не только восходящим, но и достигшим самой вершины. Единственное же предохранение себя состоит в том, когда мы не будем осматриваться на то, сколько мы взошли и не будем гордиться, но будем обращать внимание на то, сколько остается еще взойти и к сему будем стремиться, что и Павел показывает, говоря: забывая заднее, простираюсь вперед.
Слова Евсевия: Душа, находящаяся во грехах, пребывает долу. Она не вдруг восходит отсюда, но как бы по степеням делает успехи в добродетели. Для нисходящих предел есть Вавилон, который зна­чит замешательство; а для восходящих— Иерусалим—видение мира. И восходящие поют песни восхождения, а идущие вниз— плачь Иеремиин. К сему присовокупляет он же: надобно знать, что Иерусалимский храм имел пятнадцать ступеней; на каждом из них очередные, когда восходили петь, произносили песнь; почему и песни сии своим числом соответствуют ступням храма. Слова Феодорита: Не каждый псалом восхождений предсказывает одно и то же, но один о Вавилонских бедстеиях, другой благовествует о возвращении, один о веселии на пути, другой о бывших по возвращении бранях, иной из них о строении храма; так что разнообразие пророчеств производит в поющих ненасытимость к пению. Здесь же заметим, что святой Феодор Студийский, взяв за основание сии восхождения, составил песни восхождений (сте­пенны), которые поют из Осмогласника по воскресениям. Итак, в первых четырех гласах 1м, 2, 3, и 4м, заключил песнопевец двенадцать восхождений Давидовых, совместил по три восхождения в каждом гласе; ибо в каждом антифоне воспел по одному восхождению. А как каждый глас имеет по три антифона, то четыре гласа, со­держание двенадцать антифонов, содержать двенадцать восхождений. Те же двенадцать во­схождений он сочинил и в четырех косвенных (5, 6, 7 и 8) гласах (По Греч. 1,2,3 и 4х косвенных), начав опять первым восхождением с первого косвенного гласа. Остава­лись же три псалма к дополнению пятнадцати степеней. Но два восхождения из них, именно: Помяни Господи Давида, и Се ныне благослови­те Господа, сочинитель оставил и не счел приличными к составлению из них песней, а один псалом восхождений, начинающейся так: Се что (так) добро и (так) красно, разделив на двое, прибавил к ним 4ю, составил здесь четыре антифона. А изъяснитель восхождений (степеней) осмогласни­ка—Ксанфопул говорит, что поелику пса­лом: Се что (так) добро и (так) красно, находится между двумя псалмами: Помяни, Господи, Давида, и: Се ныне благословите Гос­пода, то посему божественный Феодор, воспев средний сей псалом, посредством его слегка коснулся и двух других псалмов, находящихся по ту и другую сторону его. Он же прибавляет, что десять сих вос­хождений Давидовых пели с повторением по переменно (αντιφωνητικως) те, которые стояли на пятнадцати ступнях храма; почему Феодор Студийский назвал и сочиненные им восхождения (степени) антифонами.
Присовокуплю к сему и то, что пре­подобный Никита Стафийский, ученик святого Симеона, нового Богослова, написал прекрасное изъяснение. не помещенное в Своде Никиты, но хранящееся в рукописях, на все степени, из какового помещу здесь нечто. Так божественный сей отец говорит касательно надписей сих восхожде­ний: доколе мысль наша рассеивается раз­личными беспокойствами, и душа возмущает­ся в себе страстями, по которым силы ее действуют не естественно, дотоле не мо­жет петь Богу чистую песнь в высоких сердечных восхождениях. Ибо как мы, го­ворит, можем петь песнь Господню на земле чужой т. е. в сердце, обладаемом страстями? Ибо сердце иносказательно назы­вается землею; а песнь означает ту, ко­торую поем Богу, это чистая и нерассеянная молитва, которая в земле забытой, т. е. в сердце преисполненном страстями, не может быть воспеваема Богу. А восхождения означают возношения сердца (ибо восхожде­ния, говорит, положил в сердце своем) и успехи душевные. Итак, когда ум наш, отрешившись от сих уз и горького оного Вавилонского плена у демонов, наитием Святого Духа возвращается тотчас к перво­му своему превосходству, тогда он предустрояется, т. е. присовокупляется к видению умственного Иерусалима чистым пением Богу и молитвою.
Из слов Златословесного: Как осво­бодились от плена Иудеи? Любовью к Иepyсалиму, так что не подвизавшиеся в ней не получили никакой пользы от благодати Божией, но остались и умерли в рабстве. Так и мы, если не будем проникнуты любовью к небесным благам и горнему Иерусалиму, но пристрастимся к настоящей жизни, не можем достигнуть своего отечества.
Ст. 1. Кo Господу, внеда скорбети ми, воззвах и услыша мя. Я, начинает древний народ еврейский, воззвал к Богу в скорби моего рабства и моего злострадания от скорби, и Бог услышал меня, где воззванием народ сей называет тот вопль, который исходит от скорбной души и сокрушенного сердца к Богу, ко­торый один может освободить прибегающих к Нему. Ибо таковой только вопль Бог может услышать тотчас. Слова же сии произносятся, по словам Феодорита, от лица благочестивейших из народа еврейского. *)
*) Слова Златословесного: Как воды доколе катятся по ровному месту и имеют большой простор, не поднимаются на высо­ту; но когда руки мастеров, делающих во­допроводы, внизу заградив им разлив, стеснят их, то от сего стеснения быстрее всякой стрелы устремляются на высоту: так точно и человеческая душа, когда наслаж­дается великою свободою, разодевается и теряется; а когда дела земные, окружив, стеснят ее, то скорбя, как должно, она воссылает на высоту молитвы чисто и усиль­но. Послушай, что говорит пророк: ко Господу, когда скорбел я, я воззвал, и Он услышал меня. Это говорит сей святи­тель в Словах о непостижимом. А в изъяснении сего псалма говорит так: заметил ли ты, какая польза от скорби? Видишь ли готовность человеколюбия? Польза от скорби та, что она произвела в пленных Иудеях чистую молитву; а готовность человеколюбия в том, что Бог во время самого воззвания их тотчас преклонился к ним, как и в Египте: видя, говорит, Я видел страдание людей моих и услышал стенание их и сошел, чтобы избавить их. Так и ты, воз­любленный, когда находишься в скорби, не отчаивайся, но тогда то особенно и бодрствуй; так как тогда то бывают самые чистые молитвы и особенное благоволение Божие. И Кирилл заключает так: Посему скорби суть орудие праведных, так как они делают их способными к доброй жизни; почему и когда взывают к Богу, бывают услышаны. Преподобный Никита: Смотри, как прино­симая Богу молитва со слезами и душевною печалью принимается: когда скорбел я, говорит, я воззвал ко Господу, и Он услы­шал меня. Смотри также, как и всегда на­стоящая жизнь святых проходить в скорби и мучениях: они скорбят и от людей и от бесов.
2. Господи, избави душу мою от устен неправедных и от язы­ка льстива. Сего то, кажется, народ просил у Бога, когда в скорби воззвал, как сказано вы­ше. Или между прочим желал и сего. Здесь устами неправедными называет те уста, которые говорят неправду на высоту, как на­писано в 72м псалме: неправду на высоту говорили; а равно уста неправедные суть уста клеветников и вообще всех беззаконных и язык льстивый есть также язык клеветников и беззаконных или и наветников. *)
*) Слова Феодорита: Таковы были те, которые поставили сети Даниилу касательно молитвы и те, которые оклеветали пред Навуходоносором трех отроков. Злато­уста: Смотри, как здесь ясно видна запо­ведь Евангельская: молитесь, да не впадете в искушение. Ибо ничто не может сравнить­ся с тем искушением, когда кто попа­дается в руки льстивого человека, который злее самого зверя, ибо зверь таков и есть, каковым кажется; а сей часто прикрывает яд покровом ласковости, почему хитрости его трудно приметить и неосторожно попадающийся ему ввергается в пропасть. Сверх того устами неправедными можно назвать те, которые вредят добродетели и ведут ко злу. Никиты Стафийского Под устами бесов, мысленно нападающих на нас, разумей страстные и нечистые помыслы, а под языком мысль, движущуюся не по природе ду­шевной, по которой они и говорят в сердцах наших всякую неправду и движут внутреннего человека.
3. Что (да) дастся тебе, или что<i/> (может) приложится тебе к языку льстиву? Другой изъяснитель читал: что дастся тебе, или что прибавится тебе к языку льстивому (вместо желательн. накл. в будущем изъявительном). Ка­жется, что Давид сими словами отвечает тому, кто выше в прошении своем сказал: Господи, избави душу мою от языка льстивого. Он говорит ему: какое наказание может быть дано тебе, человек, которое соответствовало бы языку льстивому? т. е. никакое; каковые слова выражают то, что язык льстивый неудобопобедим, по своей чрезвычайной хитрости; или по словам Безименного—то, что тебе—человеку, ищущему избавления от языка льстивого, не будет дано наказание соответ­ственное оному: потому что язык льстивый есть сам по себе до­статочное наказание для человека льстивого. *)
*) Слова Василия: Домогается изощренных стрел сильного для уврачевания льсти­вого языка; желает также, чтобы возгорались и опустошающие угли, чтобы, если кого не тронут по причине сердечного ожесточения стрелы словесные, было для них готовое наказание, которое назвал опустошающими уг­лями. Ибо те, которые удалили себя от Бо­га и сделались пустынею, имеют нужду в уготовлении для них опустошающих углей. Феодорита: Итак, не унывай, когда тебя поражает стрела льстивого языка: ибо готовы наказания, посылаемые от праведного Судии, которые по своему действию подобны самым острым стрелам и опустошающим углям. Итак, чего ты еще более желаешь, чтобы тебе дано было? И какого другого прибавления для себя требуешь после такого приготовления со стороны сильного против нечестивых? Другой перевел так: С углями можжеве­ловыми или можжевельника; так как сии угли сильнее других и не загаснут весьма долго. А можжевельник по виду похож на кедр; листья же у него подобны кипарисным. А преподобный Никита изощренными стрелами сильного называет четыре главные доброде­тели: благоразумие, правду, мужество и целомудрие, а под углями предварительно разумеет тело и кровь Господа, которых мы причащаемся, а за сим и огненные слезы, пламенные воздыхания сердца и молитву с умилением, которыми уязвляется и поражает­ся диавол и опустошается вся бесовская си­ла и уста злых помыслов.
5. Увы мне! яко пришельствие мое продолжися! Вселихся с селе­нии Кидарскими. Сии слова произносятся опять от лица пленного еврейского народа, который с плачем говорит: горе мне, что плен мой в Вавилоне продлился на семьдесят лет, ибо, по словам Феодорита, пророк таким количеством лет ограничил полную человеческую жизнь: дней, гово­рит, лет наших семьдесят лет (Псал. 89, 10). Плен мой, говорит, продлился; и я жил в жилищах кидарских. А Кидар есть страна соседственная с ва­вилонскою, имевшая жителей нечистых и гнусных, между кото­рыми вавилоняне поселили на жи­тельство евреев. А как, по сло­вам Оригена, Кидар означает тьму; то посему обитавшие в жи­лищах тьмы плачут. А в значении иносказательном жилища тьмы суть пребывания в страстях, омрачающих ум. *)
*) Златословесного: Это первый урок добродетели—знать, что мы странники в на­стоящей жизни; ибо жизнь сия есть странствование и беднее самого странствования. Ибо Христос назвал ее тесным путем. Посему и древние сознавались в этом, что они стран­ники, за что особенно они и заслуживают удивления: потому что кто здесь странник, тот там на небе будет жителем. Итак, если Иудеи имеют сильную любовь к Иepyсалиму; то какое будет нам извинение в том, что мы не имеем сильной любви к горнему Иерусалиму? Василия: Помнящий Бога и ищущий своего отечества воздыхает, гово­ря: увы мне, что странствование мое продол­жилось. Ибо он имеет сильное желание раз­решиться и быть со Христом; посему он негодует на странствование сие, как на препятствие радости. Преподобного Никиты: Это голос и похвальный плач достигших возра­ста совершенного мужа. Поелику души совершенных людей не мрачны, но всегда светлы и исполнены благого света; то когда чистый их ум по некоторой телесной необходимо­сти удалится от созерцания горних благ и лишится происходящего оттуда веселия и сла­дости, они смотрят на все настоящее, как на глубокую тьму, по подобию тех, которые после того как смотрели на лучи солнечные, наклонившись вниз ничего не видят ни вблизи, ни вдали; почему и почитают настоя­щее свое странствование продолжительным и обитание свое в мрачной сей жизни более всякого мрака неприятным.
6. Много пришельствова душа моя. Много, сказывает, лет я жил странником в плену. *)
*) Златословесного: Не по множеству называет лета продолжительными, но по труд­ности и неприятности дел. Ибо хотя и не много их, но представляются многочислен­ными. Такие свойства должны иметь и мы: хо­тя бы мы и не много лет жили здесь, но по стремлению к будущему мы должны считать их продолжительными. Я это говорю не для того, чтобы охуждать настоящую жизнь, но чтобы возбудить в вас любовь к будущей. Божествен. Максима: В высшем значении: доколе душа совершает восхождение от си­лы в силу и от славы в славу, т. е. успех после одной добродетели к другой большей и высшее восхождение от познания к познанию, дотоле она не перестает производить странствование, как и написано: много стран­ствовала душа моя. Ибо велико пространство и множество познаний, которые должны быть пройдены ею, доколе не достигнет места чудного жилища даже до дома Божия. Никиты (в своде:) говорит о душе, что она странствует здесь: ибо не тело, которое взято из земли, но одна душа странствует.
С ненавидящими мира бех мирен. Я, продолжает, был в мире с немирными и беззакон­ными жителями Кидара, не проти­вясь им ни в чем, но как раб, предоставляющий им делать, что хотят. А сии слова научают и нас поступать также и быть в мире со всеми. Ибо если мы долж­ны быть в мире, и с ненавидя­щими мира, то тем более должны быть в мире с любящими мир. А мы будем таковы тогда, когда будем жить в мире сем как странники, или как временные жи­тели, будем проводить жизнь свою на земле не пристращаясь к вещам настоящей жизни и не бу­дем смотреть на них как на твердые и постоянные. *)
*) Златоуста: Он и с ненавидящими мира был в мире. Как же не будем нака­заны мы, когда и к друзьям обнаруживаем вражескую нерасположенность? Как же это можем исправить? Когда станем жить как переселенцы, как странники, когда не будет иметь над нами власти никакая земная вещь. Ибо ничто столько не производит неустройства и вражды, как любовь к настоящим благам, как сильное стремление к славе, к имуществу, к удовольствию: а когда все сии узы разорвем, то откуда получит начало вражда? Преподобного Никиты: Мы, как Христовы и именующиеся именем Христовым, должны с двух сторон соблюдать мир, и со внешней быть в мире с ненави­дящими мира, поскольку рабу Господню не должно ссориться, и со внутренней с боже­ственною душею и с Богом и с ангелами Его: ибо когда наши душевные силы в мире и движутся по естеству Духом, тогда мы в мире с самими собою и совесть наша не возмущается и не укоряет нас; а не будучи укоряемы от нее, мы имеем мир и дерзновение к Богу, как сказал Апостол, а нахо­дясь при последстве чистоты в мире с Богом, мы находимся в содружестве и с гор­ними силами и мирны с ненавидящими мира. Златоуста: Не говори мне: он зол, и нетерпим для меня, ибо тогда то преимущест­венно и окажемся кроткими: когда будем та­ковы и в отношении к жестоким людям, тогда то наиболее и обнаруживается сила кротости, тогда то ясно открывается действие и совершенство и плод ее.
7. Егда глаголах им, боряху мя туне. Когда, присовокупляет, я говорил, мирные слова жителям Кидара, они враждовали против меня напрасно, т. е. ког­да не имел я никакой достаточ­ной причины к тому, и тогда не были снисходительны ко мне. Впрочем и при таком отношении их ко мне, я был в мире с ними. *)
*) Златословесного: Такую расположен­ность должны иметь и мы, хотя бы нас по­ражали, хотя бы били, хотя бы за любовь на­шу к ним нас ненавидели и против нас злоумышляли, мы должны делать свое, помня ту притчу, в которой повелевается быть ов­цами среди волков и голубями, дабы мы мог­ли сделать лучшими и их, и себе самим по­лучить награду на небесах. Евсевия: Боголюбивый и живущий странником находится в мире со всеми, как происходящий из Иepyсалима, который значит видение мира. А враги, как одного свойства с Кидарцами т. е. с мраком, ненавидят мир, как вра­ги Иерусалима.
http://adrian-i-natalia.ru/library-main

Уже несколько раз начинала читать "Песнь степеней". Ничего не понять. Что хотел автор рассказать в статье?  Или нужно понимать так: "За что купил, за то и продаю". Тогда валюту нужно перевести в рубли.

федоровна написал(а):

Уже несколько раз начинала читать "Песнь степеней". Ничего не понять. Что хотел автор рассказать в статье?  Или нужно понимать так: "За что купил, за то и продаю". Тогда валюту нужно перевести в рубли.

Это та же Лествица, с ходу не объяснить, Путь восхождения. Только по Псалмам давида. И напрасно вы так легкомысленно относитесь, здесь сокровище. Можно просто читать Псалмы Давида.
Все написанное "плывет облаком"  ГДЕ - ТО. Неясное, непонятное, напыщенное, многословное, многослойное, воздушное ЖЕЛЕ.

Nellytim написал(а):

Всё побеждает любовь!  И я бы добавил: безусловная и обусловленная, небесная и земная.

   "Избитая"  фраза людей. Однако  "БЭБИ - БОКСЫ" ей "победить" не удалось.
Не совсем так.
Когда прижмёт -- пойдёшь на всё.
Однажды и меня вот так прижало. И вышел я из этой сложной ситуации только благодаря любви. На практике убедился, что это возможно.

6

http://s3.uploads.ru/t/QXRuP.jpg

ТОРРИЧ˜ЕЛЛИ (Torricelli) Эванджелиста (15 октября 1608, Фаэнца — 25 октября 1647, Флоренция), итальянский физик и математик, с 1643 придворный математик герцога Тосканского и профессор математики и физики Флорентийского университетa.

Годы ученичества

Торричелли происходил из знатного рода и получил хорошее образование. В двадцатилетнем возрасте переехал в Рим и стал учеником математика Бенедетто Кастелли (1577-1644), который прежде преподавал в Пизе, сделавшись там ревностным приверженцем, другом Галилео Галилея и активным пропагандистом его идей. Когда при дворе герцога Тосканского профессор-перипатетик Боскалья, при активной поддержке герцогини-матери, поднял вопрос о несовместимости открытий и утверждений Галилея с каноническими церковными положениями, именно Кастелли имел мужество вступить в полемику.

Из всех учеников Кастелли больше всех увлекся трудами Галилея двадцатилетний Торричелли. Он даже продолжил исследования Галилея, предложив новые обоснования некоторых положений из появившегося в 1638 капитального труда учителя «Беседы и математические доказательства, касающиеся двух новых отраслей науки, относящихся к механике и местному движению».

Незадолго до конца жизни Галилей (хотя он к тому времени полностью потерял зрение) познакомился с сочинением Торричелли и так высоко оценил их, что по предложению Кастелли пригласил Торричелли к себе в Арчетри в качестве помощника в исследованиях по механике (1641).

Работа Торричелли под непосредственным руководством великого учителя длилась, увы, всего три месяца, до кончины Галилея. Но даже за это время было сделано немало: было написано продолжение «Бесед...» (оно было издано позже).

Великий герцог Тосканский после кончины Галилея назначил Торричелли на освободившуюся должность придворного математика, на которой он оставался до конца своей недолгой жизни. Одновременно он было профессором Флорентийского университета.

Труды по механике

Продолжая исследования по механике, начатые Галилеем, Торричелли, в частности, занимался проблемой скольжения тяжелых тел по наклонной плоскости и (не зная, что это уже сделал ранее сам Галилей) доказал, что скорости этих тел определяются только высотой их начального расположения. Он также уделял большое внимание изучению движения тел, брошенных под различными углами к горизонту. В труде Торричелли приводятся баллистические таблицы (для читателей, не владеющих латынью, Торричелли здесь даже переходит на итальянский язык).

Труды по движению жидкостей

Однако основные научные результаты Торричелли касаются движения не твердых тел, чем занимались его предшественники, в том числе и его главный учитель, Галилей, а жидкостей. Его нередко считают даже создателем гидродинамики.

Он много занимался вопросами, касающимися вытекания струй жидкости из отверстий в стенках сосудов. Так, он установил, что эти струи имеют параболическую форму.

Не ограничиваясь качественным описанием, Торричелли стремился исследовать и количественную сторону явлений. В его труде, посвященном движению жидкостей, можно прочитать следующие замечательные слова: «Вырывающаяся из сосуда вода имеет в точке истечения ту же скорость, которую имело бы произвольное тяжелое тело, а значит, и отдельная капля той же воды, падая свободно с верхнего уровня этой воды до уровня отверстия».

Торричелли установил, что отношение скоростей, с которыми жидкости вытекают из отверстий, расположенных на разных расстояниях от поверхности жидкости, равно отношению корней квадратных от этих расстояний. Из этого следует, что количество жидкости, вытекающей за одинаковые времена из находящегося на горизонтальном дне сосуда отверстия, убывает в арифметической прогрессии, составленной из нечетных чисел (см. Торричелли формула).

Изготовив приспособление, позволявшее направлять вверх струю жидкости, вытекающей из сосуда, Торричелли убедился, что она поднимается ниже верхнего уровня жидкости в самом сосуде. Но он выдвинул и предположение, что дело здесь в сопротивлении, которое испытывает струя. Легко усмотреть в этом одну из самых первых догадок, относящихся к закону сохранения энергии.

Доказательство существования атмосферы

Но главной заслугой Торричелли можно признать доказательство наличия атмосферного давления. По-видимому, первым, кто выступил с утверждением о существовании атмосферного давления, был «философствующий о природе и смеющийся над Аристотелем и всеми перипатетиками» Джованни Батиста Бальяни (1582-1666). В 1644 он писал: «Мы погружены на дно безбрежного моря воздушной стихии, которая, как известно из неоспоримых опытов, имеет вес, причем он наибольший вблизи поверхности Земли...».

Еще Галилею было известно, что воду из колодцев можно поднимать всасывающим насосом лишь на ограниченную (около 10 м) высоту. Торричелли дал этому правильное объяснение, связав подъем воды в таком насосе с давлением атмосферного воздуха. Из этого объяснения вытекало, что, если на месте воды оказывается ртуть, удельный вес которой в 14 раз больше, чем у воды, то уравновешиваемый давлением атмосферы столб ртути должен быть, соответственно, в 14 раз меньшей высоты, чем водяной.

Прямая проверка опытом, проведенным по поручению Торричелли его учеником Вивиани, подтвердила это. В 1643 они оба сделали следующий опыт: «Они взяли трубку в два локтя длины, наполнили ее ртутью и опрокинули в сосуд с ртутью, закрыв предварительно открытый конец ее. Когда этот конец был открыт, то ртуть в трубке опустилась до высоты 1,5 локтя, оставаясь потом на этом уровне». Фактически, это было изобретением ртутного барометра. Образовавшаяся при этом над ртутью пустота была названа впоследствии «торричеллиевой».

Этим опытом, кроме всего прочего, было опровергнуто удерживавшееся многие годы учение о том, что «природа боится пустоты».

Торричелли, поняв существование атмосферного давления и открыв при помощи изобретенного им прибора, что оно подвержено изменениям, пошел еще дальше, предсказав, что это давление должно изменяться и в зависимости от высоты, что вскоре было подтверждено прямыми наблюдениями. Торричелли даже понял, что ветер над Землей вызывается тем, что в разных местах атмосферное давление может быть (хотя бы из-за разницы температур) различным.

Открытия Торричелли вызвали в ученом мире огромный интерес. Может быть, на этом фоне менее ярко выглядели другие его достижения. Но и о них нельзя не упомянуть. Так, он был не только прославленным ученым, но и одним из лучших мастеров по изготовлению линз для оптических инструментов.
2012-11-08 22:59:57
Тема "АТМОСФЕРНОЕ ДАВЛЕНИЕ"
Nellytim

7

У Торричелли было много учеников, он был широко известен не только в Италии, но и далеко за ее пределами.   
Опыт Торричелли

2012-11-08 22:59:57
Тема "АТМОСФЕРНОЕ ДАВЛЕНИЕ"
Nellytim
Оттого ли, что в современной Академии собралось много иностранцев, чуждых России, или же русских, не знающих её, оттого ли, что принципы императорской Академии взяли верх над началами русской Академии, или оттого, что изменились сейчас условия времени, — во всяком случае, несомненно, что в том виде, в каком ныне существует Академия наук в Петербурге, она не имеет никакого значения не только для мирового развития науки, не только для интересов России, но даже и просто для того кружка лиц, который держится близ этого учреждения, когда-то славного и сделавшего немало как для развития знаний вообще, так и для изучения страны, в которой пришлось действовать этому кружку учёных.

Отчего это сделалось, как и в чём это выражается, я об этом вовсе не желаю говорить не только потому, что изложение подобного предмета всегда неизбежно повлечёт за собой рассмотрение личных интересов ныне действующих людей, чего мне бы не хотелось вовсе делать, но ещё в особенности и потому, что изложение недостатков чего-либо, по моему мнению, никогда и нигде не приносило того значения и того объяснения, какое может принести хотя бы и не вполне созревшее, положительное мнение о том, чем же и как можно заменить ныне несовершенное. А потому я прошу стать на следующую точку зрения.

Допустим, что нынешняя Академия наук переделывается, её начала изменяются. Это, конечно, будет сопряжено с некоторыми переменами личностей. Но не личностей будем касаться, а будем смотреть на институт Академии как на учреждение коллективное, нужное для государства, как на почти безличное собрание высших представителей науки в России.

По мысли Петра Академия в Петербурге должна была быть не чем иным, как академия в Голландии, то есть собранием учёных, занятых разработкой науки, с одной стороны, но и обязанной профессурой, в частности, в России обязанной обучать первых тогда особенно нужных учителей и техников.

В Голландии и ныне называют университеты академиями. Надо думать, что Пётр основывал вовсе не академию в смысле академии парижской, а академию в смысле академии голландской, то есть университет. Нельзя было иначе сделать, как пригласить для этого иностранных учёных. Надобность в этом длилась, можно сказать, до времени, памятного ещё многим ныне действующим и живущим.

Когда в 50-х годах мне самому пришлось быть в Петербурге студентом Педагогического института, в нём лучшие профессора были академики. Брандт читал при этом нам зоологию, отчасти по-латыни, отчасти по переведённым с латинского его запискам; Рупрехт читал ботанику по-латыни, а потом как славянин научился скоро по-русски и излагал уже предмет этот на русском языке; Купфер и до конца своего профессорства излагал лекции в Педагогическом институте на французском языке. У нас же учили Остроградский, Устрялов и другие академики, большинство которых тогда было иностранцы, русских учёных было немного, а те, которые были, - в Академии не находились, чему достаточное доказательство видим в том, что и Карамзин членом Академии не был. В настоящее время эта функция Академии совершенно истощена, то есть в настоящее время иностранные академики профессорами не делаются, и как не умели приехавшие говорить по-русски, так и остаются до сих пор, потому что нет никакой для них причины научаться русскому языку и приблизиться к интересам России.

Высшая педагогическая деятельность, бывшая в уме Петра первою обязанностью академика, составлявшая долгое время действительно крупную сторону деятельности академиков прекратилась совершенно по той причине, что делу, можно сказать, поневоле из его первоначального положения придали новое, до тех нор не бывшее положение.

Представим себе, что академики - как это и в самом деле было - хорошо учили русских. Ведь они должны были их научить, они должны были родить потомство русских учёных, и педагогической деятельностью тогда должны были заняться по преимуществу природные русские, потому что отдать высшее образование в обширной стране иностранцам, конечно, не было ни в мыслях венценосного Учредителя Академии, ни в целях всего учреждения.

Вот теперь и находимся мы в том положении, когда это сделать могли, благодаря в особенности усилиям тридцатых годов, приложенным к педагогическому делу графом Уваровым, который особенно неустанно хлопотал о науке и достиг в самом деле того, что высшие учебные учреждения в России стали переходить из немецких рук в руки русских. Так, например, во всех специальностях, которые мне наиболее близки, дело было за последние десятки лет в следующем положении.

Ещё в тридцатых годах главным профессором химии в Петербурге был, несомненно, Гесс, ему обязаны своим развитием многие русские химики того времени, хотя он только вдохновлял на лекциях, вовсе не хлопотал о практических занятиях в лабораториях, то есть не делая званых для того, чтобы из них вышли немногие избранные. Избранных доставало. Так, например, мой покойный учитель А. А. Воскресенский был ученик Гесса, как он сам неоднократно мне говорил, интересовался много химией, бывши студентом, но практически заниматься этим предметом в лаборатории тогдашней, бывшей в Педагогическом институте, не мог, потому что не было близко руководителя. Так, например, в Казани тридцатых годов химики были немцы, в особенности известен Клаус, не менее памятный в науке, чем Гесс, оба оставившие хорошее имя в этой науке. Там, в Казани, точно так же узнал химии, но ей не научился Зинин. И благодаря тому, что в это время отправляли многих за границу для изучения предметов, Зинин и Воскресенский вернулись из Германии и Франции совершенно готовыми русскими химиками, прошедшими практическую школу науки у первостепенных учёных того времени — у Либиха, Лорана, Тенара, Розе и других.

От Зинина, с одной стороны, Воскресенского, с другой, ведут своё начало все современные русские химики. Русские душой, русские по происхождению, русские по принципам, они ставили первой, главнейшею своей задачей освободить свою Родину от необходимости ходить кланяться иностранцам. Для того чтобы поучиться у них столь живому предмету, как химические знания, они вследствие того не только читали, не только рассказывали сущность науки, они не только делали для химии сами то, что делали пришельцы, возбуждавшие интерес, сами знавшие на самом деле науку и её разработавшие, нет, они умели главное внимание обращать на то, чтобы внушить своим слушателям стремление к необходимости дальнейшего развития науки при помощи своих родных сил, и оттого родили хотя и слабые средствами, но сильные начинанием, хорошей первые лаборатории, откуда вышли самостоятельные, в России научившиеся и в России действовавшие первые русские химики.

Так и в других предметах. Я помню хорошо, когда я был студентом, я слушал отличный курс физики у известного и даже знаменитого академика Ленца, бывшего сперва моим учителем, а потом в университете товарищем. Прекрасное изложение, можно сказать, образованного руководителя, которое доставлял Ленц своим ученикам, памятно, вероятно, и до сих пор многим. Но при этом не надо забывать того, что составляло особенность не его одного, а особенность всех тех, которые, как Ленц, в сущности, были пришельцами в Россию. Я помню, например, следующее. В Педагогическом институте, где мы жили и где у нас прямо возле комнат для занятий были расположены физический кабинет, химическая лаборатория, библиотека и прочее, чем мы могли с величайшим удобством пользоваться, где мы работали с весьма большой охотой, нам были вполне открыты двери почти во всякое время в лабораторию и библиотеку. Но вследствие стремления, весьма понятного, хотелось попасть и работать также в физическом кабинете. Я обратился тогда с просьбой в этом отношении к Ленцу. Он рекомендовал быть на практических занятиях профессора Пчельникова, а тот магнитный инструмент, который я просил для ознакомления и работы, он дать отказался вследствие того, что инструмент, постоянно стоявший в соседней комнате в шкапу, был ценный, и, по словам Ленца, я легко мог его испортить вследствие незнакомства с ним.

Так нам и не удалось заниматься практической физикой, и нам первоначальной академией был, в сущности, Главный педагогический институт в России.

И в этом отношении Академия цели достигла, русских самостоятельных учёных сделала, и уже в силу этого учреждения Академии подлежит затем пересмотру. Надобность эта чувствовалась уже довольно давно. Но здесь случилось то, что случилось в России не по этому одному поводу.

Всякий ведь знает, что русское дворянство есть служилое придворное учреждение, что всякого дворянина обязывали первоначально службой, и через это, так сказать, приобретало своё значение и государственное положение. Затем дворянство было освобождено от службы и осталось дворянством с теми поместьями, которые ему за службу даны.

Так, можно сказать, произошло и с Академией. Призванная к делу педагогическому, к несению обязанностей, она получила права, так сказать, и вознаграждение за обязанности, которые она должна была исполнять. Обязанности кончились, а привилегии остались и даже увеличены.

Но не одна педагогическая обязанность, сперва составлявшая непосредственную и прямую функцию Академии, а потом связанная, по крайней мере исторически, с существованием Академии, составляла её действительное значение по отношению к России.

Первоначальная роль Академии состояла в изучении России как со стороны естественноисторической, так и со стороны географической, исторической и тому подобное. Всякий знает, как много Петербургская Академия сделала в этом отношении для России. Первые научные сведения, первое определение географического положения в России, её растительного и животного царства и так далее были произведены, можно сказать, исключительно Петербургской Академией наук, или непосредственно через её призванных из-за границы членов, или через посредство тех учеников, которых приобрела эта Академия из русских, каковы, например, Лепёхин и другие.

Но эта роль Академии со временем совершенно утратилась, — когда снимают одну основную обязанность, составляющую смысл учреждения, невольно освобождают и от других.

В этом последнем отношении, как и в отношении педагогическом, ещё в недавнем прошлом было иначе, чем теперь. Ещё на нашей памяти главную роль в изучении животного царства России играл покойный академик Брандт, ещё памятно то время, когда для изучения отдалённых краёв Сибири Академия учреждала экспедицию Миддендорфа, ещё свежи те воспоминания, когда Бэр ездил для изучения рыбного промысла на юг России. Теперь этого ничего нет. Теперь, если нужно изучать Ферганскую область, или Кавказ, или какой бы то ни было край России, например Север, обращаются в географическое общество, в общество естествоиспытателей, в университет - словом, куда-нибудь, только не в Академию, по той простой причине, что Академия утратила совершенно то своё начальное значение в этом отношении, какое она сперва имела.

Не только Палласы, но и Миддендорфы и Бэры уже не потребуются в нашей Академии.

Но, может быть, затем остаётся роль чисто абстрактная, помимо, так сказать, этой материальной или, если угодно, реальной пользы. Ведь Академия наук как храм науки назначается для развития непосредственно и передового знания. Ведь и в самом деле такова в своё время была Петербургская Академия с её иностранными членами, между которыми достаточно имени одного Эйлера для того, чтобы сказать о бывшей славе Петербургской Академии в развитии чистого знания.

Но тут, в этом именно отношении, прежде всего и раньше всего сказалась немощность Академии как учреждения чисто русского, потому что достаточно сказать, что один из наиболее знаменитых русских исследователей Пирогов членом Академии наук не был, так же как не был членом Академии наук и Карамзин, как ныне ни Сеченов, ни Боткин не члены Академии.

Для того чтобы уяснить себе, какую же роль должна играть в настоящее и ближайшее будущее время Академия в России, надо, мне кажется, обратить прежде всего внимание на следующее.

1. Как место высшего учёного образования Академия уже не только не может быть, но и совершенно не нужна, потому что современные русские университеты снабжены достаточно обширным рядом избранных лиц, могущих далее развивать начавшееся уже в России учёное дело. Притом Академия одна, а мест и центров для высшего образования, при той степени научного развития и подготовки, которой мы уже достигли в России, нужно много.

Университеты и представляют такие учреждения, в России рассеянные, число которых, по всей вероятности, будет возрастать. Со временем университеты и будут теми местными академиями, каких желал Петр, основатель русской Академии.

Да и не в педагогическом смысле понимается обыкновенно Академия, её роль другая; и её значение совершенно иное в настоящее время уже всюду. Следовательно, отношение педагогической стороны к Академии надо и в дальнейшем рассмотрении совершенно оставить в стороне.

2. Первоначально наука составляла таинство, ею занимались, так сказать, по секрету, например жрецы, и обязанность знающего состояла в том, чтобы знание передать близким членам корпорации, не во всеобщее сведение. Тогда наука пряталась.

От этой эпохи постепенно переходят к тому времени, когда наука перестала быть привилегией немногих. И когда масса наукой вовсе не интересовалась, а под влиянием идей прошлых веков науку почти преследовали (всякий знает из истории этой эпохи развитие науки), тогда наука пряталась опять в известные кружки, но людей вольных, перешедших свободно к её изучению, но державшихся в стороне от массы людей, относившихся к науке неблагосклонно.

Тогда-то правители стран, видевшие пользу от дальнейшего развития науки, можно сказать, понявшие значение наук, стали покровительствовать им, и вот наука приютилась прежде всего в монастырях, потом в известных корпорациях или собраниях учёных, которым покровительствовали меценаты и правители стран.

Монастырская наука была по своему существу в своё время передовой наукой, если не единственной, но всякий знает, что ныне совсем утрачена эта роль монастырей; в одной Италии, да и то только здания монастырские послужили последнее время для развития науки, потому что после изгнания монахов монастыри там в большинстве случаев обращены под учебные коллегии.

Бывши первоначально передовою, монашеская наука со временем сделалась отсталою, а потом и совершенно исчезла. Во время же силы своей она действовала, можно сказать, одновременно с началом развития науки в Академии и университетом.

Монастырь, Академия и университет - вот те последовательные ступени развития науки, которыми характеризуются близкие прошлые века.

Между Академией и университетом, как в своё время между Академией и монастырём, была тесная связь. Местами Академия превратилась в университет или чрезвычайно тесно слилась или связалась, но местами и поныне осталась, с одной стороны, высшим учебным учреждением, подобным нашим университетам, и рядом с ними - Академией.

Если можно так выразиться, то роль монастыря по отношению к науке сперва была прогрессивной, а потом стала консервативной. Такова (последовательно) и роль академий. Будучи первоначально передовыми, академии стали со временем, можно сказать, местом действительного консервирования науки.

Да будет при этом ясно то обстоятельство, что консерватизм в науке совершенно неизбежен, потому что наука по существу есть предание, не мыслимое иначе, как мудрости прошлых веков, и потому без консерватизма передаваться не может.

Но кроме этой роли в России знания, необходимо и дальнейшее движение, то есть значение прогрессивное, которое по отношению к академиям, можно сказать, всюду заняли более молодые и важные университеты, тем более что отношение к массе людей здесь, так сказать, явственнее, чем в академиях.

Академии учредили как корпорации, как цехи в то время, когда нужно было людям, занимающимся известного рода предметами, собираться вместе для того, чтобы сосредоточивать вместе силы. Хотя академии, с одной стороны, имели целью своей развивать науку для общего употребления, но они всегда, так сказать, сторонились народа и более или менее были замкнуты, составляли, так сказать, Олимп науки, с массой никакой прямой связи и отношения не имели.

Не таковы университеты. Их роль прямая — учить, развивать и распространять знание в массах. Следовательно, если перейдём от монастыря через Академию к университету, то последовательное приближение к жизни, к общему распространению знания и науки будет совершенно очевидным.

Моя мысль скажется полней, когда я прибавлю к этому следующее. В самое последнее время, можно сказать, на памяти ещё молодых людей, наука сделала ещё один дальнейший шаг, она вступила прямо сама по себе в жизнь Почти всякому министерству нужен учёный комитет, заводские Каильте и Пикте. Механики на заводах уже делают замечательные опыты сгущения газов. Пивовар Грис занимается химическими исследованиями с большой тонкостью, так же как и производитель коньяку Лекок де Буабодран.

Прежде бывали аристократы, которые, занимаясь науками, так сказать, снисходили до них или забавлялись наукой, но людей, которые бы соединяли живое дело прямо с чистыми интересами отвлечённого знания, прежде не было, потому что прежде наука не имела того значения и того развития, которое приобрела за последнее время. Так что в недалёком будущем очевидно, что от завода чисто научный интерес перейдёт, можно сказать, всюду туда, где будет преследоваться цель действительно серьёзная.

Вследствие всего этого рождается новая ступень научного развития, следующая за университетом. Так что общий порядок будет такой: монастырь, академия, университет и практические, жизненной потребностью вызванные учреждения.

Из монастыря, бывшего сперва единственным центром науки, наука ушла. За академиями черёд. Прежняя роль академий уничтожена, не против кого воевать, не от кого защищаться, не с кем образовать корпорацию, никто на науку не нападает, никто науки не боится. Жизнь сама зовёт науку, к науке стремятся сейчас, следовательно, такого обособленного учреждения, каковыми в первой своей идее академии были, и нет никакой нужды иметь.

Следовательно, Академия как учреждение закрытое, как корпорация, назначенная, так сказать, для домашнего развития знаний, отжила свой век и предназначена к падению и должна быть заменена какой-то другой.

Так, в Англии, Франции, Италии академии, оставшиеся ещё, переменили свою роль, сделались совсем иными учреждениями и составляют не что иное, как эквивалент нашим, только при государстве состоящим, каким-либо учёным обществам. Вследствие этого мне кажется, что роль Академии как учреждения закрытого для развития науки не отвечает современному положению дела.

З. Так как из-за дела педагогического, из-за дела жизненного, науки требующего, и из прямого интереса к чистому знанию, представляющему здоровую и питательную пищу, к науке в настоящее время идёт совершенно свободно масса людей, то эти люди там, где можно, устроили взаимное общение, учредили то, что называется учёными обществами. Роль и значение их совсем не те, что Академии. Они не имеют ни целью учить, ни целью защищать друг друга, они имеют просто прямою целью взаимное общение и через то — развитие предметов общего их интереса.

В этом последнем отношении в России навек останется памятным царствование покойного государя (Александра II.— Ю. С.) Освобождение крестьян, можно сказать, совпало с освобождением русской науки. Русские учёные во всех концах, по всем специальностям, собрались и продолжают собираться в учёные общества, учредившиеся по частной инициативе и часто исключительно существующие частными средствами своих членов.

Не место здесь развивать этот предмет, достойный весьма большого внимания, история развития русских учёных обществ недолга, но уже ныне чрезвычайно поучительна, и будущему историку этого предмета должно быть ясно, что люди, переживавшие, как мы, эту эпоху, в зарождении учёных обществ в России совершенно ясно слышали и чувствовали необходимую потребность сложиться в общества не для того, чтобы приобрести силы и значение,— наши учёные общества у нас ещё особым значением и не пользуются ни по отношению к обществу, ни по отношению к правительству,— а для того просто, чтобы сложением сил достигнуть более значительной равнодействующей, которая когда-нибудь окажет существенное значение и влияние.

Если мы теперь обратим внимание на то, что научные исследования в России, совершаемые русскими у себя дома, начали положительно интересовать учёных всего света, то этому чрезвычайно много содействовало развитие и учреждение у нас учёных обществ. Конечно, учёные существовали раньше обществ, потому что иначе бы и обществ не было, но силы учёные развились и укрепились с созданием в центре самобытных учредителей, через сложение этой силы, и будущая Академия наук, действительно русская, должна прежде и ближе всего исходить из этого действительно русского самостоятельного научного развития. Без того чтобы принять во внимание развитие у нас учёных обществ, мне кажется, дальнейшее понимание роли Академии наук просто невозможно. Наука есть дело вольное и совершенно свободное. Такою она и сложилась в учёных обществах, в значительном количестве уже образовавшихся не только в столицах, но и по всем почти городам России.

4. Если государству нужны учителя, если ему, так сказать, любезны учёные как развиватели и искатели истины, как люди пытливые, годные для наступивших потребностей общества и государства, то этим ещё далеко не исчерпываются и даже не определяются отношения между современным государством и наукой, потому что оба вышеназванных отношения суть по преимуществу отношения общественные, а наука в настоящее время имеет значение и чисто государственное, то есть к прямым государственным потребностям . Государству на каждом шагу нужно о науке для того, чтобы идти правильно в различных своих мероприятиях. Ни для военного, ни для финансиста, ни для моряка или путейца, заведующего государственными имуществами или тому подобное, нельзя обойтись без совершенно определённого отношения к науке.

Вот эту роль Французская Академия выполняет, и всякое новое дело по всем ведомствам во Франции, так сказать, проходит через цензуру Парижской Академии наук. У нас же для этой цели существуют в каждом министерстве свои учёные комитеты. Во-первых, это дорого, во-вторых, это неудовлетворительно, а потому если должно признать связь между наукой и государством, то эту связь надо ближе всего искать в той функции академий, которую они в прежнем своем типе совершенно не имели, которую в настоящее время поневоле, так или иначе, высшая наука, нуждающаяся в помощи государства, должна нести.

Отсюда вывод следующий. Устранив от академий обязанности педагогические и обязанности в кабинете разрабатывать науку, потому что на эти обязанности и без того достаточно людей, за Академией останутся двоякие обязанности: во-первых, центрального учёного общества, которое было бы действительно центром действительных научных сил страны, во-вторых, центрального учёного комитета, в распоряжение которого должны перейти и предприятия практического государственного значения, ныне рассеянные по разнообразным, так сказать, мелким учёным комитетам.

Вот такая Академия в действительности государству нужна, она может быть одна, и её роль и значение могут быть немаловажными.

Исходя из этого общего начала я далее и постараюсь развить некоторые частности в том виде, какими они представляются в настоящее время в моём уме.

Состав Академии, действительно русской и действительно составляющей центральное высшее учёное учреждение России, может и должен пополняться не только лицами, живущими и находящимися в Петербурге, но и лицами, действующими где бы то ни было в России, подобно тому как членами любого учёного общества, хотя бы, например, Берлинского химического общества, бывают лица, не только живущие в Берлине и в других частях Германии, а также и в других странах.

Мне кажется, что сравнительно большое число членов необходимо для современной Академии наук не только по той причине, что время движения науки усилиями единичных лиц заменилось таким, в котором общие усилия многих превосходят по результату усилия даже так называемых гениальных людей, и ещё потому необходимо в современном высшем учёном учреждении иметь большое число лиц, что количество специальностей прибавляется, можно сказать, каждый десяток лет, так что раз определённый комплект академиков на известные специальности был бы неудовлетворителен через небольшое число десятков лет.

Мне кажется, никакой нет нужды в том, чтобы это сравнительно большое число лиц, образующих высшее учёное учреждение в России, получало жалованье. В учёных обществах платят члены за право участвовать и для составления фонда, необходимого для ведения дел общества. В высшем государственном учёном учреждении, конечно, плата немыслима, да и не нужна от членов общества, потому что такое высшее учёное учреждение нужно и полезно государству, и, следовательно, государство должно на него само израсходоваться, не то чтобы требовать с участников какой-либо платы.

Мне кажется, что все академики, рассеянные по России, не должны друг от друга отличаться ни в каких правах и обязанностях, все суть члены и представители высшего учёного учреждения в России, многие учёные дела могут решаться через сношения письмами, по телеграфу, словом, в отсутствие лица, и, следовательно, член Академии может быть далеко от резиденции Академии. Отсутствуя в столице, каждый член, конечно, приобретает все те права и все те льготы сословия, какие имеют лица, сами пребывающие всегда в столице, не так, как ныне.

Ныне может академиком быть только лицо, находящееся в Петербурге, посещающее лично заседания Академии, словом, лицо, находящееся в столице и, очевидно, следовательно, оторванное от действительной русской жизни со всем её разнообразием. Это, кажется, впредь не должно было бы продолжаться, потому что это ненормально, ибо высшее учёное собрание не есть учреждение, так сказать, столичное, а есть учреждение народное, требуемое народными интересами.

Мне кажется затем, что комплекты академиков особыми прерогативами, то есть жалованьем, квартирами и тому подобное не пользующиеся, а представляющие своим собранием высшие научные силы России, могут восполняться тремя путями: во-первых, избранием в отделения самой Академии, во-вторых, избранием в одном из русских университетов — конечно, считая в том числе и Санкт-Петербургский, Варшавский и Дерптский университеты, а также других высших учебных заведениях; это потому, что университеты по самому существу дела должны доставлять наибольший контингент выдающихся учёных сил. В-третьих, учёным обществам России, если не всем, то по крайней мере определённым, большим или меньшим значением уже пользующимся, должно предоставить, мне кажется, также право выставлять своих кандидатов в Академию, в особенности потому, что некоторые местные и специальные интересы выдвигают часто таких лиц, на которых, помимо местных учёных учреждений, может быть, не скоро будет обращено надлежащее внимание, а желательно, чтобы высшим учёным учреждением России не было пропущено ни одного из выдающихся в каждом уголке России научных деятелей.

Лица, представленные одним из этих трёх способов, избираются затем в общем собрании Академии и только тогда приобретают звание академика. Такой способ выбора гарантирует присутствие в Академии всех наибольших научных сил страны.

Очевидно, что критерием для избрания должны служить одни чисто научные заслуги, а так как наука прежде всего есть дело не кабинетное и частное, а общественное и публичное, то непременным условием присутствия в Академии должны служить труды, так сказать, публичные, то есть или публикованные, или публичному суду подлежащие, то есть доступные всеобщей оценке и могущие служить на пользу всем и каждому.

Инженер, построивший мост или железную дорогу особенно хорошо, сообразно и современно, в особенности же такой, который при этом применил новые приёмы, им изобретённые, хотя бы тогда и не единственные, но уже рационально выполненные, может быть членом Академии и будет полезным участником в ней не меньше другого кабинетного учёного, напечатавшего ряд научных исследований.

Для того чтобы уяснить затем отношение Академии к стране и к развитию в ней науки, а также и к абстрактному развитию научных знаний, надо поглядеть на содержание занятий, сосредоточивающихся в Академии. Эти предметы занятия Академии составят её вольное дело. В ней не будет входящих и исходящих бумаг, а должны рассматриваться современные научные вопросы, и не только в их абстрактном учёном значении, но и в том прикладном, какое наука имеет по отношению к России, к вопросам общественным и государственным. В этом смысле Академия наук прежде всего есть центральное учёное общество России, то есть место высшей учёной деятельности в России. А так как для учёной деятельности нужны библиотеки, лаборатории, обсерватории и тому подобное, то Академия наук прежде всего есть место, в котором сосредоточивается управление такими высшими научными пособиями, без которых развитие науки немыслимо. Существует, например, центральный русский музей зоологических предметов. Такой музей скелетов составлен преимущественно трудами академика Брандта при Академии наук. Учреждение это, очевидно, должно иметь совершенно самостоятельное существование, то есть должно иметь директора, консерваторов и так далее лиц, которые, очевидно, должны быть лицами науки, но могут не быть вовсе академиками. Можно себе представить, как это в самом деле встречается в действительности, отличного наблюдателя, отличного организатора наблюдений, но человека, мало сделавшего для дальнейшего движения науки, так сказать, хорошего коллектора, но не, больше, а потому отдельные учреждения, при Академии состоящие, должны бы ввести особых учёных, которые назначаются по выбору Академии, но которые могут не быть в непосредственном её заведовании. Директор Пулковской обсерватории, конечно, имеет ряд непосредственных постоянных обязанностей, так же как и директор метеорологической обсерватории, или директор Ботанического сада, или директор химической лаборатории, а потому будет получать жалованье, будет ли он академик или не будет, у него есть обязанности, требуемые государством, а потому государство ему за их выполнение должно заплатить.

Отношение Академии ко всем учреждениям, при ней состоящим, должно состоять преимущественно в избрании соответственных лиц, так сказать, в общем присмотре за делом, но не в постоянном вмешательстве в ход дела в каждом учреждении, потому что научное дело требует особого искусства и, так сказать, коллегиально или коллективными силами делаться не может.

Как высшее учёное учреждение России, Академия наук, конечно, должна иметь свои органы печати для публикации научных открытий, Академии сообщённых. В Академию будут стремиться с результатами научных исследований не только потому, что Академия будет включать в себя лучших представителей научных сил России, но и потому, что Академия будет иметь средства публиковать эти научные труды, из которых многие и часто не могут быть вследствие дороговизны издания публикованы отдельными учёными обществами России. Например, недавно профессор Иностранцев не мог публиковать отчёта о своих исследованиях над найденными им остатками человека каменного века по той причине, что такого рода публикация должна была стоить тысячи, которых не было в распоряжении ни университета, ни у обществ естествоиспытателей, при университетах состоящих. Благодаря вниманию министра народного просвещения сумма была достаточная, но это ненормальное отношение, на публикацию научных трудов суммы должны быть всегда в достаточном количестве, иначе будет задержка учёного дела в России. У нашей Академии находится достаточно средств, десятками тысяч определяемых для публикации санскритско-немецкого словаря, но не имеется достаточно средств для публикации научных трудов русских учёных обществ.

При этой публикации надо, как это и делается, например, в Парижской Академии, отличить две градации в качестве публикуемых исследований. Некоторые сообщения могут быть публикованы, так сказать, без контроля, без малейшей доли ответственности со стороны Академии, хотя, конечно, Французская Академия не станет публиковать в своих трудах проект perpetuum mobile. Но не всё то, что в отчётах Парижской Академии публикуется, лежит на ответственности этой академии.

Другой род исследований, проверенный академиками, будет представлять, конечно, большую степень доверия , и от воли Академии будет зависеть, к тому или другому отделу отнести данную работу, представленную в Академию.

Конечно, если работа обширная, если её публикация требует больших средств и представляет значительный интерес, Академия не преминет убедиться и в большей или меньшей представляемого отчёта Академии для публикации.

Издания Академии, конечно, должны быть на русском языке, потому что цель Академии есть, конечно, развитие самой науки, но по преимуществу в России и по преимуществу для России, и следовательно, на коренном языке страны.

Само собою разумеется, что публикуемое на русском языке нельзя будет читать многим французам, немцам и так дальше, но ведь и публикуемое на шведском, венгерском, итальянском, голландском, испанском, а также английском не всем доступно. Нельзя же делать научную публикацию для другой страны, не делая прежде всего для своей. При этом опыт последних двадцати лет показывает, что те исследования, публикованные на русском языке, которыми иностранцы заинтересуются рефератами, достаточными для их сведения, переводятся на иностранный язык или подробно реферируются.

Мне кажется даже, что было бы полезно при Академии наук издавать ежегодный краткий отчёт об успехах развития всех отраслей знания в России и с приложением краткого перечня трудов, появившихся на русском языке в течение года по каждому предмету. И если такие ежегодные краткие отчёты и, так сказать, каталоги или рефераты будут печататься не только на русском, но и на французском языке, можно быть уверенным, что всё существенное и необходимейшее будет узнано иностранцами в подлинности, хотя бы было публиковано только на русском языке, достигнется много выгоды, которую напрасно здесь было бы и рассматривать; укажу только на тот пример, что “Журнал Русского физико-химического общества” в настоящее время имеется уже во многих учёных учреждениях Западной Европы, в особенности благодаря тем коротким отчётам о заседаниях физического, химического отделов этого общества, которые и появляются вот уже несколько лет постоянно на страницах специальных журналов в Англии, Германии и Франции.

Дело публикования разбора новейших научных исследований есть, конечно, одно из главных дел Академии. Конечно, академики сами будут доставлять важнейшие и наиболее интересные материалы для этой деятельности Академии. Но если бы Академия, как это ныне уже и завелось, ограничилась этим одним, то можно сказать, она совершенно излишня, деньги, которых она бы стоила, лучше было бы прямо раздать учёным обществам в России, уже учреждённым, и не учреждать для этой цели особого высшего и общего учёного учреждения. Оно нужно, мне кажется, по той причине, что разрозненные силы учёных обществ слабы для того, чтобы самим что-либо предпринять в более крупных размерах, а научные исследования в крупных размерах в России постоянно, можно сказать, и на каждом шагу необходимы. Государство при этом поддерживает такие общества, как географическое, значительными субсидиями. Но в том-то и дело, что один чисто географический интерес, конечно, гораздо уже того общего научного интереса, который может сосредоточиться в Академии наук. И вот этого-то рода дела, прямо науки и России касающиеся, составят, конечно, одно из важнейших содержаний, занимающих внимание Академии. Для того, чтобы их исполнять, для того, чтобы учреждать экспедиции для исследования тех или других научных вопросов, для того, чтобы, например, исследовать нефтяное дело, ставшее в России на очередь, или для того, чтобы разобраться с вопросами о каменных углях, или золотых приисках, или о ходе железного дела у нас, необходимо снаряжение особых экспедиций с крупными научными силами во главе и с необходимостью удовлетворить разнообразным современным требованиям.

Для того чтобы всё это выполнять, Академия должна иметь средства не только самой делать подобные исследования, но и помогать в этом отношении другим учёным обществам. Прямым и, так сказать, непосредственным сношением данного учёного общества с верховной властью или известным министерством не должны бы, кажется, отпускаться какие-нибудь государственные средства для учёных исследований, потому что центральные государственные учреждения, очевидно, гораздо менее компетентны в выборе предметов, настоятельно необходимых для научного исследования, чем центральное учёное учреждение, и оказывается, средства эти, что на некоторые предметы отпускаются с достаточностью, на другие и то, что на очереди, вовсе не отпускаются, или потому, что нет лиц, достаточно близких к высокопоставленным лицам, для исходатайствования нужных для исследования средств, или просто одни представления выпадают в то время, когда щедро даются пособия для научных исследований, а другие — в то время, когда принципы государственной экономии соблюдаются более строгим образом.

Особенно вредными мне кажутся те мелкие субсидии, которые, ничего крупного не делая, можно сказать, даром расходуют государственные средства. Если все эти средства собрать в одном учреждении, в котором обсудится, что в данное время нужней и что менее нужно, то я думаю, что результат получится во всех отношениях более полезный, чем при современном порядке дела.

Новые открытия и новые исследования, также как и постоянное ведение ряда наблюдений и исследований по учреждениям, сосредоточенным около Академии, обнимая собою интересы абстрактные, представляя, так сказать, косвенную пользу государству, не дают, однако, того, что при современном положении дел государство вправе требовать от науки и что эта последняя оказывает своему государству. Государству нужно в данное время знать ответы науки на множество вопросов. Академия наук должна это удовлетворить. Для этой цели она и должна заключать в себе лучших специалистов, так сказать, по всем отраслям человеческого знания.

Если бы вопрос о сопротивлении “поповки” [Особый тип судов береговой обороны, построенных в начале 1870-х годов на Чёрном море по предложению адмирала А. А. Попова] был передан из Адмиралтейства не в Канцелярию закрытой Академии, а на открытое обсуждение и исследование Академии наук, то, вероятно, избежалась бы немалая трата денег и достиглась бы возможность обсуждать вопросы государственной важности, так сказать в строгой научной форме. Достаточно при этом указать на то, что морское ведомство модели новостроящихся судов отправляло для испытания и исследования в Англию, Голландию, к Фруду и Тидеману, конечно, потому, что у нас не было достаточно компетентного учреждения и достаточных средств для того, чтобы испытать сопротивление моделей. На исследованиях этого рода ведь и основываются решения, относящиеся к постройке кораблей. Так и во множестве других отношений.

Например, сию минуту рассматривается вопрос относительно перемола зерна для всей русской армии, потому что при покупке муки часто попадалась хлебная спорынья, и теперь приходится собирать, можно сказать, всех ведомств членов для обсуждения вопроса чрезвычайной важности. Без особых слов можно сказать – чрезвычайные лица должны решать вопросы громадной экономической и гигиенической важности. Это дело, очевидно, должно принадлежать Академии как центральному учреждению. Она должна иметь средства для того, чтобы подобного рода вопросы решать с положительностью.

Мне кажется даже, хотя я и не желал бы входить в эту сторону предмета, что многие учёные комитеты, почти при всех министерствах находящиеся, могли бы быть закрыты или заменены особого рода отделениями, гораздо более дешёвыми, чем учёные комитеты, если бы существенные научные вопросы этих учёных комитетов отдавались на рассмотрение Академии наук. Через такое закрытие учёных комитетов, во-первых, уничтожится множество несомненно существующих при этих комитетах настоящих синекур и освободятся средства для содержания Академии, так что в целом получится большая экономия и лучшее выполнение цели.

При этом я считаю необходимым оговорить следующее обстоятельство.

По моей мысли, академики жалованье не получают, участвуют все одинаково в решении по делам, касающимся научных интересов. Но когда на данного академика Академия наук возложит известного рода обязанность, которая непременно должна быть этим академиком исполнена, и если эта обязанность будет в интересах или чисто государственных, например специальные государственные потребности, или в чисто научных потребностях, но таких, которые Академия будет считать необходимыми к выполнению, тогда этот академик и лица, около него находящиеся для исследований, могут получить, и получают, вознаграждение по мере тех средств, которые будут иметься в распоряжении Академии. Тогда придётся так, что за работу будет уплачено, как это делается в жизни, и что должно считать правильным. Академия не будет своего рода синекурой и пенсией за службу науке, она будет центральным учёным учреждением.

Для того чтобы выполнять с успехом такой разнообразный и многочисленный род занятий, Академия должна, очевидно, подразделяться по специальностям, конечно, не на отделы большой мелкости, на крупные единицы, подобные тем отделениям, которые ныне имеются в Академии. Но в современной Академии опущены все практические или прикладные отделы знаний, хотя есть технологи, так сказать, номинально только, место технолога занимали Якоби и Зинин, можно сказать, технологией тогда не занимавшиеся. В желаемой же русской Академии эти практические отделы должны занять соответствующее место между другими отделами науки. О необходимости развития их можно судить уже по тому, что одних медицинских учёных обществ наибольшее количество в России против всех других обществ. Сельскохозяйственные и технические общества затем занимают крупное место в ряду других, где наука спрашивается и предлагается. Медицина, технология, сельское хозяйство, составляя прикладные отделы знания, однако, не должны быть оторваны от класса физико-математических наук, как они и не отрываются от него всюду.

Этот класс знаний занимает ныне, так сказать, первенствующее место в Академии. Конечно, всё тем же положение остаётся и в будущей Академии не по какой-либо чрезвычайной причине, а просто потому, что предметы этого рода наиболее охотно изучаются в России, представителей этого рода наук наиболее в России, методы науки наиболее современны, в них, так сказать, современные интересы сосредоточиваются; притом они ближе всего к реальности, ближе всего могут помочь в том положении, в котором иногда является такая страна, как Россия.

Физико-математическое отделение для своих постоянных, можно сказать, текущих занятий, конечно, должно бы иметь большое число заседаний, и так как многие вопросы, очевидно, окажутся весьма сложными, придётся часто возвращаться к их разбору, то, вероятно, придётся это отделение подразделить. Но мне кажется, что это дело частное, дальнейших подробностей, не может совсем входить в предмет такой общей статьи, какую мне бы хотелось здесь привести.

Второе отделение Академии, как нынче, может быть посвящено исключительно языку и словесности России, а также и общеславянским филологическим предметам, равно как и истории, словом, будет отвечать историко-филологическому факультету университетов. На этом отделении и должны сосредоточиться те лексикологические исследования, в которых так нуждается до сих пор ещё русский язык и которые выполнить нельзя никому иному, как Академии наук.

Науки исторические в общем их составе, равно как и филология общая, войдут, конечно, в это же отделение, никакого нет ни повода, ни основания отделять для этих последних наук особый отдел Академии.

Третье крупное отделение Академии могут составить науки политические, юридические, экономические, и в этом отделении государственные учреждения часто будут искать, вероятно, разрешения некоторых вопросов экономического свойства государственного значения, как, например, по отношению к статистике, финансам, пошлинам и так далее.

Работа Академии будет состоять, считая высказываемое выше, из деятельности специально научной, так сказать, в интересе личных мыслей исследователя, и работы этого рода, конечно, составят главное основание того значения, которое Академия получит как внутри страны, так и во всемирном интересе науки.

Дело это во всяком случае будет индивидуальное. Но и здесь роль Академии может выступить в том отношении, что некоторым занятиям академиков по специальным вопросам Академия будет придавать большее значение, например, доставляя средства для проведения опытов или исследований, позволяя употреблять помощников, институции, при Академии находящиеся, и так далее, словом, над теми исследованиями, которые Академия будет считать наиболее важными, она будет покровительствовать в размерах своих средств.

Но такого рода исследования тогда только будут, можно сказать, беспристрастными, правильны, хорошо ведены, когда причиной их возбуждения будет служить внутренний, индивидуальный, личный интерес, а потому сами по себе исследования этого рода не должны быть никоим образом вознаграждаемы, то есть академик работающий и академик не работающий для науки — одинаково от Академии ничего, кроме самого маленького вознаграждения за присутствие на заседаниях, или за исполнение соответственных поручений Академии, не будет получать. Научное дело должно при этом приобрести, так или иначе, поневоле, оттенок живой и надлежащий. Если бы государство стало оплачивать какие-нибудь санскритские исследования, то, можно сказать, это было бы совершенно непростительною роскошью, потому что и на исследования насущной надобности часто недостаёт средств.

Кроме этого, так сказать, индивидуально-научного дела, у академиков будут по отношению к Академии два рода дел, носящих уже общественный характер, а потому долженствующих быть вознаграждёнными, но только не по правоспособности, но по мере выполнения дела, то есть не каждый академик будет получать вознаграждение этого рода, но только тот, который будет участвовать действительно в выполнении тех требований, для которых Академия учреждается. Эти требования суть обсуждение на заседаниях предметов, рассмотрению назначенных, и затем решение вопросов, предлагаемых специально известному академику.

За каждое заседание во многих академиях заведено выдавать жетоны, у нас в Академии в настоящее время на двух отделениях, на физико-математическом и историческом, академики получают жалованье, на отделении русского языка получают жетоны на заседания. Так или вроде этого существует правило или обычай и во многих других академиях. Обычай этот и прост и целесообразен. Присутствие академика данной специальности делает уже невозможными некоторые отступления от современной научной истины, следовательно, само по себе может быть полезным по той причине, что в заседании Академии могут являться вопросы всяких специальностей. Но для того чтобы академические заседания не превратились в некоторого рода канцелярщину, неизбежно необходимо, как это и водится в большинстве академий, чтобы заседания были публичные, то есть чтобы в заседания Академии и академических отделений могли входить посторонние лица. Конечно, число допускаемых лиц не может быть велико, потому что дело будет делаться, так сказать, полу-домашним образом и, следовательно, для большой массы публики не будет возможности принять участие в ходе дел заседания, например видеть тот опыт, который производится, или слышать даже доклад, который ведётся, но тем не менее публика должна иметь доступ в Академию. Да не будет и большого числа желающих. Но желающие всегда будут. Между желающими будут, конечно, именно те по преимуществу, которые интересуются или вообще ходом науки, или, в частности, известными докладами в Академии в данное время или в данном заседании разбираемыми.

Эти посторонние лица сделают, так сказать, наилучший контроль правильности ведения дел в Академии. Без влияния этой публичности заседаний нельзя не бояться больших злоупотреблений в Академии, не ждать превращения академических заседаний в канцелярии, что всегда возможно, когда заседания будут совершенно закрытыми.

Все дела чисто научного характера должны быть докладываемы, рассматриваемы и разрешаемы именно в этих публичных заседаниях, потому что наука не может быть ни коим образом тайною и по существу своему есть дело публичное, иначе она не наука. Дела же, касающиеся экономической стороны академических занятий, а также, в частности, и некоторых вопросов, так сказать, домашнего обихода Академии, могут быть производимы по отделениям и без присутствия публики, то есть после конца заседания, как это водится, например, в Парижской Академии: открывается вместо публичного заседания из тех же членов Академии так называемый секретный комитет, то есть домашнее при закрытых дверях заседание, обсуждающее частные интересы заведения.

Общее заседание всех отделений или общие заседания Академии должны назначаться, во-первых, для выбора академиков в правления или отделения или высших учебных заведений, или учёных обществ, затем для выслушания докладов и для постановления решений, касающихся вопросов государственной важности, или ответов от учёного учреждения к государственному учреждению.

Вопросы этого рода, я думаю, будут разбираться чрезвычайно часто, если в Академии будет большое развитие специальностей и в особенности если Академия заменит собой многие из множества ныне существующих учёных комитетов.

Таким образом, у академика, кроме его, так сказать, личных научных дел и интересов, будут интересы заседаний академических, когда академик может принять по мере сил участие в решении дел, подлежащих обсуждению.

Затем отделение или общее собрание Академии может поручать известному академику или известной группе академиков решение определённых частных практических вопросов из числа тех, которые возбудятся в Академии по нашей, так сказать, инициативе, то есть по вопросам, адресованным к Академии от различных ведомств и учреждений. Некоторые из вопросов, сюда относящихся, потребуют, быть может, обширного труда, но во всяком случае, как бы ни мал был труд, как бы ни краток был ответ, если только он не может быть совершён прямым ответом, сделанным в заседании, академик или сумма академиков, которым Академия или отделение поручили рассмотреть известные вопросы, должны быть, конечно, вознаграждены за тот труд, который для общественной надобности они сделали.

Решение, доставленное известным академиком, публично будет доложено в заседании Академии, пройдёт через контроль других академиков и, можно сказать, подвергнется контролю общественного внимания, которое обратится к Академии, когда в ней будут разбираться научные вопросы государственного и общественного значения.

От этого контроля с разных сторон нельзя возбудить практических решений на научных основаниях, если они исходят и из высшего учёного учреждения, потому что государственные и общественные вопросы практического значения редко настолько специализированны, чтобы могли решаться абсолютно точно, и требуют обыкновенно принятия во внимание множества сторон, анализу прямо не подлежащих, например, обычаи страны, законоположения, экономические условия и тому подобное. Притом контроль полезен ещё и прямо ввиду того возможного пристрастия, которое возможно даже и в среде чисто научной, как показывает опыт с давних времён.

Включая в себя всех научных деятелей данной эпохи, предполагаемая Академия наук может в данную эпоху нуждаться в специалистах по известным отраслям знаний, например по некоторым новым областям, ещё не имеющим представителей в России, или же Академия может видеть недостаточность числа специалистов с надлежащей научной подготовкой в известной области знания. Тогда для возмещения этого недостатка Академия должна иметь средства отправлять молодых людей или специалистов близкой специальности за границу для обучения известным отраслям нового знания.

Таким образом Академия будет всегда стоять на страже научного движения России, посланные ею молодые учёные могут быть то есть могут сделаться специалистами по избранному предмету или могут быть по крайней мере полезными...

Для того чтобы связь между Академией и учёными обществами России была как можно более тесна и плодотворна, мне кажется, необходимо не только назначить, как упомянуто выше, особые средства, которые бы Академия распределяла между учёными обществами России...

Составляя высшее учёное учреждение России, Академия наук должна иметь исключительные права такого рода, какими в цивилизованной стране должна пользоваться наука. В числе таких прав, мне кажется, должно быть на первом месте право непосредственного ходатайства и представления своих обсуждённых в общих заседаниях предложений от Академии как к высочайшей власти, так и к высшим государственным учреждениям...
2012-10-13 21:27:37
Тема "Д. И. Менделеев. Какая же Академия нужна в России? - 1882г"
Nellytim

8

Равиль Бард, 18-11-2012 04:52
я помню все как начиналось
Равиль Бард, 17-11-2012 05:17
Путь сердца.
Сердечная открытость есть разговор с Богом на уровне любви и разума.Стремитесь к ней она приведет ко всему остальному.
Все мысли и мечты найдут воплощение в реальности.
Тема "в Татарстане Родовые"

Светлана Жилкина Новицкая Fonsecа
Аномальность зоны заключается в больших, можно сказать, огромных, скоплениях шаровых молний во время гроз, в довольно частом появлении неопознанных объектов в любое время суток и при любых погодных условиях. И туннели... Загадочные туннели, которые, по рассказам местных жителей и по историческим материалам, идут на десятки километров по идеальным прямым и имеют диаметр до шести метров. Это, наверное, самая большая загадка Медведицкой гряды. Даже сообщения об НЛО уже не производят такого впечатления по сравнению со сведениями о подозрительных пещерах или отверстиях в земле. Ведь любое из них может оказаться долгожданным входом в таинственные подземные лабиринты. Как утверждают специалисты, другого такого места на нашей планете нет. Но даже аномалии иногда не выдерживают. В последние 60 лет по разным причинам были взорваны все известные входы в странные многокилометровые тоннели, идущие под всей Медведицкой грядой. А кости динозавров и окаменевшие ракушки, которым не одна сотня миллионов лет, все желающие собирают, как грибы. Поэтому, как говорят ученые, чтобы когда-нибудь разгадать загадки Медведицкой гряды, их надо сохранить. Создать здесь научный заповедник.
http://www.odnoklassniki.ru/rus.vozroz/ … 0826226108
http://www.geolines.ru/netcat_files/83/38/h_84c008bc0435b905ba29f51782f727bc
Светящими зеленоватыми шарами и световыми столбами в районе Самарской Луки никого не удивишь.
Световые столбы представляют собой уходящий в небо световой поток, достигающий нескольких километров в длину. Они неподвижны, а по форме напоминают светящиеся колонны или цилиндры, зависающие на высоте нескольких десятков метров над лесом или дорогой. Такие световые столбы появляются здесь постоянно.
Ранним утром мая 1932 года, находящийся на площади имени М.В. Фрунзе в Самаре, наблюдатель увидел странный «луч света», возникший за Волгой, над Жигулевскими горами. Луч не имел видимого источника, тем не менее, некоторое время он висел над горами. Резко опустившись затем на воду, он вызвал хорошо видимые волны, но после контакта с водой данное явление исчезло.
Вечером августа 1978 года, в одном из пионерлагерей у подножия Жигулей, в небе возник вертикальный столб света, который видели около 200 человек. Этот столб на несколько минут завис над горами, затем стал опускаться вниз. Дальнейшие свидетельства противоречивы: подавляющее большинство очевидцев просто потеряло объект из вида, но несколько человек уверяли, что из объекта в разные стороны ударили яркие лучи. После этого он исчез из поля зрения.
...................
The Zhiguli Mountains (or simply Zhiguli) are a range of wooded mountains located in Russia, on the right bank of the Volga River, in the Samara Bend (Samarskaya Luka). This place is considered to be equal to the world-famous treasures like the Big Barrier reef in Australia. Samara Bend, made by the rounding of the river Volga and protected by the mountains Zhiguly, is a special place. During millions of years a special microclimate and the vegetable kingdom - were formed here. At tops, rocks and other rocky exposures of Zhiguli there are the most ancient geological breeds on a surface which have generated 230-350 million years ago in the Permian and Carboniferous periods. The picturesque mountains Zhiguly also have lots of legends and mysteries. Strange events attract many UFO-scientists here and those who like to collect inexplicable wonders.

Да брат! вошли в содружество с многими мирами и сделали призыв. а эти ясновидящие пока просто зеваки и любопытки. В группу перехода вошли уже многие тысячи единиц и представителей разных миров, в едином сердце творим великие дела. это только один из срезов проявленного. Работа идет многопланово с мирами внутренней и внешней стороны. На совете миров был предложен наш план действия по переходу и стабилизации корабля Лада-Земля. Через тебя взываю к единству и присоединению в сотворении нового мира всех твоих близких и миры новые.ОМ!
Тема "Тема № 10 "Человек и перестройка Земли""
Мария Склодовская-Кюри (7 ноября 1867 г. -  4 июля 1934 г.)
Склодовская-Кюри  Мария - физик  и  химик.  Родилась  в  Польше, в семье учителя,  работала  во  Франции.
Мария Склодовская стала первой в истории Сорбонны женщиной-преподавателем. В Сорбонне она встретила Пьера Кюри, также преподавателя, за которого позже вышла замуж. Вместе они занялись исследованием аномальных лучей (рентгеновских), которые испускали соли урана. Не имея никакой лаборатории, и работая в сарае на улице Ломон в Париже, с 1898 по 1902 годы они переработали 8 тонн руды урана и выделили одну сотую грамма нового вещества — радия. Позже был открыт полоний — элемент названный в честь родины Марии Кюри. В 1903 году Мария и Пьер Кюри получили Нобелевскую премию по физике «за выдающиеся заслуги в совместных исследованиях явлений радиации». Будучи на церемонии награждения, супруги задумываются создать собственную лабораторию, и даже институт радиоактивности. Их затея была воплощена в жизнь, но гораздо позже.
После трагической смерти мужа Пьера Кюри в 1906 году Мария Склодовская-Кюри унаследовала его кафедру в Парижском университете.
В 1910 г. ей удалось в сотрудничестве с Андре Дебьерном выделить чистый металлический радий, а не его соединений, как бывало прежде. Таким образом, был завершен 12-летний цикл исследований, в результате которого было доказано, что радий является самостоятельным химическим элементом. В 1911 г. Склодовская-Кюри получила Нобелевскую премию по химии «за выдающиеся заслуги в развитии химии: открытие элементов радия и полония, выделение радия и изучение природы и соединений этого замечательного элемента». Склодовская-Кюри стала первым (и на сегодняшний день единственной женщиной в мире) дважды лауреатом Нобелевской премии.

Энциклопедия - Пьер Кюри


2012-10-20 19:58:45
Тема "Открытие элементов радия и полония"
Nellytim

9

Он оставил свыше 500 печатных трудов и был автором фундаментальных исследований по химии, химической технологии, физике, метрологии, воздухоплаванию, метеорологии, сельскому хозяйству, экономике, народному просвещению и другим направлениям, тесно связанным с потребностями развития производительных сил России. Ученый заложил основы теории растворов, предложил промышленный способ фракционного разделения нефти, изобрел вид бездымного пороха, пропагандировал использование минеральных удобрений, орошение засушливых земель.

Д.И. Менделеев родился 8 февраля 1834г. в г.Тобольске, в семье директора гимназии и попечителя училищ. Мать — владелица небольшого стекольного производства.
В 1841 г. — поступил в Тобольскую гимназию. 1847 г. — смерть отца. 1849 г. — окончание гимназии.

Он был четырнадцатым и последним, самым любимым ребенком в семье директора гимназии. Воспитывала его мать, поскольку отец будущего химика ослеп после рождения своего сына и умер. Известно, что в гимназии Менделеев не отличался особым прилежанием.  В 15 лет Дмитрий Менделеев окончил гимназию.
Его мать приложила немало усилий, чтобы юноша продолжил образование. Оставшись вдовой, она до 1850 г. сама управляла небольшим стекольным заводом близ Тобольска. Мария Дмитриевна решила послать сына за многие тысячи километров от дома — в Москву, где жил ее брат.
1856г. закончил физико-математический факультет главного педагогического института в Петербурге, Ученый совет присудил ему титул "Старший учитель" и наградил золотой медалью. Менделеев стал читать курс органической химии в Петербургском университете. В 1857г. стал приват-доцентом при Петербургском Университете. В 1865 году Менделеев защитил докторскую диссертацию, в которой заложил основы нового учения о растворах, и стал профессором Петербургского университета. Создал (1865-1887 гг. ) гидратную теорию растворов.
Менделеев был одним из организаторов Русского химического общества (1868). Работая над трудом "Основы химии" (1869-1871 гг. ) , открыл один из фундаментальных законов природы — периодический закон химических элементов. Первый вариант периодической таблицы он напечатал в виде отдельного листка под названием "Опыт системы элементов, основанный на их атомном весе и химическом сходстве" в феврале 1869 г. В 1871 году написал классический труд "Основы химии". Развил (1869-1871 гг.) идеи периодичности, ввел понятие о месте элемента в периодической системе как совокупности его свойств в сопоставлении со свойствами других элементов. На этой основе исправил значения атомных масс многих элементов (бериллия, индия, урана и др.). В 1876г. его избрали членом-корреспондентом Петербургской академии наук. В 1890-1895 годах Менделеев был консультантом Научно-технической лаборатории Морского министерства. В 1892 году наладил производство изобретенного им бездымного пороха. 1893-1907 организатор и первый директор Главной палаты мер и весов. 1894 г. — избрание доктором права Оксфордского университета и почетным доктором наук Кембриджского университета. Менделеев возглавлял большую экспедицию по изучению промышленности Урала. 1906 г. — издание труда "К познанию России".
Дмитрий Иванович Менделеев. Mendeleev. Научфильм.

Наука начинается с тех пор, как начинают измерять. Точная наука немыслима без меры.
Вся гордость учителя в учениках, в росте посеянных им семян.
Законную степень народной гордости, составляющую принадлежность любви к отечеству, должно глубоко отличать от кичливого самообожания.
Д. И. Менделеев

Периодический Закон Менделеева 1
2012-10-12 00:04:46
Тема "Д.И. МЕНДЕЛЕЕВ И ЕГО ОТКРЫТИЯ"
Nellytim

10

12 декабря 2012, 11:24 (мск) | Общество | ИТАР-ТАСС
Российские учёные открыли ранее неизвестное явление природы
МОСКВА, 12 декабря. /Корр. ИТАР-ТАСС Александр Цыганов/. Явление, ранее не известное в природе и даже не предсказанное теоретически, обнаружили российские учёные. Открытие, уже признанное сенсационным, обещает настоящий переворот в фармакологии и медицине. Оказывается, лекарственные вещества могут быть эффективными в сверхнизких дозах. А значит можно создать эффективные препараты, применяемые, например, при лейкемии
.
Об этом рассказал в своём научном сообщении на заседании президиума Российской академии наук руководитель исследовательского коллектива академик Александр Коновалов.
.
Сообщение имеет строго академическое звучание и название — «Образование наноразмерных молекулярных ансамблей /наноассоциатов/ в высокоразбавленных водных растворах». Известно, что при разбавлении некоего раствора водой он теряет свои свойства тем больше, чем больше добавляется воды. Достаточно сравнить качества чистого спирта, его 40-процентной смеси с водой и такой же смеси, в которой его остаётся полпроцента.
.
Однако в ходе 6-летних исследований группе российских учёных удалось установить, что подобным — классическим – представлениям соответствуют лишь 25 проц растворов. Зато остальные 75 проц «ведут себя неклассически: у них свойства изменяются неожиданно», — отметил академик Коновалов.
.
Это явление, впрочем, отмечается лишь в высокоразбавленных водных растворах — вплоть до 10 в минус двадцатой степени моля /т.е. единицы количества вещества/ на 1 литр. Но именно при таких ничтожных концентрациях некоторые растворы получают такие физико-химические и, что особенно важно, биологические свойства, которых в соответствии с существующими научными воззрениями не должно быть! Детали важны для узких специалистов, но широкой публике новое российское открытие обещает зримые перемены в медицине и фармакологии: ведь при освоении соответствующих технологий можно будет получать необходимые эффекты от действия лекарственных препаратов в ультранизких дозах.
http://s7.uploads.ru/JuRL9.jpg
«Лекарственные вещества могут быть эффективными в сверхнизких дозах, — подчеркнул Александр Коновалов. — При ничтожных концентрациях вещества могут быть созданы эффективные лекарственные препараты, применяемые, например, при лейкемии».
.
Как выяснили учёные, это происходит в силу того, что в таких растворах образуются наноразмерные молекулярные ансамбли, названные авторами работ «наноассоциатами». Размер наноассоциатов варьируется в зависимости от степени разбавления растворов не линейно и не монотонно: от нескольких десятков до нескольких сотен нанометров. При этом необходимыми условиями образования наноассоциатов являются наличие внешнего естественного электромагнитного поля. В свою очередь, обязательная необходимость внешнего электромагнитного поля для образования наноассоциатов может оказаться одним из каналов влияния электромагнитных полей на живые организмы.
.
«Наноассоциаты диктуют “погоду” в этих растворах, — заявил академик Коновалов. – Именно образование наноассоциатов является причиной неклассического поведения растворов. Причиной является изменённая структура растворённого вещества. А вот какая она – мы пока не знаем. Это вызов физикам, биологам, биохимикам».
.
Учёный подчеркнул, что с точки зрения методической и статистической чистота экспериментов обеспечена: «У специалистов к экспериментам претензий нет». А поскольку его даже теоретически не предсказывали, то «предстоит существенная трансформация наших представлений о природе», — подытожил Александр Коновалов.

http://news.mail.ru/society/11275142/?frommail=1
Тема "Изменённая структура."

11

«Люди могли бы предвидеть свой взлёт,
если бы вдумались, как сильны предчувствия юности
– доказательство врождённой красоты чувств,
которые мы носим в себе, очень мало реализуя её
в прежние эпохи».
И. Ефремов «Час быка»
  Глава I
1.1 Детство отдельно
проблемы отдельно.
«Ходит счастье по земле
в поисках участия,
но никто не признаёт
собственного счастья.
Детство гоним от себя
и свистим вдогонку -
счастья разгадать секрет
не дано ребёнку»
(В Малежик песня «Элегия»
из альбома 1995 года)
Своё детство я считаю уникальным в том плане, что уже годам к 6 я понял, что получил выгодную возможность пользоваться 2-мя социальными статусами по выбору. Когда хотелось покушать черешни, я как ребёнок упрашивал маму купить хоть немножко, хоть грамм 300, что почти всегда заканчивалось обломом. А когда, к примеру,  по телевизору шла передача про Великую Отечественную войну, то я мог как вундеркинд блеснуть такой фразой: «А ведь война дала огромный скачок техники. Люди не рассиживались. Работали головами, ручками». Услышав эту фразу мама пришла в ярость: «Ах ты паразит маленький! Ты радуешься чужим страданиям!  Ты сейчас играешься с ручкой радиоприёмника, а получается, только из-за этого  нужно было угробить миллионы людей! Да лучше бы мы в избёнках до сих пор жили и лепёшки ели из клевера, но не было бы этой войны проклятой» - примерно так отреагировала моя мама, знавшая войну не понаслышке.
Как меня мама учила читать, не помню. Она говорила, что сначала было непросто. Помню первую книгу, которую прочитал сам в 5 лет. Это "Былины" - Особенно понравились "Илья Муромец и Соловей-Разбойник", "Добрыня и змей Горыныч", "Илья Муромец и идолище", "Алёша Попович и Тугарин-змей". Потом очень быстро вкусы мои изменились после того как посмотрел мульт "Снова о драконе и рыцаре" у меня произошла переоценка ценностей.
      В 6 лет я уже читал "Евгения Онегина" просматривал журналы "Наука и жизнь". Голову конечно слегка распирало от информации, но я пытался понять что-то. Многое из взрослых идеалов мне тогда было не понятно. Особенно по-садистски задело стихотворение Николая Заболоцкого:
    Не позволяй душе лениться,
    Чтоб в ступе воду не толочь.
     Душа обязана трудиться
     и день, и ночь, и день, и ночь!
Мне тогда это всё не понравилось. В этом энтузиазме мне показалась какая-то червоточина. Как может быть чтобы собственная душа изуродовала человека?!!! Это могут сделать только другие люди с несхожими взглядами и образом жизни. Да я лучше бы нашёл подходящих друзей и отправился искать динозавров, как "Плутонии", прочитанной в том же возрасте
         В одном из фильмов персонаж-отец говорит такую фразу «У ребёнка единственный нормальный год жизни остался – с 6 до 7 лет. А потом он в школу пойдёт и это упряжка на всю жизнь!». Эта фраза также запала мне в душу.
       Почти 40 лет спустя мне хочется приписать к стихотворению Заболоцкого такие строки:
     Иди паши как биоробот,
     Гони продукты, бабки куй,
     Свой любопытный длинный хобот
     Куда не просят ты не суй!
     .
             В школу я пошёл в 7 лет, возможно поздновато, но родители не хотели в 6 лет отдавать, так как часто прибаливал простудами.
          А в 8 лет я посмотрел фильм "Не хочу быть взрослым" и сделал соответствующий вывод, что моё интеллектуальное развитие закончено.
Счастливое детство.
.
«Нужно быть внимательным
при воспитании ребёнка
и в старости (при подготовке
встречи с Богом).
В среднем же возрасте, когда случаются
всякие «удачи» и «неудачи» нужно относиться
ко всему мирскому спокойно.
(Святой отче Серафим Саровский)
.
Сейчас с высоты прожитых лет могу назвать своё детство счастливым. Удивительный парадокс – я не понимал, почему говорили, что советский инженер мало зарабатывает. Мои родители получали всего процентов на 50 больше минимальной зарплаты и этого хватало на очень многое. Хотя секрет счастья был не в этом. Секрет счастья был в отношениях людей в умении друзей хранить дружбу а родственников – в мудрой заботе о детях.
Вторым человеком, который оказал воздействие на всю мою будущую жизнь (после мамы) стал мой дедушка – Василий Михайлович. Точнее это был не прямой дедушка, а родной брат моей бабушка.
У этого моего дедушки Васи была интересная биография. О многих моментах, связанные в основном с войной, он не любил разговаривать.
Он был родом из многодетной крестьянской семьи, как моя бабушка и другие его братья и сёстры. В начале 1930-х годов он поступил в техникум зелёного строительства в Ленинграде и закончил его.  В 1938 году его призвали в армию. Служил он на Дальнем Востоке. Про события у озера Хасан так у него и не удалось расспросить. Единственное что удалось него узнать, так это то что он быстро понял принцип «не выделяться» ибо советская система распределяла власть и регалии не по благородству и не по уровню просвещения.
         В мае 1941 года он дембильнулся, а 22 июня 1941 года опять призвался. Конечно война – это событие безрадостное. Много было всего…
         В 1942 году Василий закончил артиллерийскую школу и стал лейтенантом артиллерийской разведки. В 1943 году он был контужен при форсировании Днепра. Он переплывал  Днепр вместе с двумя сослуживцами сидя на бревне, и один из тех товарищей был убит тем снарядом…
Я сейчас думаю, что поскольку мой дед Василий занимался на войне больше предотвращением гибели людей от артиллерийского огня, чем конкретным убийство солдат противника, то он не испортил карму, что и позволило ему дожить до победы. Да и паёк свой офицерский он никогда не ел втихаря (в отличие от современных офицеров!), а всегда делил поровну с солдатами.
После войны он женился и переехал с женой в маленький зелёный городок Белореченск (тогда там ещё не было химического завода).
К нему заезжали отдыхать многие родственники. 
И понятно почему: наш дедушка Вася не раз повидав на войне смерть очень ценил жизнь и делал всё, чтобы жизнь поддерживалась и по возможности процветала. Он не насиловал человеческую волю.
         В доме жили кот и собачка, которые очень любили всех домашних и не враждовали между собой. У жильцов того дома были  большие земельные участки с фруктовыми деревьями, ягодными кустарниками и виноградной лозой.
На работе дедушка старался поддерживать людей. Ему даже  удалось полностью реабилитировать парня из тюрьмы. Тот  мужчина женился, и с семьёй, поселился в том же доме в соседней квартире. Он должен бы чувствовать себя обязанным моем деду Василию, но время стирает грани и заставляет забывать и плохое и хорошее. 
Своим статусом «партийного бонзы» Василий Михайлович никогда не пользовался. Когда он заходил, например, в местный обувной магазин, то директор магазина вешал на дверях табличку «переучёт» и предлагал ему на выбор импортные туфли без магазинной и прочих наценок. Дедушка всегда отказывался. Последующим поколениям если это рассказать – не поверят!
Жил дедушка Вася с женой и тестем в трёхкомнатной квартире восьмиквартирного двухэтажного дома с 2-мя подъездами – по 4 квартиры в каждой.  Так он прожил в том доме в Белореченске 50 лет, вырастил сына.
          Затем пережил первую жену и к сожалению и сына, но о грустном пока не хочется…
К этому дедушке и возила меня отдыхать моя бабушка – его сестра. У него в книжном шкафу я и нашёл свои первые любимые книги: «Плутония» Обручева и Каллисто «Мартынова». Эти книги я перечитывал несколько раз – во всяком случае, каждый последующий приезд в Белореченск.
Были у деда в шкафу, конечно и другие книги, но я не считаю их особо значимыми. Одной из этих книг была длинная повесть «Тройка без тройки». Но какой мне смысл вспоминать те детские книги про ребят моих ровесников, если мне таких же адекватных отношений с ними наладить не удалось. Мне больше запомнились фильмы из жизни школьников и их семей. Хотя в реальной жизни всё сложилось не так как в кино, всё же многие фильмы детского жанра той эпохи служат неплохим прецендентом.
         Также многие книги не очень понравились мне по причине наличия фильмов по их мотивам. А грамотно улавливать разницу между книгой и кинофильмом и спектаклем я в том 6-7 летнем возрасте ещё не умел 
.
         Я с детства был «не от мира сего». Почти никогда не дрался, не понимал глупых забав и не любил плоские шутки. И меня надёжно защищали от подростковой жестокости все мои верные друзья – от дедушки с бабушкой, до собачки по кличке Лайка, которая очень радовалась своим, но пуле бросалась на чужаков. Заливаясь лаем. хотя роста была ниже среднего по собачьим меркам.   
В 1976 году за 3 летних месяца я 2 раза побывал на Чёрном море – один раз в Лазаревском с родителями и второй раз в Агое (под Туапсе). В Лазаревском мы с родителями снимали сарайчик. А в Туапсе жили с бабушкой в палатке. Отец уехал в Ленинград на работу, а мама осталась со мной. Я уже не помню в каком порядке проходили эти поездки. Возможно моей соседка врач давала больничный по уходу за мной, но мне это кажется мало вероятным.
Крме того в то лето к деду из Сочи сбежала семья маминой двоюродной сестры – другой племянницы и я ещё пересёкся в Белореченске со своим ровесником троюродным братом, с которым потом у меня всю жизнь были тёплые дружеские отношения. 
Мало того, возвращались мы с мамой обратно в Ленинград через Москву. Мы сели на поезд Адлер-Москва в Белореченске и в Москве остановились у знакомых в центре неподалёку от Лубянки (тогда площади Дзержинского. За три дня мы успели посмотреть Красную площадь, небольшую часть центра. Универмаги «Детский мир и ГУМ» и вроде бы съездили на ВДНХ.
Недавно, вспоминая всё это, а также множество других приятных моментов детства я сказал двоюродному брату:
«Спасибо товарищу Чубайсу за наше счастливое детство!» А он этой шутки не знал и удивился: «А при чём здесь Чубайс, он же тогда ничем важным в государстве не занимался?»
      «Вот за это и спасибо!» - объяснил я.
.
(продолжение следует)
.
1.2 Детство-мечта
Трудно придумать о чём можно было тогда в том возрасте мечтать. Я ещё был слишком мал, чтобы сочинять научную фантастику, хотя уже часто почитывал доступных и понятных для себя авторов. Та жизнь, которой жили тогда моя семья, наши городки и наша большая Советская страна казалась единственной реальностью, причём организованной мудро и правильно.
И всё же мне на ум иногда приходят фантастические идеи. Связаны они в основном с путешествиями по времени. Ведь если к примеру меня из того времени конца 1970-х , начла 1980-х годов волшебным способом перенести в сегодняшний день и посадить за современный компьютер, то моё интеллектуальное развитие пошло бы ещё быстрее. Хотя если рассмотреть эту тему глубже, то нельзя ни не отметить, что очень большое значение имеет окружащие ребёнка люди. Окончательный вывод таков: книги читать конечно, хорошо, но нужно с малолетства подбирать ребёнку таких  старших наставников, которые могли бы его научить чему-нибудь полезному, нужно научить ребёнка разбираться в людях, чтобы , к примеру, вовремя прервать дружбу с ровесниками, начавшими совершать недостойные поступки. Вобщем для подростка, из которого родители хотят воспитать человека а не  говорящее животное нужен как минимум критерий-идеал и большое пространство вариантов выбора.
В последнее время на меня большое впечатление произвёл  американский  фантастический фильм «Эффект бабочки». Главный герой этого фильма волшебным образом изменяет ключевые эпизоды своего прошлого и после каждого изменения попадает в соответствующий вариант будущего. И я часто думаю – что если бы родители перевели бы меня в 7-й класс в другую школу, а потом я пошёл бы в колледж (тогда ещё техникум), откосил бы армию с помощью учительницы математики, которая понимала, что я значительно более приспособлен для научной деятельности, чем для армейской службы.   
            Возможно с помощью глубинной медитации и можно попробовать добиться кое-каких результатов. Люди ведь не хотят заглядывать в подсознание. А сегодняшний день диктует свои задачи и люди ими живут. А людская формулировка прошлого очень субъективна и если её не утверждать как единственную реальность, то возможно есть большая или меньшая вероятность погружения в альтернативную реальность.  Хотя бы во сне…
        Я уже написал на эту тему и другие пограничные книгу «Одинокое мистическое путешествие». Она размещена на сайте «Неизвестный гений» и доступна для бесплатного скачивания.

Глава I I
Школа
«Не надо бояться тяжёлой задачи,
а надо бояться дешёвой удачи…»
(песня из кинофильма «И это всё о нём»,
который в то время часто крутили
по первому каналу)
1. Школа времён моего детства (конца 70-х начала 80-х)
.
         Я пошёл в школу 7 лет. Родители посчитали, что я слишком слаб здоровьем, чтобы пойти в 6. В результате через 3 месяца после 1 сентября мне уже исполнилось 8 лет. В то время в газетных статьях мелькали статьи, как важна в том возрасте разница хотя бы в год и каким грустным последствиям это может привести.
       Но я хочу придать своей книге тон «Не смотря на тупости системы, я всё же развивался».
В возрасте первоклассника да и парой лет позже я воспринимал школу довольно странно. Сама ситуация сложилась парадоксальная. Я уже умел читать, прочитал довольно много книг и знал простые арифметические действия, разбирался в политических и частично географических картах. Читал учебники «Рассказы по истории СССР» для 4 класса и «Физическая география» для 5 класса. Мама мне уже успела довольно много знаний мне передать из области искусства, культуры и даже науки. Помню как в первых классах старушки преподавательницы восхищённо говорили: «Этот мальчик на несколько лет опередил свой возраст!». 
         И в то же время у меня была в том возрасте какая-то необъяснимая странность психики. Я панически боялся солгать и безоговорочно доверял авторитету старших. В сочетании с отличной успеваемость это автоматически делало меня идеальным объектом для воспитателей  и учителей, но в то же время не закладывало никакого иммунитета к будущей взрослой жизни. Но о ней – как-нибудь в другой книге.
Помню когда я учился в 3-ем классе, в школе организовали викторину для учащихся 3-5 классов (было около 6 команд) на разнообразную эрудированность. В одном кабинете была тематика перемещения по городу – светофор, переходы, наиболее безопасный маршрут. (На секунду отвлекусь и скажу, что в школах до сих пор не учат такой ситуации: «вы переходите улицу и внезапно загорелся красный свет» - из-за этого упущения происходит большинство попаданий пешеходов под колёса). В другом кабинете – была тема «Как мы знаем мир природы». В третьем – «Как мы знаем историю и культуру Петербурга-Петрограда-Ленинграда».  Команды переходили из кабинета в кабинет и на лестнице их поджидали специальные дежурные  в повязках, которые выставляли им оценки за поведение по 3-балльной системе. А поскольку не шуметь и не хлопать друг друга по загривку учащиеся этих классов не могли, то все команды в результате получили заниженный балл. Наш класс дружно просачковал это дело (мой родной класс вообще не отличался рвением к учёбе). Кроме меня… Я пришёл на викторину один от класса. Вот здесь и настал мой «звёздный час» блеснуть эрудицию. Я выдержал достойно все дуэли с преподавателями. Раз или два я всё же ошибся или что-то не смог вспомнить. Когда я переходил из кабинета в кабинет, то дежурные спросили меня: «А чего это ты отдельно от своего коллектива бегаешь!»  Я ответил: «А я вообще один пришёл из класса».  Дежурные удивились и сказали: «Ну мы тебе тогда поставим все высшие баллы за поведение». В конце викторины сумму баллов посчитали. Я оказался на 2-месте после какого-то из пятых классов. А когда прибавили баллы за поведение то я оказался на 1-ом. Так один третьеклассник победил 5 команд из 3-х, 4-х и 5-х классов!
Приходя домой из школы, я регулярно садился читать какую-нибудь книгу. А мне попадалось в то время много книг по интересу, по тогдашнему уровню равития. Бабушке это не нравилось – видимо она чувствовала перекос в сторону интеллекта, но сформулировать эту мысль она не могла (сама она закончила лишь несколько месяцев сельской общей школы):
- «Ты в школе сидел, будешь уроки делать, будешь сидеть, и сейчас сидишь читаешь книжку!» - говорила бабушка. «Иди побегай по травке и пусть голова отдыхает!»
       Если бы я мог вернуться в то время с сегодняшним сознанием я бы ей ответил: «Бабушка, голова в нашей чудесной стране уже почти 100 лет капитально отдыхает!»   
2. Школа-мечта
Где-то лет в 10-11 я посмотрел по телевизору фантастический телеспектакль. Основной его идей были так называемые обучающие «Электронные нейронные колпаки». Я не помню, как они в рассказе называются. Но суть в том, что подросток садится в кресло. Ему на голову одевается это колпак. С помощью специальных импульсов  ребёнок погружается в некое отрешённое, трансовое, но очень восприимчивое  к определённым воздействиям состояние. В ходе этих воздействий (а по сюжету  они продолжаются где-то от 10 минут до чуть менее часа) у подростка формируются новые многочисленные ассоциативные нервные цепочки, которые соответствуют знаниям школьной программы. Некая «живая информационная матрица» Говоря современном языком, фантасты «добрались»до памяти и «процессора человека». И соответственно герои рассказа – подростки определяют своё отношение к этим «колпакам» как негативное и их гложет тоска по былому школьному быту, по ежедневному общению с ровесниками.
Конечно, я не верил, в то, что такое образование скоро станет возможным. Но идея мне понравилась. Столько психической энергии я оставлял в этой школе, что не очень то радостно было порой туда ходить.
Из известных альтернатив был лицей. Это когда нужно набрать достаточную сумм баллов и не важен расклад. Например, когда А. С. Пушкин учился в Царскосельском лицее, то его любимым предметом было фехтование. Система там была 12-балльная и Пушкин имел по фехтованию высший балл – «12», по риторике у него тоже были неплохие оценки – он уже тогда пробовал писать стихи. А вот по математике у него вообще был «0». Тем не менее – он закончил учебное заведение с дипломом и быстро и эффектно реализовался как личность. Лицеи вскоре были признаны неэффективными и последние лет 100 основная масса взрослых людей считала, что нужно всё знать. «Знания за плечами не носить» - была такая поговорка. Это не совсем верно. Бывает и знание мёртвое, подбрасывают довольно часто и намеренно искажённые знания.
Мне идея лицея в общем то нравилась,  но я склоняюсь, что правы сторонники  более широкого развития. Я не против был бы отпахать всю школьную программу, но… Я хотел бы её отпахать по индивидуальному графику!!! Слушать каждый день этих двоечников, которым учительница по 10 раз впаривает одно и то же. За что мне это. И это возымело для меня очень плохие последствия. Меня постепенно приравнивали к остальным, как садовник выравнивает куст.  В моём конкретном случае, по моему мнению, нужно было учителям проверить уровень моих знаний и давать персональные задания. Конечно, я 2-3 месяца мог бы «потусоваться» с ровесниками первоклашками, потом пересел бы к второклассникам, и потом понатужился бы и закончил умственную программу 3-го класса к маю 1-го года обучения. Читать я умел хорошо с 6 лет, а тогда читать учили до 3-го класса (возраст 9 лет) самых тупых. А на физкультуру ходил бы по прежнему со своими ровесниками. Я же не мог ускорить биологический рост как в фантастике. А задания по труду (пришивания пуговиц, аппликации на бумаге, витражи и т. п.) – мог бы и летом досдать. И не нужно было 3 года просиживать в одном кабинете с одной учительницей.
Идём дальше. С 4 класса вроде бы школьная программа усложняется. Учащиеся начинают ходить по разным кабинетам. Их начинают «обрабатывать» разные учителя. Труд становится полупрофессиональным в соответствующих мастерских. Хотя мне тогда ещё сложно не казалось. Спокойно мог бы закончить гуманитарные и точные предметы 2 классов 4-го и 5-го за год. По труду, соответственно, даже не жалко было бы иметь небольшой хвост. А уж физкультура, что делать. В том возрасте даже 1 год физическом развитии – это почти не досягаемая высота. Разве что для каких-нибудь акселератов.
В итоге было бы честно, если бы я к возрасту 9-10 лет пошёл бы в 6-ой класс, а мои ровесники соответственно – в 3-ий. Вполне нормальное явление иметь друзей на 2-3 года старше. Меня бы там никто не обижал. Уж очень зазорно обижать малыша, который на 3 года моложе и слабее. Так бы я учился в одном классе со своим старшим неформальным наставником Андреем (о нём позже). Я же в реальной своей истории считал его своим неформальным лидером в течение 3-4 примерно лет.
Прибавляем 5 лет, и школу я закончил бы в 14 лет. Ну хорошо, ещё полгода на хвосты. И на курсы в институте.  В 15 лет я  пошёл бы в институт. Правда как с физкультурой? Ну это уж вы сам уважаемый читатель пожалуйста пофантазируйте. Захаживал бы в родную школу (как это было реально когда я после своего института приходил вечером в школу поиграть в волейбол со своими младшими соучениками). Или ещё как?..
Вся эта затея с первыми пятью классами за 2 года , конечно, довольно фантастична, однако основано на моих реальных возможностях. И грех, на мой взгляд совершили те люди, которые ими недостаточно воспользовались. «Это было непринято» - слышу я оправдания.
В таком случае мудрым решением было менять школы. Новый человек всегда воспринимается подростками с интересом. Это вроде бы называется в современной психологии «флэш-эффект» или как то ещё. Я недавно оформил разные варианты своей судьбы в виде таблицы. На мой взгляд большое значение имел опыт общения с разными людьми особенно в переходный период перестройки и далее.                 
.
3. Школа возвращение в реальность
Когда я учился в старших классах школы, то среди ребят, учащихся в ней не было никого, кого бы я мог назвать своим другом. Несколькими годами позже я прочитал статью, где говорилось, что сами педагоги не умеют обращаться  с трудными и нестандартными подростками. К сожалению не нашлось старшего наставника. А если бы я мог на машине времени отправиться в ту реальность и сам для себя стать старшим наставником, я бы отправил бы себя-ребёнка в другую школу, потом ещё в другую школу,  потом в хороший техникум, чтобы перебирать людей с как можно более раннего возраста.
Ещё хотелось бы встретить своих необычных знакомых, с которым я познакомился в 1990-е годы несколько пораньше – в начале-середине 1980.

Глава 3
               Миша и его семья.
                        3.1. Знакомство.
Миша был в моём детстве первым, кого я называл своим другом. Дружба эта была странная. Без всяких идеалов. Просто моя бабушка подружилась с его бабушкой и посчитала, что пятилетние внуки будут играть вместе. Хотя Миша был на 1 год и 3 месяца моложе. С ним связано и моё первое детское воспоминание. Как мне было года 2 с половиной примерно а ему соответственно на год и 3 месяца меньше и я пытался вытряхнуть его из коляски и кричал «Миша, хватит спать! Пошли играть!».
В этом всём не было бы ничего интересного и примечательного, если бы ни один факт. Мишина бабушка была красной партизанкой, а его мама – каким-то не очень большим начальником, а также состояла в компартии.
Сейчас, по прошествии многих лет я не стал бы копаться в воспоминаниях и рассказывать об этой семье, если бы не хотел внести некоторые уточнения. Сейчас многие задают вопрос: « А верили ли коммунисты в это самое светлое будущее». И судя по Мишиной маме (её звали Людмила) могу сказать, что верили и стремились для него хоть что-то сделать. Хотя очень возможно, что эта семья была просто в числе обманутых системой.
Когда обнаружились мои достаточно примечательные интеллектуальные способности, то тётя Люда сразу стала ставить меня Мише в пример. «В интеллектуальном развитии Толя должен стать для тебя примером. Один мальчик поставил сам перед собой задачу – каждый день выучивать по 5 иностранных слов и впоследствии стал известным писателем». Она не назвала имени Лев Толстой, не знаю специально или нет.
В возрасте от 8 до 13 лет я в их семье был, можно сказать, самым важным и почётным гостем. Меня угощали дефицитным в то время бразильским кофе, и другими вкусными продуктами. Для своего сына Миши любящая мама напокупала множество разных игрушек и настольных игр. Мои родители не были столь щедрыми – видимо не позволяла зарплата и не было связей в торговле. Я не очень расстраивался, зная, что у Миши можно будет наиграться в эти игры, что называется «до тошнотиков». Особенно меня привлекла игра «морской бой», где корабли сбивались катящимися шариками –видимо очень захватывало, кто первый успеет потопить все корабли противника, да и сама идея была проста. А когда мы уже учились классах в 5-6-х «последним писком» подростковой моды была игра «За рулём». Идея этой игры кажется сейчас слегка странноватой. Машинка держится на магните, находящимся под кругом и этим же магнитом управляется. С этим управлением связан руль, вынесенный на «пульт управления». Также на пульте были «ключ зажигания» и «переключатель скоростей на 3 скорости». Восторг от этого всего был у юных гостей был дикий и мне редко удавалось протиснуться, чтобы поиграть. Игра очень захватывала в том возрасте – ведь ничего подобного почти нигде не было. Хотя у меня роились в голове и другие мысли: «По сути эта игра ничего не развивает. Это даже не тренажёр». Но альтернативы этому тогда не было и на очередном дне рождения эта игрушка стала «гвоздём программы».
О праздновании Мишиных дней рождения могу сказать, что они для меня были особенными ещё и потому, что Миша не был моим родственником и я считал, что иметь такого друга – это удача. Мише принадлежала одна из разумных практичных идей: устраивать праздники по субботам. «Представляешь, воскресенье заканчивается, а завтра в школу. Это такой резкий перепад настроения. Это одно способно испортить настроение от прошедшего праздника. А так ты вечером предвкушаешь, что у тебя ещё будет один выходной». Эта идея была вскоре перенята почти всеми моими друзьями.
            Вобщем если сравнить моё детство с детством Майкла Джексона, то я наигрался в детстве в великое  множество игрушек и мне сейчас Дисней-Лэнд даром не нужен!
Если говорить о личности подростка Миши, то, наверное, он ничего особенного из себя не представлял. Был довольно развит. Читал не очень много. Больше любил разные игры и в том числе во дворе со старшими парнями (что я как раз не любил из-за безусловного доминирования этих старших). Я не мог в том возрасте сформулировать мысль, что старшие – это не значит более умные, а лидерством своим они могут довести и до беды. По счастью с нами всё обошлось, но сообщения о трагедиях проскальзывали.
Единственное, чем меня привлекал Миша как личность (а не как владелец большого количества игрушек, в которые мне можно было играть почти на правах хозяина), так это его увлечение эпохой средних веков – конечно в особенности крестовыми походами и соответствующими сражениями и рыцарями. Помню, как однажды я очень удачно подарил ему конструктор «средневековый замок». Миша был на вершине блаженства. У него было много разных солдатиков-рыцарей. Они оказались преимущественно двух цветов – красные и зелёные и Миша придумал игру «Освобождение гроба господня». Мы построили из кирпичиков производства ГДР палестинский храм и  устраивали игру, используя пространство комнаты. За ход каждый солдатик делал определённое перемещение – мы измеряли это перемещение раскрытой ладонью от большого до среднего пальца, кавалерист ходил на 2, и лучник ещё мог на 3 таких мерки выстрелить. Эдакий вариант «пошаговой стратегии» как сказал бы современный любитель компьютерных игр.
Но больше не хочу проводить никаких параллелей с современностью, кроме пожалуй, одной. О ней позже.
О родителях Миши ничего больше особенного сказать не  смогу. Мне в том возрасте было мало дела, кто с кем разводится и по новой выходит замуж. После того, как у Миши появился отчим наши отношения поначалу особенно не изменились. Какое то время Миша сам продолжал ценить общение со мной, так как я был очень начитанным и всегда мог рассказать что-нибудь интересное из научной фантастики или какой-нибудь курьёз из новостей технической конкуренции.
А вот в 8 классе, через год после того как я вступил в комсомол между нами грянула грандиозная ссора. Я вдруг обнаружил, что Мише наплевать на коммунистическую идею, и что он использует комсомол для личной карьеры и выгоды. Это и стало мощнейшим детонатором. Однажды я его даже столкнул вниз по лестнице, когда он пришёл ко мне. Он на меня здорово тогда обиделся и мы почти полгода не разговаривали. Сейчас мне эта «разборка» кажется смешной. И с точки зрения того момента, он был, наверное, прав. Ведь в то время люди шли в комсомол и в партию только ради того чтобы занять какую-нибудь выгодную должность, получить какие-то перспективы для более или менее обеспеченной и интересной жизни. На идея коммунизма всем, кто был моложе 1945 года рождения было уже по сути «до лампочки».
  А я вот такой был ещё «завёрнутый на светлых идеях» в том возрасте.
.
3.2 Миша-мечта
  Странно, что Миша не вызывал у меня никаких ассоциаций со счастливым будущим. Я никогда не мечтал идти с ним по жизни как с боевым соратником и покорять разные высоты.
Возможно, так получилось, потому что кое-кто из членов КПСС уже тогда построил коммунизм для себя и своего привилегированного круга, а остальные бессознательно это считывали если можно так выразиться.
Ещё одна версия – Миша не обладал никакими даже малыми необычными способностями. Он просто жил в том настоящем и соответственно влиял своим биополем.
Так или иначе, находясь в обществе Миши мне не о чем было мечтать. Спасибо ему за то обеспеченное с некоторой помощью «коммунистической кормушки» прошлое!
.
.
3.3 Миша-заключение
Когда обида после ссоры немного подзабылась (а произошло это чуть менее, чем через год) отношения как то установились. Миша увлёкся музыкой в стиле «хэви-металл» и приходил ко мне переписывать эту музыку с пластинки на магнитофон. Он всё-же относился ко мне с уважением.
Бабушки наши, кстати уже давно были в ссоре и почти не общались. Как началась эта ссора я не помню. Видимо, моя бабушка мучимая комплексом «человек второго сорта находившийся в годы войны на оккупированной фашистами территории» поставила под сомнения заслуги Анастасии Ефимовны (Мишиной бабушки). «Легче в лес убежать было к партизанам, чем спасать мать, дочку и двух племянниц от тягот фашистского плена» - что то подобное говорила моя бабушка Анастасия Михайловна. Или: «Партизанам баба была всегда нужна!». После таких слов понятно, никаким отношениям уже не светило.
Благо мы были детьми и нас это не касалось. Сейчас мы это не ценим, а надо бы сказать спасибо нашим родителям, нашим старшим родственникам и воспитателям за то, что они берегли нашу детскую психику.
Миша не обладал никаким особенным талантом. Он благополучно не пошёл в армию, выбрав соответствующий институт. Кстати, вспомнился один забавный случай из того перестроечного времени. Это была моя предпоследняя встреча с Мишей. Я зашёл к нему перед тем как меня забрали в армию попрощаться. Миша, который ещё год учился в моей школе после меня рассказал, как парня из его класса директриса выгнала из школы за то что он в нашем местном клубе играл хэви-металл в цепях. Для него это было событием. Я особенно не был этим впечатлён. И как показало время эпоха подобного эпатажа быстро потом закончилась.
А Людмила после распада СССР увлеклась эзотерикой. Начала ходить в какой-то соответствующий кружок. Когда она произнесла фразу «Митральное тело» я понял, что в эзотерике ей особых высот не достичь. Ещё она рассказала, что работает бухгалтером на заводе и их регулярно щекочет рэкет и приходится ему всё что ни попросят отдавать. Всё очень тривиально и адекватно эпохе.
…Какими нам в детстве могучими волшебниками казались взрослые и каким ограниченными и беспомощными они кажутся нам теперь…
  .   
4.4 Миша - мистический элемент сновидения
Я уже более 8 лет не видел Мишу а в последний раз я его видел мельком в нашем магазине электро и прочих бытовых товаров. Он только успел крикнуть «привет» и рабежались по совим делам.
И вот я начал видеть его в сновидениях. Причём он появлялся в моих сновидениях не когда попало, а только в периоды подъёма моего материального благосостояния. Причём немо гу сказать, что я когда вообще сильно богател, но всё же по сравнению с предыдущим периодом был заметное улучшение. Богатство – он само по себе не падает. Есть всегда какие-то изменения на тонком плане.

Глава 4. Андрей Николаев
.
«Мы возьмём лучшее от обеих мировых систем!»
    (М. С. Горбачёв) 
.
4.1  Неформальное лидерство.
Речь пойдёт не о панках, хиппи и металлистах а о неформальном лидерстве вообще, об отношениях между интеллектуалами и о моём поиске в юности лидеров и авторитетов в частности.
Во все времена подростки находили друзей среди ровесников, а авторитетами для них становились ребята на год –два старше. И такие отношения были зачастую более прочными и значимыми для детской души, чем отношения в школе или даже в семье.  Главным был вопрос о приоритетах самих неформальных вожаков. Иногда на это обращали большее внимание, иногда меньшее. Нормальные родители как правило интересовались личностями друзей. Ведь в самом худшем случае так называемая «школа улицы» могла воспитать даже преступника.
Я рос интеллектуалом и мой старший наставник в любом случае должен был оказаться с соответствующими приоритетами в развитии. И настал момент, когда этот старший друг появился в моей жизни.
Звали его Андрей Николаев. Помню как впервые встретился с ним в пионерской комнате. Мы долго разговаривали на разные темы. Я смутно помню, о чём мы тогда говорили, но общих тем нашли много. До сих пор запомнилась некое обаяние, которое тогда от него исходило. Уважение, возникло между нами тогда не зря – мы оба тянулись к знаниям, уважали грамотный подход к решению разных задач, а также мы быстро оценили эрудированность друг друга. А ведь было ему тогда около 13 лет. Я тогда учился в 4-м классе и мне было тогда 11. Жизнь казалась мне интересной, мой кругозор рос не по дням, а по часам. И знания, даваемые в тех классах школы, не казались «мёртвыми». А поскольку в нашей школе интеллектуалов было маловато, если не сказать, что среди парней их можно было по пальцам пересчитать.
Как показала дальнейшая жизнь, стараться постигать знания в школе вовсе не является необходимостью. Для большинства школа – это место тусовки, а также рынок разных мелочей. 
Тем не менее тогда так не считал и верил в самые оптимистические обещания коммунистов в частности о воспитании человека новой формации. Хотя всё происходящее вокруг меня доказывало обратное, я тем не менее поддерживаемый старшим поколением тянулся к прогрессу и просвещению. А ведь даже ребёнок мог понять – старшее поколение уйдёт на пенсию и умрёт, а с ровесниками мне ещё предстоит здесь лет 70 время проводить. 
Но зато я научился ценить таких многогранных, тянущихся к знаниям людей и это качество мне очень помогло не скатиться до уровня «вульгарного материализма».
То что звали его Андрей Николаев я узнал больше чем через год, когда пошёл в 6 класс. Оказалось, что они с Лёшей Соминичем давние друзья. Дружили они семьями, так как подругами были их старшие сёстры. В те годы бывало, что друзья приходили в гости друг к другу спонтанно. Так и мы с Алёшей однажды пошли в гости к его лучшему другу Андрею и выяснилось, во-первых, что Андрей живёт напротив меня в девятиэтажке на первом этаже да так, что его окна большой комнаты его квартиры  видны из моих окон. И вскоре выяснилось, что телефоны отличались лишь одной цифрой. Когда мы с Андреем увидели друг друга, то не без радости обнаружили, что уже знакомы, а я вдвойне обрадовался, что сложился такой хороший круг друзей. Хотя кругом его называть было преждевременно и по количеству и, как показало время и по качеству.
Но о взрослых разочарованиях речь пойдёт как-нибудь в другой раз, а пока вернусь в тот 1982 год, который я считаю одним из лучших в моей жизни (если не самый лучший). Хотя Андрей тогда учился в 9 классе и был комсомольцем, эти формальности никогда не касались наших отношений. У меня сохранилось лишь одно воспоминание. Когда умер Леонид Ильич Брежнев в класс Андрея вошла завуч и сообщив траурную новость потребовала почтить память почтит память главы партии и государства вставанием и минутой молчания. Понятно что её требование было выполнено единогласно. А нас, шестиклашек,  тогда даже это не касалось – мы жили своим миром? в котором наши мелкие дела и события были важнее событий в ЦК КПСС.
С какого возраста подросток эпохи начала 1980-х годов мог пытаться начинать менять окружающую действительность в лучшую сторону?  Мне вспоминается не так давно вышедший американский фильм «Заплати другому» (“Pay to forward”). Насколько события, преувеличенные в том фильме как и во многих других близки к реальности? Я смотрю на сегодняшних подростков и вижу в них мало отличия от тогдашних нас.
Так или иначе Андрей всегда пытался по возможности изменить окружающее пространство и младших друзей в лучшую сторону. И очень возможно я сам преувеличиваю чужие качества. заменяя их собственным воображением. Мы вобщем то вели себя большей частью как дети, которым расти ещё расти. Хотя кроме разных подвижных игр с мячом и гонок на велосипедах у нас были и интеллектуальные развлечения.
Одно время многие увлекались игрой «Монополия». Для социалистического общества это увлечение было довольно сомнительным в плане идеологии. Но поскольку западная культурка и  идеология уже всё заметнее и заметнее входили в нашу жизнь у этой игрушки не было реальных противников, кроме одной–двух идейных мамочек. «Эти «монопольки» ни к чему хорошему не приведут!» - однажды услышал я от одной из них, но как стало понятно с годами эта настольная забава с кубиком и фишками оказалась далеко не первым злом. Если бы всё безобразие творившееся на просторах нашей страны с конца 1980-х ограничилось только этим!.. 
Так вот вернусь к «Монополиям». Кто играл в покупную версию этой игры знает, что игровое поле представляет собой квадрат, по периметру которого ходят фишки, согласно очкам, выпавшем на кубиках. Игроки имеют в своём распоряжении условные «деньги» с помощью которых осуществляют разные операции. Я, честно говоря, сам ни разу не играл в покупную версию. Но зато как мы соревновались в изобретательстве, сочиняя и рисуя самодельные! Странно, что эта «монопольная лихорадка» длилась довольно долго – около года.  И забавно, что наши правила отличались от покупной версии. А ведь для кого-то сочинение детских игр с кубиком было работой, авторской реализацией! Но все идеи в конце концов пропали даром. Я до сих пор не выкинул своё игровое поле, только потому, что мне очень казалось тогда, что моя версия игры моделирует реальность капитализма, максимально приближенно.
В связи с этой «монопольной игровой реальностью» Андрей поведал нам о японских фирмах “Mitsumi”, “Mitsubishi” и “Aiwa”. Также он рассказал нам о том, насколько много сфер охватила фирма “Mitsumi”. И это рассказывал девятиклассник! В том самом застойном 1982 году!!! Я когда об этом рассказываю в наше время старшим на 10-15 лет знакомым, они не скрывают своего ярко выраженного удивления. Ещё бы! Они помнят то время как уже взрослые ,хотя и молодые люди (им был тогда от 20 до 30 лет). Какой тогда был глуховой совдеп! Никто не считал реальным пришествие капиталистических отношений на русские просторы!
Вспоминаю как однажды мы нашей подростковой компанией шли покорять купол Фёдоровского собора (который тогда ещё начинали реставрировать и было очень интересно забраться на него и наблюдать раскинувшийся внизу вид родного города). 
По дороге завязался интересный разговор. Андрей спросил: «Какая страна кому нравится по всем сторонам жизни?» . Я переспросил: «А мне разные страны по разным особенностям нравятся». «Нет, по всем сторонам!» - настаивал Андрей.         
Возникла пауза. Я не выдержал и спросил: «Ну, кто первый скажет “USA”?». Почти одновременно Вовочка хихикнул: «Израиль». Я понял что адекватного ответа от ровесников не получится и сказал, что мне нравится Великобритания тем, что на её территории 800 лет не было войн и своей верностью традициям и их уживанием с современными веяними.
Сам Андрей (который напомню был на 2 с половиной года и на 3 класса старше самого старшего из остальных) сказал, что ему нравится Швеция за её социальные гарантии, за гуманные наказания и за поддержку интеллектуалов. Всякий получивший законченное высшее образование в этой стране уже тогда имел право на маленькую пожизненную пенсию – вознаграждение.
И этот разговор происходил весной 1983 года.
А ещё Андрей увлекался мелодичной западной музыкой у него было 2 катушечных магнитофона, которые он  в состоянии был сам починить. Из его окна часто доносились композиции “Secret Service”,  “ SuperMax”, “Arabesque” Kym Wilde, Umberto Tozzi  и конечно любимого всеми интеллектуалами  Jean Mishelle Jarre.
Мне всегда нравилось бывать в гостях у Андрея Николаева. Атмосфера у него дома была настолько свежей,  солнечной и радостной, что казалось что самое светлое будущее не за горами. Хотя быт их семьи и выглядел достаточно скромным – это было ещё одним из достоинств на мой взгляд. Да и сам Андрей всегда держался с достоинством, не давал себя в обиду и защищал младших друзей. Таким солнечным и благородным мне навсегда запомнился мой первый старший наставник  не из родственников  Андрей Николаев.
В то время на экраны СССР вышел фильм «Дублёр начинает действовать». В основу сюжета этого фильма был эксперимент, в котором молодые сотрудники заняли на месяц все руководящие посты. Сейчас, когда всё много раз изменилось и давно нет ни СССР ни того уклада, вряд ли просмотр этого фильма вызовет какие либо новаторские ассоциации. Да видимо и тогда во всём это было значительно больше помпы, чем каких-то реальных рациональных зёрен.
Но в моей голове этот фильм, можно сказать, стал стартовым импульсом к очередной глобальной мечте:
  .
   .
4.2 Андрей Николаев (мечта)
«Почему вы друзья лишь во мне одном, и чужие между собой!»
(А. Макаревич)
О чём я мог мечтать тогда глядя на Андрея? Поскольку в первую очередь он мне казался лидером, то соответственно он и в будущем он мне виделся лидером. Не беда что он несколько отставал  в физическом развитии от своих жлобоватых ровесников  и не производил впечатление богатырского здоровья. Я верил что, Андрей отличится своим умом и получив престижное образование сделает карьеру. Реальная действительность показала, что в конце концов примерно так и произошло – Андрей стал начальником какого-то частного предприятия, но в данной главе речь не об  этом.
Итак в моих мечтах Андрей – лидер. Что же он должен был возглавить, если бы мир стал меняться в соответствии с моими детскими мечтами?
Андрей обладал интеллектуальной способностью быстро очертить круг относящихся к теме вопросов и выбрать главные, наметить пути решения. А мне казалось главным в том возрасте и в том обществе (мечтания то мои относятся к 1982-1984 годам) возможность предоставить если не каждому человеку, то хотя бы тем людям, которые заслужили или хотя бы зарекомендовали себя как порядочные на протяжении длительного срока, такой образ жизни, при котором они бы каждый день встречали как праздник. Что для этого было нужно с моей тогдашней точки зрения.
Первое – это наличие любимой работы, а лучше – нескольких любимых работ.
Второе – это чувство, что кто-то незримо заботится о человеке (неважно кто: партия родная, национальный герой или запущенная гением программа долгосрочного развития общества, комитет, мистический образ или группа профессиональных психологов).
Третье – моральные и духовные ценности должны были обладать большим приоритетом, чем материальные (как и было заведено в социалистическом обществе)
Четвёртое  – человек должен был подходить к возможно большему числу задач творчески. Рационализаторство и изобретения, которые приходили ему на ум во время работы должны были учитываться и активно внедрятся, а он должен был бы за них поощряться.
            Пятое – нужно было досконально изучить появление причины человеческого несчастья – рутинная нелюбимая работа, потеря интереса к работе, откуда возникает подмена счастья употреблением табака и алкоголя, страдания от разрыва отношений и причины непоследовательного поведения там, где желательна стабильность.
Шестое – всю эту прогрессивную деятельность нужно было поставить на учёт и под некий мудрый контроль молодых, но мудрых, ситуационно гибких и этичных людей. Вся затея должны была, конечно же претендовать на величие и должны быть где-то запротоколирована и сохранена для истории. 
И вот в моих мечтах возник некий комитет (сначала даже пусть неформальный). Назовём его условно «Комитет по новациям в разных сферах». Его и должен был возглавить в моих мечтах Андрей. Сейчас попробую обрисовать что бы представлял собой неформальный вариант «комитета по новациям…»
На той стадии до которой пока что достаёт моё воображение в него входило бы примерно с десяток человек - все молодые со свежими хорошо развитыми мозгами. Ещё неплохо было бы иметь несколько симпатизирующих представителей старшего поколения. Для начала мы очертили бы сферы нашего интереса (ясно, что я себя тоже видел активным участником комитета). Итак сферы примерно:
- психология отношений и совместимость
- исторический анализ и сопоставление разных производств по их востребованности, по чувству удовлетворённости рабочих и реализованности талантливых инженеров и только в третью очередь по производительности.
- ликвидация чувства несчастья на ранней стадии как профилактика табака и алкоголя
- самовоспитание
- изобретатели и рационализаторы  на различных заводах и фабриках.
- зарубежные новации
- системы психологического тестирования и их адекватное сопоставление с производственными условиями.
- переписка с учёными, писателями, психологами и обмен идеями.
- решение организационных вопросов с сознательными государственным и партийно-комсомольскими органами и камуфляж перед отсталыми и несознательными.
- разные приятные мелочи типа сувениров и музицирования для души.
- стенография деятельности комитета для истории. 
Вот если бы тогда я в достаточно степени владел языком так бы я и выразил свои мысли. И если бы я их грамотно выразил, кто знает, может быть и наша судьба сложилась по другому.
Ещё несколько слов, кому какая роль отводилась бы в это комитете.
Я в те годы хорошо справлялся с разной интеллектуальной работой, поэтому я взял бы на себя сбор информации, анализ на протяжении истории. Частично взял бы на себя переписку  с некоторыми учёными и писателями. Ну и чтобы не засиживаться взял бы на себя часть курьерских поездок на предприятия и по другим адресам.
Мой одноклассник Лёша и друг Миша могли бы использовать свою психологическую изворотливость и внешнее обаяние для раскрутки партаппаратчиков, а высокий уровень интеллекта пригодился бы им в разных расчетах. Другой Лёша мог бы заниматься сувенирами и подарками.
Ещё один мой знакомый, который появился у меня в последствии и обладал абсолютным музыкальным слухом помогал бы создавать атмосферу, формировать эмоции с помощью музыки.  А мой друг Алик, с которым я и поныне сохранил дружбу подключался бы с лозовой диагностикой и психологическими консультациями.
Женщин и девушек я бы лично не стал приглашать на заседание элиты клуба, так как большинство пожилых женщин косны в мышлении, а современные девушки не понимают многих проблем, но зато частенько любят что-нибудь приятное получить  «на халявку». Хотя я не исключаю, что какая-нибудь девушка проявила бы очень живой интерес и доказала свою неэгоистичную заинтересованность  – можно было бы ей отдать изготовление подарков и курьерские поездки. Также я не исключаю, что нашлась бы женщина , имеющая большой опыт работы с людьми, которая бы взялась помогать спивающимся талантливым людям искусства. 
Сам Андрей занимался бы зарубежными поездками, налаживанием связей, параллельно устраивал бы людей на подходящие места работы. Желательно что при таком определении людей на новые места и реорганизации он регулярно советовался бы с Аликом.
Остальных недостающих людей возможно было бы найти через моих Питерских знакомых. Появились бы связи на телевидении и в сфере нетрадиционной медицины.
В идеале к концу 1990-х, начале 2000-х годов на наш «комитет по новациям» должны были обратить внимание такие люди как:
• промышленный дизайнер и футуролог Жак Фреско
• психолог и философ Джон Кехо
• изготовитель микроскопических сувениров и знаток социальных систем Микола Сядристый
• академик Николай Викторович Левашов
• другие деятели науки, искусства и культуры а также потомки русских эмигрантов первой волны.   
.
.
   4.3 Андрей Николаев – грустное возвращение в реальность
«Ты говорил мне, что жизнь так сложна,
и в ней выдержка крайне важна,
только сам в этой жизни,
увы разобраться не смог…  !»
(Игорь Тальков)

http://s3.uploads.ru/cks4K.jpg
Анатолий Грачёв
Спасибо за поздравление! Надеюсь что ещё порадую своим творчеством. Я свой уход от Виктора Востокова мотивировал так: буду искать нового врача и нового духовного учителя.
Врача нашёл - это Константин Борисович Заболотный и компания "Традо" (традиции оздоровления). Его семинары адресованы прежде всего для людей живущих в неблагоприятных экологических условиях. Подробно он освещает современные тенденции с БАД с сферой современного питания и вообще нашего нельзя сказать что гармоничного и естественного образа жизни. Рекомендует интересные книги.
Так что осталось мне теперь найти направление духовного развития. Последнее время достаточно подробно изучаю Левашова, но на мой взгляд его книги грешат именно отсутствием материала для индивидуальной проработки. Всё в основном вертится вокруг его сверхличности.
December 14, 2014, 9:24 AM Анатолий Грачёв
К примеру когда я читаю Петра Демьяновича Успенского, такое ощущение что это моё "второе я".
А Николай Викторович Левашов явно дистанцирутеся, хотя всячески оправдывается благородными порывами и справедливостью.
December 14, 2014, 2:46 PM Jurij iljinow
Здравствуй Анатолий.
Поддерживаю насчёт Левашова. Против его возмутился ещё покойный академик Самойлов. Позже я начал серьёзнее изучать людей, приехавших к нам из штатов. Например, есть ещё один кумир -- Маслов - он обучался в США. Против Левашова сейчас и родноверы.
Хотя, предполагаю, что в Левашове было не всё однозначно, американское и русское у него боролись. Думаю, что ЦРУ он тоже не нравился.
Анатолий Грачёв
Я вобщем-то не пытаюсь бороться с Левашовым. Вообще со многими людьми глупо бороться потому что они агрессию, направленную против них повернут в выгоду себе. Я даже мог бы похвалить некоторые материалы Левашова с точки зрения расширения эрудиции. Но относительно его модели мироздания получается странно. Грубо выражаясь - это синтез традиционных научных знаний, оккультных (или эзотерических?) учений и личного откровения. Но хорошее знание физики и химии - далеко не гарант понимания "Левашовской парадигмы". Чьё-то чужое мистическое откровение (именно оно для левашовцев "чужое"!) не принимается к рассмотрению если оно со 100% эквивалентностью не дополняет "парадигму великого иерарха". .
Я не очень много времени уделил просмотру форумов обсуждения книги "Неоднородная вселенная" и другим по мировоззренческой картине. Но первое впечатление такое, что последователи повисаю и тупо "тащатся", смакуют сенсационные откровения и по выражению самого Левашова соревнуются кто из них лучший "попугай".
December 16, 2014, 9:39 AM Анатолий Грачёв
Я сталкивался с подобным фанатизмом и у Востокова. И там тоже фанатики начинали цапаться и склочничать. Я так понял что такое поведение - это ОБЩИЙ НЕДОСТАТОК подобных систем - СО СЛЕПЫМ ПРИНЯТИЕМ. Казалось бы - зачем ссорится? Одно дело делаем. Но нет - без постоянных склок не обойтись.
December 16, 2014, 9:39 AM Анатолий Грачёв
...
Я однако имею и другой - положительный опыт.
Анатолий Грачёв
Одно время (примерно с 1996 по 2000 годы) я изучал систему Гурджиева и последователей. А Алик в это время интенсивно изучал буддизм. Я ещё параллельно что-то читал по буддизму, переводил часть книги Намкхая Норбу. Отношения были очень дружные и продуктивные. Я думал, что мы изучаем одно и тоже эзотерическое направление. Но нет. Я на встрече с буддистским мастером Оле Нидалом спросил у него про учение Гурджиева. Он ответил что слышал про какую то Гурджиевскую группу на юге Англии (возможно Шерборн).А потом на чистейшем английском сказал "It is great different!" - имелось в виду буддизм и учение Гурджиева.
Получается что мы с Аликом изучали очень разные направления и очень дружно и конструктивно общались
December 16, 2014, 9:55 AM Анатолий Грачёв
Я думаю что весь "секрет" в кропотливой внутренней проработке. Каждый из нас очень внимательно и тщательно прорабатывал материал, грамотно формулировал вопросы и тщательно искал на них ответы. Не выключалось ни на минуту критическое мышление. И, бывало открывался "сенсорный канал", как его иногда называют, и решение приходило во сне. Алик считал себя более опытным, но его опыт не мешал и не становился причиной ссор.
Насколько помню, первая размолвка произошла, когда одна индуистка стала пальцем показывать в книгу на высказывание учителя. Если можно так сказать, то получается что она выключила свою голову.
Такое явление я потом не раз видел среди сотрудников-адептов Востокова и не нужно быть особенно наблюдательным чтобы то же самое разглядеть среди Левашовцев.
Так вот вопрос: достаточным ли материалом для ИНДИВИДУАЛЬНОЙ ВНУТРЕННЕЙ ПРОРАБОТКИ обладают сами книги Левашова? Сам то он по выражению Алика "Сейчас сидит себе спокойно и чаи гоняет там где хотел"
Анатолий Грачёв
Я хочу на форумах левашовцев задать один контрольный вопрос "Как в терминах учения Левашова объяснить тот факт что человек видит фрагменты своего будущего?". Такой факт описан у самого Левашова в его автобиографии. Пару раз я уже заводил эту тематику. Меня либо выбрасывали с форума, либо игнор. Писал Байде на советник - без ответа. Писал на ящик самого Левашова, когда он был ещё жив - письмо не доходило (выдавало сообщение)
Один раз (года 3 назад) Байда впопыхах всё таки ответил "Читайте, разбирайтесь. А базовые понятия подменили преднамеренно..."
Однако во время вебинара Байда зорко следит чтобы не дай Бог кто-то не перешёл на свою личность
December 16, 2014, 10:04 AM Анатолий Грачёв
Интересно получилось когда автобиографией Левашова заинтересовался Алик. Про его восприятие Левашова можно целый рассказ написать. Он (Алик) ещё свои спириуалистические способности подключил, рамкой смотрел.
Можно про это целый отдельный рассказ написать "Прочтение Аликом автобиографии Левашова". Если посоветуете, то попробую набраться вдохновения и написать такой рассказик (если это кому-нибудь нужно)
December 16, 2014, 1:00 PM Jurij iljinow
Спасибо Анатолий. Я сейчас командую на Эксклюзиве в тесном..:
http://s30630429213.mirtese...
Пиши, что хочешь, всё напечатаю. В том числе и каверзные вопросы. Не понял вопрос к Левашову. Почему он не видит полной картины будущего? Или почему он видит будущее?
Откровенно говоря, я не разделяю науку от разных учителей. И очень многое у них сходится, только объясняется по-разному. Также у многих сходится и откровенная деза, пропагандируемая в Нью-эйндж, Йоге сердца и других подобных: "Отключи разум, сиди в медитации и всё придёт. " Считаю, что гражданская позиция всё равно остаётся важна. И социум вокруг важен, как место применения полученных знаний. А иначе зачем это? Я не принимаю буддистскую теорию ухода из этого мира в Нирвану. А зачем мы тогда вообще сюда появились? Ведь в Нирвану из Тонкого мира уйти намного легче. В этот мир мы пришли работать. Чтобы этот мир после нас стал лучше. И для этого вовсе необязательно быть высоко образованным, высоко духовным. Случается, что необразованные самоучки указывают путь профессорам.
December 16, 2014, 2:06 PM Анатолий Грачёв
Сейчас объясню суть вопроса. Я хочу заострить на нём внимание, поскольку близко не услышал в числе заданных (а я почти все встречи Левашова с читателями книг прослушал). И потом вопрос касается и меня лично.
В первом томе своей автобиографии Левашов пишет как в юности (когда он учился вроде в 10 классе школы) он увидел сон - полёт и вид на квартал с высоты птичьего полёта. Он запомнил этот сон, но не придал особого значения. Он сам говорил, что тогда он был эрудирован только в тех знаниях, которые можно было прочитать в ближайшей городской провинциальной библиотеке. НО через год или чуть меньше он возвращался на самолёте из Иркутска после неудачно попытки поступления в иниститут и когда самолёт подлетал к его родному городу Минеральные Воды он увидел в иллюминатор картинку точь-в-точь.повторявшую пейзаж из сна.
December 16, 2014, 2:08 PM Анатолий Грачёв
У меня бабушка говорила, что видела концлагерь под Алитусом, в который попала в 1942 году, за несколько лет до этого во сне. Мама тоже говорила что сначала она во сне видела несколько раз лестницу, а потом познакомилась с человеком и пойдя к нему в гости увидела эту лестницу в реале.
Анатолий Грачёв
У меня самого бывали такие же моменты. То я театр "Современник" на Арбате увидел сначала во сне а потом через несколько недель в реале. Хотя я - не театрал. И только потом выясни что это театр "Современник", Тоже самое с видом на дома в Тушино на другом берегу Москвы-реки (в а марте или в апреле во сне будучи дома) а в в июне - в реале. Я вообще-то не москвич и свои поездки в Москву тогда строго не планировал. Я не бизнесмен и не важное деловое лицо

12

Андре-Мари Ампер и электромагнетизм

Тема "Андре-Мари АМПЕР (Ampère)"

2 варианта альбома про поход.
От кого: Анатолий Непреходящий 
Кому: iljinow52@mail.ru
27 мая, 12:38 2 файла

          Привет!
    Наконец закончил альбом про поход. Думаю что трудился не зря.
    Посылаю 2 варианта. Один можно распечатывать, а на другом лучше выглядят развороты.
    Я доволен, что написал такой рассказ про поход на северную Ладогу  - это говорит о том что я не всегда был таким комнатным, хотя честно говоря я сам поначалу тогда воспринимал всё происходившее как "прыжок в неизвестность".
     Думаю, что с сайтом пока рановато. 
      Я не могу предсказать сколько удастся написать за лето, поскольку хочется ещё и отдохнуть. пособирать грибы и ягоды и позакаляться на речке. Многие городские люди болеют потому что всё лето сидят за в офисе и не общаются с природой  - это заметно снижает устойчивость к простудным заболеваниям. Диету в городе нужно соблюдать тоже более строгую, а не все за этим следят. 

       На лето я интернет отключу и не только потому что хочу отдохнуть, а ещё потому что это лишняя помеха. Всё-таки хочется написать книгу , про своё детское восприятие мира, про надежды конца 1970-х начала 1980-х.  Это не просто. Опыт у меня ещё не такой большой. Кроме того множество людей не хотят ни вспоминать прошлое, ни читать книги по него, мотивируя тем, что самое важное - это настоящие и перспективы на будущее. Даже священник один мне говорил: "Что было -  то прошло, а что будет - Бог даст".
        Я лично больше согласен с Левашовым: "Без прошлого нет будущего".
        И чем меньше у меня текущих внешних раздражителей, тем мне легче погружаться в то время. Сейчас мне труднее войти в образ. А тогда я хуже владел психологическим и вообще родным русским языком. 
       И ещё одно интересное и довольно важное для меняя  наблюдение: Когда я опирался на то сознание, которое было у меня в детстве (в 1982 году особенно), что я всегда выдавал продуктивность (не сказать чтобы всегда впечатляющую) . Причём занятия последующие мои были самые разные: учёба в институте, учёба в техникуме, сборка колонок, написание шлягеров, написание рассказа, выращивание растений.
       А когда я опирался на последующие медитативные состояния ( я занимался по соответствующим психологическим и восточным методикам) и получал ощутимый результат. моей продуктивности хватало в лучшем случае - воды с родника принести или пройтись по городу медитативной походкой, что со стороны выглядело немного неадекватно.
        Да и Джон Кехо (канадский философ психолог) советует писать о чём душа желает в своём тренинге.
       
          В середине 1990- годов я смотрел по телевизору передачу о каком-то экстрасенсе. Передача была ещё так себе, но в конце этот экстрасенс начал под электронный аккомпанемент петь свои стихи о биополе и ауре и о том как всё это очищается. Мне тогда его творческие порывы показалась бездарными. Но интересна сама идея - зарифмовать и поэтизировать все эти понятия:
Карма,
эгрегорное рабство,
голодные духи требующие подношений,
религия на уровне локальных духов,
божественная бытовуха,
уровень говорящего животного
биоробот
лозоходец предсказывает результат бизнеса
явление гуру во сне
кармические кредиторы
театр юного потребителя
преимущество индивида перед массами
Фэн-Шуй на производстве
музыка действует на астрал
В православии животные не могут Богу молится, а в буддизме сам Будда не раз перерождался животным.
Вампиризм и энерго-информационный паразитизм
и т. п.
     Это ещё одна идея, которую не зною кто ещё решится развить в стихах. У меня пока мало что получается.
http://druzzya.mirtesen.ru/photos/20397 … 2714267565
Про Алёнку
Олег Загребельный

Высоко в горах, среди серых, мокрых от вечного тумана скал, на небольшом каменном уступе стояли двое: могучий, но сгорбленный годами старец и высокая, седоволосая старуха. Они неторопливо беседовали, время от времени умолкая, прерываемые оглушительным грохотом камнепадов и лавин. Казалось, сама природа этих твердынь противилась чужому присутствию. Ледяной ветер завывал в расщелинах, сильными порывами трепал их одежды, но, казалось, эти двое были совершенно нечувствительны к его холодному  дыханию. У ног старухи, тоже ни на что не обращая внимание, лежали два огромных зверя. На этой каменной площадке, под постоянными ударами стылого ветра, захлёбываясь в пелене рваных облаков, пыталась расти маленькая чахлая берёзка. За деревцем, в покрытой мхом каменной стене, виднелись огромные двери или, скорее, ворота высотой в два человеческих роста. Мощные кованые навесы местами были изъедены многовековой ржавчиной. Беседующие стояли к воротам спиной на краю площадки, перед самой бездонной пропастью.
- Как думаешь, Морана*, - спросил старик, продолжая разговор, прерванный очередным обвалом, -  сильно изменится этот мир, когда и сюда придёт новая вера? Ведь там, на юге, где эта вера зародилась, всё по-старому? Так же всходит и заходит солнце, люди так же любят, рождаются, страдают и умирают как прежде. Может, только страдают теперь сильнее и умирать стали чаще? Что такого нового случилось там с приходом этого «Спасителя»? Как раньше славили богов, так теперь славят Христа.
- Я так думаю, - в хриплом голосе старухи слышались злоба и призрение. – Что вера в Христа - это вера рабов. Они и зовут себя «рабы Божии». Конечно, должен человек во что-то верить. Но когда ему в жизни ничего не светит, когда он при жизни - раб по жизни, ему только и остаётся, как о жизни после смерти заботиться. Что делать? Родился – уже грешен, потому как во грехе рождён, влюбился – согрешил в сердце своём, потому, как если полюбишь, кого сильнее Иисуса – гореть в аду веки вечные! Ты вспомни, какого бога это сын? От осины не родятся апельсины! «Возлюби врагов», «подставь щёку», что там ещё? Через страх, костры и плети вера эта к нам идёт. Народ здесь любит свободу, но власти нужны рабы. А власть – она везде одним миром мазана! Так что, у нас тут будет так же. Про нас тоже скоро забудут. Ты разве не чувствуешь, как покидают тебя сила вместе с людской верой? Сознайся! Кажется, даже воздух стал другим!
Те, кто в него уверовал, вопят: «Он победил смерть!»  А я с ним и не сражалась! Я ни с кем не воюю, даже со смертными. Я только провожаю на другую сторону тех, чьё время вышло. Я, конечно, могу убивать, но большой  радости мне это, как когда-то не приносит, поверь.
Вот только есть тут одна закавыка! Пока что «царствие Божие» не наступило. И люди остались смертными. И умирать они будут как раньше. С  новой верой, без веры ли совсем, а от меня они не сбегут. Мне без разницы, куда их провожать. За Смородинку, через Калинов мост*, или на небо, до Небесных Врат. Каждому по вере его,…а конец один!
- Ошибаешься, Морана, старик посмотрел на собеседницу с грустной улыбкой, - христианам этим ты уже и не нужна вовсе. Их души, после отпевания, сами дорогу находят.
- Находят, твоя правда! – Огрызнулась старуха. - Только куда?   
  Она осмотрелась вокруг, как бы вспоминая, о чём хотела сказать.
- Для этой земли и для тех, кто здесь жить пытается, и так скоро тяжёлые времена наступят. А тут ещё напасть. – Морана, не оборачиваясь, кивнула в сторону ворот. – Здесь, за дверцей этой, с незапамятных времён, демон один заперт. Не знаю точно сколько, но мало времени осталось. Ничто не длится вечно.
- Сколько?
- Лет  шесть, семь, если повезёт, - отвечала старуха. – Мавки* появляться начали. И это в конце лета! Их больше, чем раньше. За ними и другая  нечисть…
А если и позже, чем от этого легче? Кто его остановит? А нашего с тобой времени осталось немного. Новая идёт вера! Пусть спасает людей этот их «Спаситель»!
А по мне, так и спасать их – смысла нет. Алконост* врать не станет: потом они и эту новую свою веру потеряют, и вообще, всё потеряют: страх, стыд, совесть. Любовь, и ту блудом заменят. Вот взглянуть бы!   
- Да, всё это так, твоя, правда! – Старик, как бы подбирая слова, почесал седую бороду. - Вот только жалко почему-то мне людишек этих. Может можно что-нибудь сделать?
- Нет, - старуха гордо тряхнула седой головой. -  И стараться не стану, и не проси! Никого я никогда не жалела, и сейчас не собираюсь. За этими придут другие. Сколько их уже было?
- Да подожди ж ты, Морана! Не заводись! К чему так волноваться? Я тебя просить ни о чём и не буду, скажи только, как думаешь, кто сможет его остановить? Ведь кто-то же сделал это?
- Я и сама мало что знаю. – Старуха повела плечами. -  Тут в то время почти никто не жил, кроме одного народа. Эти люди, если только они людьми были, никогда не болели, жили очень долго и умирали редко. Да и умирая, обходились без меня. Их магия была тогда, пожалуй, посильнее моей власти. Делать мне тут было почти нечего. Может поэтому и казалось, что это меня не касается?
А когда этот Кощей сюда пришёл, всё изменилось. Ему слуги нужны были.  Много слуг. Вот тогда, когда народ этот пришёл в себя, все вместе они сумели его здесь запереть. Запереть и только! Уничтожить его не смогли даже они.
А может, не захотели? Они никогда никого не убивали. Я тогда только наблюдала, да они и не просили о помощи. А потом ушли. Все. Куда и как, не знаю. Просто ушли.   
- Ты смогла бы? – Спросил старик -  Нет, не им помочь, а сама? Сама с ним справиться смогла бы?
Старуха задумалась. Ветер продолжал трепать её седые волосы, её чёрную одежду. Волки у ног её зашевелились, подняли морды и, как бы молча повторяя вопрос, посмотрели на хозяйку. Наконец, она заговорила глухим, хриплым голосом.
- Поначалу, как только он появился, я даже вроде как рада была: убивал он сотнями. Морил моровыми ветрами, травил посевы, колодцы, сам не ленился, не брезговал – деревнями вырезал. Дальше – больше. Научился кровосос убитых и просто умерших обрекать себе на вечную службу.
Тут я забеспокоилась: в мой «монастырь» полез. И уж было собралась я ему растолковать, что к чему, как «бессмертные», Кощею этому, кости переломали,  и в пещеру вот в эту упекли. Не помогло ему его не упокоенное воинство. Хоть и крови было...
Я тогда ещё подумала: « Сумела бы я его одолеть?» Наверное, смогла бы. Сила, которой он владеет, велика, но это всё моё, мне подвластное. Я хоть и не воин, вроде тебя, но на моём поле бились бы, по моим правилам. Я тогда смогла бы поднять воинов куда как побольше!
А вот теперь, не знаю. Стара я стала, стара. Устаю сильно. Живу, как во сне: ничего не радует. Тяжело мне. Если он, очнувшись, слабее не станет, то, наверное, не смогу я с ним справиться. – Морана грустно посмотрела вокруг себя, как бы ища причину своей слабости, и вдруг неожиданно разозлилась. – Да оно мне надо? Эти людишки меня в виде чучела сжигают каждую весну, петуха им для меня жалко, других жертв, как встарь, и не дождешься, а я за них, значит, из последних сил на ристалище пойду? Ты что, Перун*, сам себя молнией стукнул?!
Старик не сразу ответил. Долго смотрел перед собой в чёрную пропасть, думал о чём-то или просто ждал, когда совсем успокоится его седая собеседница.
- Я тоже, знаешь, уже многого не могу. – Ответил он изменившимся голосом. -  Меня с их новым пророком путают - «Ильёй» называют. Права ты: видно, покидают нас силы вместе с людской верой. Пора нам, как говорят, «и честь знать», да вот, жалко их, неразумных. Неужели же некому за них заступиться?
- На юге отсюда, есть деревня, - повернувшись к Перуну лицом, встрепенулась Морана. – Там девчушка живёт, правда, маленькая совсем ещё. Сварог, по временам мотаясь, её из прошлого прихватил зачем-то. Сдаётся мне, что она из того самого роду-племени, что с демоном сражались. Так вот, с полгода назад я её приёмную мать за Смородинку* проводила - сильно простыла по весне, значит, матушка её.
А в девочке той – сила огромная! Я тогда ещё заприметила. Правда, сила скрытая, не разбуженная. Но, если девчонка не сломается, не струсит и не сбредит, получится из неё что-то особенное! Сильная получится колдунья! Задаст она перцу…
Да нет, всё равно ничего не выйдет! – Морана в отчаянии махнула рукой. - Не станет она сильнее этого демона. Тот три сотни лет силу копил. За чужой счёт жил, реки крови пролил, выпил столько же, а у неё только семь лет в запасе. Гиблое дело!
Ну, да ладно! Помогу я ей, так и быть, чем смогу, научу, чему успею. Скоро всё равно сил моих останется только на балаганные фокусы, - старуха грустно улыбнулась и её лицо от улыбки этой осветилось. – Самое время собирать  вокруг себя скоморохов. Вот только лишь бы девчушке этой силы духа хватило, характер чтоб крепкий оказался, как эти камни хотя бы! Может, и выйдет толк. Люди, эти, что здесь живут, тоже иногда чудеса творят, - Морана на секунду замолкла, а потом, неожиданно сверкнув чёрными глазами, закончила. – Когда сильно верят!
                                                  *********************
- Эй, Алёнка! Хватит в носу ковыряться, – От волнения срывающимся голосом прокричал толстый мужичок с редкими, прилизанными волосами, - живо Добромира   покличь. Пусть сюды идёт. Ну же!
     Худенькая, рыжая, как вечерняя заря,  девчушка не спеша поднялась с коленок. Бросив травинку, которой она  уже до полусмерти задразнила  огромного, тоже огненно-рыжего кота, она нарочно медленно направилась к большому  дому. Мужичок остался стоять посреди огорода, носком старого лаптя шевеля что-то, лежащее на земле. Как ни вытягивала Алёнка и без того длинную шею, как ни старалась разглядеть это «что-то» между больших  кочанов, ничего не получалось. Пришлось побороть любопытство – старший брат был частенько «тяжёл на руку».
- Да шевелись же ты! Клуша! Чума на твою голову!
    « Вот раскричался! Крутило тебе живот, братец Вадимушка, дня три крутило, и ещё покрутит!» -  Думала Алёнка, обходя морковные грядки. - « И чего он там нашёл такого важного в капусте?»
      Три дня назад Алёнке сильно попало от Вадима за то, что, по его мнению, она слишком долго бегала за квасом. Синяк на её щеке уже стал желтеть, но разбитые губы всё ещё болели. На следующий день она выдавила сок из двух огурцов ему в крынку с молоком.   
     Но было ли расстройство желудка результатом её мести, сказать трудно: старший брат не отличался разборчивостью в пище. Вадиму вообще было трудно отличиться чем-то хорошим. Может, от этого злобы и зависти в душонке его было с избытком. В деревне Вадима не любил никто.
     Навстречу Алёнке уже спешил средний её брат - Добромир. Он был высок ростом, очень силён, строен и белокур. Людям, встречавшим его впервые, трудно было сразу оторвать взгляд от его глаз, цвета вечернего неба, сияющих на открытом, загорелом лице.
     - Ну что тут у тебя, братец, стряслось? -  Голос Добромира был низок, спокоен. – Кричишь на всю деревню. В кузнице слышно.
     - Да ты сам глянь, Добрынюшка, виданное ли дело, чтобы летом, средь бела дня, зайцы капустой до смерти объедались!? Эвон!
     У ног подпрыгивающего от волнения Вадима, поджав под себя лапы, лежал  небольшой серый зверёк, внешне напоминающий шар, обтянутый облезлой шкуркой.     Узнать в нём зайца можно было лишь по ушам да маленькому  хвосту. Рядом валялось два изгрызенных кочана. Над зайцем вились мухи.
     - Жаль зверушку! – Добромир присел на корточки. - Ведь как не по своей воле он капусту то…
     - Брось, братец, - не согласился Вадим. – Не на силу ж ему кто капусту нашу в грызло его заячье пихал! Хоша твоя правда,  может… чудно всё это как-то!
     - Надо будет у бабки Ярославы порасспросить, - Добромир поднялся, держа зайца за уши. - Может порча али сглаз какой?
     - Ой, а что это с зайчиком? - За Добромиром стояла неслышно подошедшая Алёнка, округлив от изумления огромные зелёные глаза.
     - Шла бы ты отседова, шмакодявка, - глазки Вадима злобно сверкнули. - И без тебя тут…
     - Брось на дитё ворчать. – Обняв девчушку своей огромной  рукой, перебил брата Добромир. – Чем она тебе мешает?
     - Да вот, Алёна, - голос старшего сразу стал сладко-писклявым. – Зайчик на шапку тебе пришёл проситься. Хи-хи-хм.
     - Облезлый он какой-то, - морща нос, ответила девочка. – Я из такого шапку носить не стану.                                                                                                                                                                                                                    - А вот замёрзнут у тебя уши, - продолжая  хихикать, не унимался Вадим. – И не такую наденешь! 
   - Да есть же у меня шапка, с прошлой зимы ещё. Хорошая, из той белой овечки. И тёплая!
     Вадим перестал скалиться, замялся, не нашёл что сказать. Потому, что шапку Алёнкину он ещё по весне отнёс вдове Бояне. Давно вздыхал по ней Вадим, старался, как мог  услужить ей, понравиться. Подарок вдова взяла, хотя носить и не собиралась: шапка была ей слишком мала. Да были у неё шапки и получше.
     - Это что ещё за напасть? – повернув голову в сторону курятника, спросил Добромир.
     Тем временем вокруг стало происходить что-то на самом деле странное: по всей деревне враз завыли собаки, внезапно поднявшийся ветер затянул до того ясное небо тяжёлыми тучами. Лес, который начинался сразу за огородом, казалось, ещё придвинулся, стал выше и темнее. Как бешеный рвался с цепи верный пёс – Трезор.
     Ошеломлённые братья с минуту стояли на месте, но потом, привлечённые громким кудахтаньем, вместе с маленькой Алёнкой побежали, перепрыгивая через грядки, к невысокому сарайчику. Подбежавший первым, Добромир с разбегу распахнул дверь, да так и остался стоять на пороге, потрясённый увиденной картиной.
    Посреди маленького курятника стояла лиса. Почти совсем ещё лисёнок. В зубах её – задавленная курица. Глазки рыжей воровки, затравленно бегающие  по сторонам, были в то же время какими-то пустыми, тусклыми, уши прижаты. Лапами рыжая быстро-быстро перебирала, стоя на месте.  Всем своим видом лиса как бы причитала: « Что я тут делаю?! Добрые люди, пощадите! Не со зла я! Бес попутал!» Тут же валялись ещё две наседки.
     - А вот и воротник тебе, Алёнка! – Дрожащими губами прошептал подбежавший Вадим.                               
     - Осторожнее, братец, - поднимая с земли полено, предостерег Добромир. – Не иначе как бешеная!
     Лиса бросилась метаться по курятнику, поднимая тучи пыли и разноцветных перьев. Вдруг она встала на месте, как вкопанная, выпустила из пасти свою добычу и упала на бок, сильно при этом дрыгая лапами.
     - Вот те на! – Добромир выронил полено. – Нешто с перепугу?
     Вадим ничего не мог выдавить из своего сжатого страхом горла. Только зыркал по сторонам поросячьими глазками и громко сопел.
     - Тоже объелась? - Выглядывая из-за ноги Добромира, спросила отставшая от братьев Алёнка.
     - Иди, Алёна, в дом, вечереет уже, - Добромир нежно повернул девочку за плечи своими огромными руками. – Время позднее.
      Неожиданно всё вокруг снова  изменилось. Ветер стих и тучи растворились сами собой в ясном, вечернем небе. Стало тихо, мирно.
     - Ты расспроси, Добрыня, обо всём об этом каргу эту, Ярославу, - пролепетал пришедший в себя Вадим. Еле-еле переставляя ноги, он принялся собирать кур, опасаясь, однако приближаться к лисе.
                                           ************************
     В доме было прохладно и сильно пахло травами. В углу большой, чисто прибранной комнаты стояла широкая скамья. На ней, уже не первый день, очень редко приходя в сознание,  лежал седой, измождённый старик.
     Старый отец Добромира и Вадима – Лесьяр, был страстным охотником. Неделями не выходил он из леса, который  окружал их маленькую деревушку. Знал повадки всех зверей и птиц, не боялся ни волков, ни медведей. Поэтому, мало кто из соседей сразу поверил, когда по деревне пронеслась худая весть: «Лесьяра медведь помял! Вот горе-то!  Беда за бедой, да и только!»  Правду говорили люди: и полгода не прошло с той поры, как похоронили братья свою матушку. Пришла беда – отворяй ворота. Всем миром,  кто чем мог, помогали им соседи. Особенно жалели маленькую Алёнку, потому что хоть никто не вспоминал об этом, Алёнка была найдёнышем. Её и назвали по началу «Найдена» но, потом на общем совете решили: «Пусть будет Алёнкой». Принёс её из леса Лесьяр совсем ещё крошкой. И года не было Алёнке в ту пору. И откуда она там взялась, когда до ближайшей деревни дней шесть добираться лесами? Не мучил себя никто в семье этими вопросами, а просто растили девчушку все девять лет как родную.  Даже Вадим молчал, потому как была у него Алёнка на посылках да на побегушках.   
     В ногах у больного сидела старушка. Почти все женщины в деревне хорошо разбирались в травах, умели варить разные зелья, но ворожить по-настоящему, лечить заговорами умела только старая бабка Ярослава.
     - Алёнушка, солнышко, иди сюда, детка. Отцу-то сегодня куда как легче!
     Эти слова, утешая Алёнку, бабка Ярослава повторяла каждый день. К вечеру Лесьяру и в самом деле становилось получше. Но в бреду и лихорадке проходила ещё одна ночь, и к утру всё оставалось по-прежнему. Страшные раны на груди и плечах снова воспалялись, и приходилось знахарке всё начинать сначала.
     - Ох, что-то здесь нечисто, - растирая в каменной ступке сушёные травы, бормотала старушка. - Что-то не так. Уж давно бы встал братец Лесьярушка. Как держит его что. Не иначе колдовство.
      Услышав эти слова, взглянула Алёнка на Лесьяра, всей душой желая помочь. И вдруг увидела это что-то «нечистое». Вокруг умело зашитых конопляными нитками ран, чуть заметно шевелилось что-то тёмное. Это «что-то» было похоже на рваные клочки чёрной ткани и своими многочисленными лоскутками проникало глубоко в грудь больного. «Хватай и тяни!» - Послышался в Алёнкиной голове хриплый голос. Алёнка только на миг растерялась, но тут же попыталась ухватить руками эту «тьму». Та не давалась, ускользала между пальцев. Выровняв дыхание, девочка попыталась ухватить её снова. Как показалось ей в тот момент, чем-то тёплым наполнились её пальцы, стали сильными и очень ловкими.  На этот раз удалось. Вот только обрадованная Алёнка потянула слишком сильно, резко. «Чернота» неожиданно порвалась и девочка, не удержавшись на ногах, шлёпнулась на пол. Оторвавшийся лоскут страшно жёг ладошку, голова резко закружилась, перед глазами поплыли огненные круги.
     - Ой, лихо! – Голос Ярославы для Алёнки звучал как бы издалека. – Да что же это?! Да как же?..
     Подлетевший как ветер Добромир, мгновенно подхватил Алёнку на руки, затормошил, брызнул в лицо водой.
     Девочку заботливо уложили на невысокий топчанчик.
     - Что это с ней, Ярослава? – Шёпотом спросил Добромир. – Вот ещё беда на наши головы!
     - Да нет, пожалуй, Добрынюшка, - шёпотом ответила знахарка, меняясь в лице, – не беда это, а радость нам тьфу-тьфу, не сглазить бы! Тьфу-тьфу. Ты на отца-то глянь!
     Действительно, Лесьяр пришёл в себя и даже пытался приподняться на локте. На исхудавшем лице крупными каплями выступил пот.
     - Попить бы… - Слабым голосом прошептал больной.
     - Так ты скажи, Ярослава, что тут стряслось-то? – Продолжал допытываться Добромир, когда суета улеглась. – Что это было? С чего отцу так полегчало?
     - Сдаётся мне, Добрыня, что Алёнка наша знахаркой куда ловчее меня будет. Слышала я от матери моей, что бывали такие в старые времена. Без заговоров, просто руками своими лечить могли. Сила в людях тех особенная.  Боль они видят. А руками значит, убирать её могут. Али как-то так.  Вот только сами потом болеют слишком. Научиться ещё нужно Алёнушке, как всё это делать-то. Чтобы и людям помогать, и себя поберечь.  Заночую-ка я у вас нынче.   
      В комнату громко сопя, вкатился Вадим. В руках он держал кур и зайца.
     - Ах да, совсем забыл спросить, - тут Добромир со всеми подробностями рассказал о странных событиях уходящего дня.
     - Ох, не к ночи бы об этом говорить, - внимательно разглядывая зайца, прошептала Ярослава. – Ладно лиса, не скажу, наверное,  а вот зайчишка-то ваш, уж дня два как помер.
     - Ты, старая, не бреши, - трусовато оглядываясь на тёмные окна, фыркнул Вадим. – Я каждый день в огороде бываю, да не по разу туда захожу. Не было его там ни вчера, ни давеча. Али скажешь, что он дохлый уже капусту нашу жрал? Чур меня, чур!
     - А вот послушай, Вадимушка, - тихим шёпотом продолжала Ярослава. - Вчера выхожу я поутру во двор, глядь, а у соседки моей Авдотки, ворон цыплёнка норовит унесть. И так-то он за этим увлёкся, что сынишка её младший метлой его и пришиб. А когда потом уж смотреть стали, оказалось, что ворон этот давным-давно дохлый. Даже муравьи в пустых глазницах. И воняет весь.
     - Ну, нагнала ведьма старая страхов на ночь глядючи! - Вадим резко развернулся и, плюнув себе под ноги, пошёл спать.   
     - Пошутила, что ли, Ярослава? – Спросил Добромир, выбрасывая зайца вместе с курами за порог. – И впрямь страсти какие!
     - Ах, если бы, Добрыня. До шуток ли? Что-то у нас тут творится неладное. Что-то очень сильное и злое. Что не боится греха, колдовством со смертью играет, как запугивает нас. А что ему надо? Неспроста всё это. Ох, сдаётся мне, неспроста. Как там Алёнка?
     - Спит.
     - Пойду, гляну. Кстати, а где ваш рыжий котяра? Тащи-ка его сюда.
                                                    **************************
     Снился Алёнке странный сон. Снились ей высокие горы, окутанные тяжёлыми, чёрными тучами. И хотя за свою коротенькую жизнь ни гор, ни даже высоких холмов Алёнка не видела, во сне своём она, ни капельки не удивилась и не испугалась. Горы эти проносились под ней с огромной скоростью, точнее, она пролетала над ними, но этот полёт свой никак не могла контролировать. Её несло как будто пушинку сильными порывами ветра, то быстрее, то медленнее, то поднимая к самым вершинам, то опуская на дно глубоких ущелий. Всё время казалось ей, что вот-вот ветер ослабнет и чудесный полёт её закончится, но страха не было. Как будто всё шло как надо, как будто все так и должно было быть. И вот ветер и в самом деле стих, а вместе с ним кончился сон.
- Проснулась, Алёнушка? Как ты, доченька? Ничего не болит? – В голосе бабки Ярославы слышалась усталость. – Вставай, ласточка, вставай, солнышко наше ясное.
Алёнка присела на край топчана. Голова ещё слегка кружилась, но боли не чувствовалась.
- А что это было со мной, бабушка? Припомнить трудно.
      - Нашла ты, светик мой, чем отцову хворь победить. Сила в тебе видать таилась до поры до времени.  Ну, теперяча дела у нас пойдут на лад! Вот только сама ты уж осторожнее, поберечься тебе надобно. Я ведь только подсказать могу. Что от матушки слышала, что от старых людей. А заговорам научу. С ними ловчее должно получаться.
- Как сейчас батюшка?
- Спит он, Алёнушка, спит. В первый раз, почитай, спит, не бредит.
- Так может ещё попробовать? – Голос Алёнки срывался от слабости и волнения. – С твоими заговорами мы вмиг батюшку на ноги поставим! Давай, учи скорее!
- Ишь ты, прыткая какая! – Ярослава нежно прижала к себе Алёнку -  Да ты со вчерашнего на ногах еле стоишь.  Силёнок тебе ещё надо подкопить. Охолонись маленько!
В горницу, ругаясь и громко топая, вошёл Вадим.
- Проснулась, соня? А ну живо во двор курей щипать! – Тряся в приступе гнева толстыми щёками, прокричал Вадим, ни мало не заботясь о покое больного отца. – Ну, что как неживая? Я кому сказал? Бегом! Не то зараз у меня…
- А ты не кричи, Вадимушка, не кричи, - заступилась за Алёнку Ярослава. – Нездоровится ей ещё. Вот сбитня попьет.… Да к тому ж курей твоих может и есть-то нельзя. Кто знает, что там с лисой этой приключилась? Уж точно, не здоровенькая была!
- Да ты никак сдурела, старая!?  Что им станется-то?! – Едва представив, что придётся просто так выбросить трёх жирных куриц, Вадим почти взбесился. – Да ты!.. Да я!..
« Да ты-то уж точно их не выбросишь. Втихушку за баней умнёшь. И  облезлым зайцем закусишь!» – подумала Алёнка.
Вадим наверняка подумал о том же. От мысли, что не придётся ни с кем делиться, он мгновенно подобрел.
- Всё равно поспешай, - Вадим и подобрев, не мог перестать командовать.  – Пух и перья, наверное, уж точно незаразные! А ты шла бы домой, старая. Без тебя тут как-нибудь управимся.
- Это с чем ты тут справишься? – Спокойно спросил Добромир, перекрывая собой весь дверной проём. Что-то ты опять шумишь, братец! Пойдём-ка потолкуем.
Низко опустив голову, мелкими шажками, Вадим вышел вслед за Добромиром.
- Поругает и всего, - качая головой сказала Ярослава. - Да вот и подзатыльник бы ему не шибко повредил.
- Да ладно, бабуль, - отвечала Алёнка.  Никого Добрыня наш ударить не сможет. Я ему и не жалуюсь никогда. Только огорчать. Говорю, что сама зашиблась. Вадим и так будет дня три тише воды, ниже травы. Всё лучше.
Говоря так, Алёнка обманывала старушку. Вадим старался отыграться при первой же возможности, придирался к любым мелочам. Но Алёнка огорчать Ярославу не хотела тоже.
- Ты отдохни, Алёнушка. Отдохни хорошенечко, – советовала Ярослава. -  Сходи к ручью. Вода, говорят, всю хворь наговорённую  смыть может и новую силу даст.
К ручью Алёнка пошла только после того, как ощипала всех трёх курей, убрала в доме, наносила дров и подмела двор. Работа давалась ей с трудом: левая рука была как занемевшая: хоть и не болела, но еле слушалась. Потом помогала бабке Ярославе с обедом, отнесла полную корзинку Добромиру. Потом кормила кур и поросят. Между всеми этими делами девочка часто забегала в светелку взглянуть на отца. Приглядывалась мимоходом: «Как там «тьма»? Вот ведь, колдовство зловредное!» Вадим, как всегда, весь день пасся в огороде. « Отдохнуть хорошенечко» получилось только ближе к вечеру.
Опустив в холодные струи свои уставшие руки, Алёнка задумалась над тем, откуда всё это берётся: колдовство, волшебство, порчи да сглазы всякие. «Наверное, от злобы и получается», - думала Алёнка, брызгая холодной водой.  Ну да, нередко бывала она зла на Вадима - обижал он её мало сказать частенько, да и бил не раз. Но одно дело покрошить ему огурец в молоко или спрятать лапоть. А вот совсем другое - извести заклятьем каким нибудь, порчу наслать, сжить со свету. «А смогла бы, если б умела?» - спросил кто-то чужой в голове у Алёнки уже знакомым хриплым шёпотом. «Вот и сила у тебя теперь есть. Попробуй хоть малость! Попробуй чуточку!» Не на шутку испугалась Алёнка этого голоса и своих мыслей. «Что ж это я? Братец мой Добрыня эвон, всю деревню может отколошматить, а ведь не трогает никого! Бабка Ярослава может и травами потравить и сглазить тоже, наверное может. И что? Или им самим никто зла не делал? Или потому и не делали, что боятся все? Тоже не сходится. Вадим, когда боится сразу заметно: егозит, глазки бегают. А другие… по ним незаметно, что боятся, они не меняются. Да и бояться некого – в нашей деревне все добрые! Вот и я меняться не буду. А что там у меня с силой этой, ещё посмотреть надо».
Ручей, тем временем, всё журчал и журчал свою песенку, и вместе с водой уплывали к далекому морю тягостные Аленкины мысли. И не только мысли. Примешивались к прозрачным струям темные, рваные лоскутики, стекая в воду с кончиков Алёнкиных пальцев. И становилось девочке легче, спокойнее.   
                                       ****************************
Кузница стояла недалеко от дома у самого леса. Добромир трудился в ней с утра до самого вечера. Ремесло своё он знал и любил. Славились его подковы, ухваты, косы и многие другие нужные вещи. Радовали глаз кольца и цепочки. Умел Добромир ковать и оружие: наконечники копий и стрел, ножи и мечи. Правда, в деревне, кроме ножей да топоров оружие почти никому не было нужно, но по заказу из других мест или в уплату налогов, мог Добромир выковать и кольчугу.
- Здравствуй, Добрынюшка! Совсем ты заработался, сокол мой ясный. – В дверях кузнецы стояла высокая, с пышными формами женщина, лет тридцати. - А я вот тебе кваску холодного принесла.
- Благодарствую, Бояна, отобедал я уже. – Добромир, продолжая раздувать меха, холодно взглянул на вошедшую женщину. - А вот на счёт сокола… может и ясный, но не твой уж точно. Ты уж не обессудь, говорили мы об этом, не хочу повторять. Колечко твоё готово, можешь забрать.
- Ах, Добрынюшка! Да нешто так и не простишь меня, дуру проклятущую? – Со слезой в голосе запричитала Бояна. - Да я ж за тобой на край света пойду, ноги тебе…
- Не собираюсь я никуда пока что. – Оборвал Боянины стоны Добромир. - На край света, тем паче. Да и ноги у меня в порядке. – Добромир вытащил прут из огня, взялся за молот. -  Шла бы ты, Бояна. Работать мне надо. Что было – быльём поросло.
Громко всхлипывая, женщина вышла, не забыв захватить  кувшинчик с квасом.
- А всё одно, Добрынюшка, моим будешь. Всё равно своего добьюсь! – Довольно громко бормотала Бояна. – Что ж мне теперь, век одной вековать? Или за братца твоего, за этот мешок с дерьмом выходить? Вот уж нет! Было у нас с тобой счастье. Было, верно. Да вернётся ещё! И то, что замуж за колдуна этого старого  пошла, а не за тебя, как обещала, простишь. Может и не завтра, но простишь. А лярве этой – Ольге, я космы-то её чёрные, повыдираю! Соплячка! Рыбой вся провоняла! И вся семейка её! Знать будет нищенка… Дом, зато у меня -  полная чаша! С тобой же добром-то и поделюсь, глупый!
То, продолжая мечтать вслух, то оправдываясь, то вдруг проклиная Добрыню, покойника старосту, Ольгу и весь белый свет, Бояна скрылась за крутым поворотом тропинки.
Чуть дыша, дрожа всем телом, стоял за углом кузницы Вадим. Голова кружилась, щёки горели огнём. Горло мёртвой хваткой сжимала страшная обида и сводящая с ума бессильная злоба. Мысли путались, обгоняя друг друга: «Вот ведь змея! Вот… ах, братец! Ужо попомнишь!  Устрою я тебе… и тебе, Боянушка! Вот  гадюка! Подарочки, значит, брать-то любишь! Ну, надо же! У меня за спиной! Под самым моим носом! Да я!..»   
Внезапный порыв ветра заставил Вадима зажмуриться. Дыханием своим расстроенный влюблённый едва не подавился.   
- Слушай сюда, горемычный ты мой! – Вадим вздрогнул от неожиданности. Прямо перед ним, стояла старуха. Ростом она была намного выше невысокого Вадима. В руке – длинный, узловатый посох. На лицо надвинуто что-то вроде чёрного башлыка, из-под которого выбивались седые волосы. Они соперничали белизной с рубашкой, поверх которой, на плечи старухи наброшена была чёрная, как ночь, накидка. -  Могу помочь тебе, Вадим. Если не испугаешься.
- А че…чего это я до…должен пу-у-угаться? – Вадим дрожал так, будто он уже был до смерти напуган.
- Да ты не трясись, голубок, - голос старухи звучал глухо, с хрипотцой. – Бояться и в самом деле нечего. Помогу я тебе понравиться Бояне. Приворожим её. Оглянуться не успеешь, как она сама по тебе сохнуть начнёт. Поленом отогнать её не сможешь ни днем, ни  ночью. Тенью твоей станет. Ну как, согласен?
- Приворожить-то? – Вадим, жадно облизнул пересохшие губы. – Дык что толку: бабка Ярослава говорит, всё одно, счастья, мол, не будет опосля этого ни ей, ни мне. Говорит, маяться потом будем оба. И вместе жить не сможем, и врозь уж разойтись – как по живому резать.
- Ничего твоя бабка Ярослава не смыслит в приворотах. – Презрительно скривив губы, молвила колдунья. – А когда ты её о помощи просил, так она поди ещё сказала, что грех это, против воли чьей-либо судьбой распоряжаться?
- Вот-вот, точно её слова! – Вадим перестал трястись и с заискивающей улыбкой шагнул навстречу старухе. - А разве не так это?
- Ну ты сам подумай, глупый! Ты же любишь её? Любишь. Значит, зла ей не желаешь. И ничего плохого делать ей не собираешься. Правду говорю? А как вспомнить её, так я могу понять тебя, Вадимушка! – Глухой и без того голос старухи, перешёл в шёпот. – Как выйдет Бояна на улицу, дух захватывает! Ну, всё при ней!  Глаз не отвести! И в доме у неё много добра всякого от старосты осталось. И серебро, поди есть, и золотишко! И огород, и скотина – ну, всем на зависть! Да что тут думать-то?
От напоминаний обо всех этих соблазнах у несчастного влюблённого вспотели ладони. Он уже, несмотря на скудность воображения, представлял себя идущим в обнимку с Бояной на какой-нибудь деревенский праздник. Уже чудились её жаркие поцелуи. Уже слышались завистливые  шепотки соседей.
- Ну, так что, решился? – Прервала его грёзы старуха. - Дело верное!
Как ни заманчиво было старухино предложение, не мог согласиться сразу недоверчивый и трусливый Вадим. Что-то удерживало его. «А вдруг Добромир прознает? Или Ярослава? Тоже, та ещё ведьма! И что взамен попросит эта сердобольная старушка? Нечто «за так»? Вижу-то я её впервые. А кстати, откуда тут у нас бабка эта?»
- Ладно, - угадав его сомнения, прошипела колдунья. – Торопить тебя не стану. Как дозреешь, сам меня найдёшь. Дорого не спрошу, не бойся.
- А где же искать тебя, бабушка? – Растерялся Вадим.
- Долго искать не придётся. Просто в лес войди, да покличь три раза. Ягиндой меня зовут. Да смотри, никому не рассказывай о том, что тут было!
Развернувшись, старуха шагнула в сторону леса и тут же исчезла в густых зарослях волчьей ягоды, как просочилась сквозь них.   
                                                   ***************
              Этим вечером Алёнка по совету Ярославы не сразу набросилась на тёмные «лоскутки», по-прежнему переплетенные с конопляными нитками в швах. Сначала она долго присматривалась к ним, старалась понять, за что же и как ловчее их ухватить.  Успокоив себя с самого начала несколькими глубокими вздохами, девочка медленно приблизила руку и схватила самый тонкий и вялый «лоскутик». Сразу же почувствовала жжение в ладошках, но не разжала руки, а стала медленно, без рывков тянуть за этот клок. Старалась вытянуть его не только руками, но как бы всей собой: дыханием, взглядом, всем телом. Время от времени руки Алёнки наполнялись теплом, которое толчками шло откуда-то изнутри. Это тепло притупляло боль и здорово помогало держать вырывающийся клочок ненавистной «тьмы». Бабка Ярослава, стоя за спиной, беспрерывно шептала свои заговоры, тоже тем самым помогая Алёнке, создавая своеобразный ритм. Общий смысл сказанного девочка не улавливала, но чувствовала, как каждое слово ослабляет рывки этого тёмного клочка. Как будто каждая произнесённая фраза подрезала эту нечисть у основания раны, не давая ей снова слиться с телом больного.
Лесьяр давно пришёл в себя, пытался подняться, но Добромир одной  рукой мягко, вместе с тем крепко прижал отца к лежанке.  Другой рукой богатырь заботливо утирал горячий лоб  больного мягкой влажной тканью.
Дело явно шло на лад. Наконец проклятый «чёрный лоскут» оказался в руках у девочки, слабо извиваясь, как полумёртвая змея. Несмотря на то, что «лоскутик» этот был совсем слаб, Алёнка всё же чувствовала, как он пытается проникнуть уже в её, в Алёнкины ладошки.
- Вот же зловредный какой! Всё тебе неймётся! – Громко вскрикнула девочка. И хотя она чувствовала, что у неё ещё достаточно силы, чтобы удержать эту нечисть, всё же стояла в полной рассеянности. – Куда его, бабушка?
Только сейчас заметила Алёнка изумлённые взгляды, которыми смотрели на неё все трое: бабка Ярослава, Добромир и Лесьяр. « Ах да! Они же его, наверное, не видят!» – подумала Алёнка и улыбнулась.
- Я сейчас, я быстренько вернусь! – Звонко воскликнула она и, стараясь держать руки как можно дальше, бросилась к двери. – Я только к ручью и назад!
В дверях девочка чуть было не столкнулась с перешагивающим через порог Вадимом.
- Ай, братец! - Взвизгнула Алёнка -  Осторожнее! Не подходи!
Вадим опешил.
- Да ты совсем уже страха перед старшими не чуешь! –Взревел Вадим. -  Вот ты, Добромир, всё заступаешься за неё, а она того гляди...
- С дороги, дурень! – первой догадалась Ярослава. – Отойди в сторонку, Вадимушка, - Уже мягче добавила она. - Пусть выйдет побыстрее, сейчас всё растолкую, не станешь опосля обижаться.
Быстро-быстро пробежала по двору Алёнка. Так торопилась, что чуть было не зацепилась за Трезоркину цепь. Едва успела отдёрнуть руки от подскочившей собачки.
- Трезорка, назад! Вот ты ещё…! - Алёнка ловко увернулась. -  На место!
Резво повернув налево, девочка пробежала мимо сарайчика и, прошмыгнув в щель в ветхом  заборе, понеслась к ручью. Солнце уже скрылось за высокой стеной леса, но его светом всё ещё была залита половина вечернего неба.
Радость переполняла Алёнку и к ручью она добежала очень быстро, но опустив руки в его холодные струи, сразу упала на колени. Огромная усталость разом охватила всё её тело. Плечи, руки и шею просто сводило от сильной ноющей боли. Ладошки жгло огнём. Девочка чуть не заплакала. В быстро наступающих сумерках Алёнка уже не видела, как холодные струи смывают с её пальцев тёмные обрывки злого заклятья. Сказать по правде, ей это стало почти безразлично. Какая-то пустота заполнила всю её сознание. Не было у девочки ни чувств, ни желания что-либо чувствовать. Но постепенно Алёнка начинала приходить в себя. Под весёлое журчание ручейка настроение тоже заметно улучшалось.  «Наверное, надо к этому привыкать» - подумала Алёнка. « Может потом легче будет. А вот интересно, сколько мне нужно было бы перетащить, чтобы так вот устать?» Она даже усмехнулась своим мыслям, представив себя под огромным мешком. Мышцы с каждой минутой болели всё меньше. По рукам, от локтей к ладоням, побежали весёлые «мурашки». Тело наполнялось приятной лёгкостью.  Посидев у ручья ещё немного, Алёнка легко поднялась на ноги. « Наверное, заждались меня уже» - Подумала юная целительница. – « Пойду-ка я поскорее домой. Как там батюшка?»                           
Вдруг, как показалось девочке, совсем рядом, за кустами на другом берегу ручья, громко и протяжно завыл волк. По всей деревне в ответ ему враз залаяли собаки. В этом собачьем хоре отчётливо слышался голос Трезора.
В окрестных лесах волков было много, правда, к самой деревне они подходили очень редко и в основном зимой. Мало кого из местных жителей можно было напугать волчьим воем. Почти в каждой избе волчьи шкуры украшали стены и лежанки. Волков Алёнка боялась не больше, чем другие. Частенько вместе с ребятишками ходила она в лес, богатый и грибами, и ягодами, и орехами. Воющих волков, правда не так близко, тоже слышала не раз. Но в этом вое было что-то особенное. Было что-то такое, от чего становилось нестерпимо страшно. От этого воя, кожу на Алёнкином затылке стянуло, как будто ухватил её за косу кто-то холодной, невидимой рукой. Резко обрываясь, словно волку не хватало дыхания, он начинался снова уже на другой ноте, то нарастал, то притихал, переходил в хрип, растворялся в вечернем тумане. Казалось, что волк пытается что-то сказать, изо всех сил старается выдавить хоть слово из своей волчьей пасти.
Не чувствуя под собой ног, Алёнка бросилась к дому. В сгустившихся сумерках она едва различала тропинку. Волчий вой преследовал, обгонял эхом, туманил сознание сводящим с ума ужасом. Навстречу ей с факелом в одной руке и с вилами в другой уже спешил Добромир.
- Не бойся, Алёнушка, не бойся, сестрёнка! Он уже убежал. Вон и собаки лаять перестали.
- А чего это он тут? – Облизнув пересохшие губы, пролепетала девочка. – Чего он выл-то так?
- Да кто ж его, серую душу знает? – Добромир приставил вилы к забору. Он тоже был потрясён услышанным, но вида не показывал. – Может, съел чего, а может, простудился? Пойдём скорее в хату. Батюшка-то наш, Алён, уж почти здоров!
Недоверчиво взглянула на брата Алёнка, но крепко-крепко ухватив рукой его огромную ладонь, поспешила через двор к дому.
                                         **********************
Лесьяр вечером после Алёнкиного лечения чувствовал себя намного лучше и даже пытался встать с лежанки, но бабка Ярослава ему не позволила. Ещё через силу, но всё же он съел полпирожка, запивая густым бульоном. Рана на плече, из которой Алёнка так удачно вытащила «тёмный лоскутик» злого заклинания, выглядела почти зажившей. На груди, правда, было ещё всё не так уж хорошо, но спал Лесьяр спокойно почти всю ночь. 
Алёнка же напротив, долго не могла заснуть. Сначала думала про странные события, которые, как снег на голову, обрушились на их маленькую деревушку. Потом думала про волка, всё никак не могла забыть его страшный вой. Потом о своём, так кстати открывшемся даре, о том, как ещё можно будет использовать эту свою силу. «Может Зайке хроменькому помочь смогу?».
В конце концов, Алёнка уснула, убаюканная мурлыканьем большущего рыжего кота.
И снова приснился Алёнке необычный сон. Начиналось всё в тех же мрачных горах. Вот только теперь Алёнка не летела над ними, как в прошлый раз, а карабкалась по крутым скалам. И сон этот был настолько ярким и живым, что казалось ей, она чувствует ладошками холодный, шероховатый камень, слышит свист ветра в мрачных ущельях, вдыхает сырость тумана. Но, как и в прошлом сне, действия свои она не контролировала. Ничем не могла спящая Алёнка помочь той Алёнке, забирающейся на огромную высоту. И вот, наконец, она добралась до ровной площадки. Ветра тут почти не чувствовалось. Здесь даже росла одинокая, чахлая, невысокая берёзка. А за этой берёзкой в покрытой мхом каменной стене, сквозь пелену рваного тумана Алёнка разглядела массивную дверь, окованную железом. Дверь эту, похоже, никто не открывал уже много-много лет. Местами, от постоянных туманов и сырости металл проржавел, и в дыры от рыжей ржавчины проглядывало дерево, тоже сильно прогнившее. Над дверью по камню была выбита какая-то надпись. Жутко стало во сне Алёнке. Захотелось ей спрятаться, убежать куда ни будь далеко-далеко. «И зачем я сюда залезла? Как теперь спускаться?» Но в ответ ей только ветер завывал в скалах, и сверлила душу тоскливая мысль, что спускаться уже не придётся.       
     Разбудил её громкий шепот Вадима. Старший брат в сенях разговаривал с Добромиром. Алёнка невольно прислушалась, так как разговор шёл о ней. Голос Добромира, как всегда спокойный, едва слышался. А вот из визгливой речи Вадима ей удалось разобрать несколько фраз: « Надо же! Может, ей кланяться начнём? Может, ей теперь вообще работать нельзя?», «Да знаю я, что батюшке легче от этого. Вот и хорошо! Но хоть воды-то она натаскать сможет?», « Ох, уж мне эта твоя ярмарка! Шесть дней туда, шесть оттуда, а я тут один надрываться должен?»
  « Что-то он какой-то смелый сегодня» - Подумала Алёнка. - «Ну, ни в какую воду носить не хочет! Не горюй, братец, помогу. Воду всё-таки ближе и легче носить, чем хворост».
- Вот и дрова у нас кончаются уже, - скулил Вадим – Пусть хоть за хворостом в лес сходит! Не переломится же?
« Мысли подслушал, что ли?» - Потягиваясь, подумала Алёнка. « Ладно уж, принесу и хворосту, не впервой».
Потом долго говорил Добромир.
- Да что ты, братец! – Блеял в ответ Вадим - Да я ж ни в жисть! 
Последних слов Вадима Алёнка не поняла, да и наскучило ей слушать Вадимовский «гундёж».
Долго нежиться на своём топчанчике Алёнка не привыкла. Осторожно отодвинув нагло развалившегося кота, поднявшись, она первым делом посмотрела в дальний угол. Лесьяр спал спокойно. Ярослава ушла ещё вчера. Быстро похлебала оставшейся с вечера окрошки, и, прихватив специально для неё сделанные небольшие ведёрки, выскочила во двор.
- Проснулась наконец-то! – Вадим, как всегда, был не в духе. Было заметно, что он ждёт девочку намеренно, чтобы выместить на ней свою обычную утреннюю злобу. По утрам Алёнку он всегда называл «соней», даже если (что бывало нередко) вставал позже неё.
– Куда это ты с ведрами собралась? А за хворостом в лес, значит, я пойду? Или Добромир должен всё бросить? А может, батюшку попросим?
Избегая смотреть в налитые злостью поросячьи глазки Вадима, Алёнка осторожно опустила ведра на землю и, обойдя братца так, чтобы между ней и ним был Трезорка, легко побежала в лес.
- Ну, куда? – услышала она в след Вадимов визг. – Через огород-то ближе!
« Да мне хоть вокруг деревни, лишь бы от тебя подальше!» - Подумала Алёнка, оббегая  забор.
Подбежав к кузнице, где Добромир уже начал свою работу, она сняла с крючка небольшой моток верёвки, и, поборов своё любопытство, тихонько прошла мимо, к ручью. Очень-очень хотелось Алёнке посмотреть, что там Добромир мастерит на ярмарку, но работы у неё было много, а посмотреть можно и позже, вечером.
У ручья Алёнка умылась, напилась ледяной воды, и, перепрыгнув через прозрачные струи, подошла к едва заметной тропинке. Только сейчас девочка вспомнила о волке и его странном вечернем вое. Она остановилась в нерешительности. Долго всматривалась в густые заросли, прислушивалась к шорохам и другим звукам. Но, кроме весёлого птичьего щебета и журчания ручья, ничего не услышала.… Совсем было решилась Алёнка, и уже шагнула в сторону леса, как вдруг услышала за спиной голос старшего брата.
- Ладно, иди за ведрами, таскай воду! Да смотри мне! Что б все бочки наполнила!
Вадим догонял Алёнку по тропинке быстрым шагом. Было видно, как он тяжело отдувается. После каждого шага внутри у него что-то ёкало. Редкие волосы были совсем мокрыми, пот бежал по вискам, стекая на толстые щёки и шею. Лицо Вадима было злым и красным как редиска.
- За хворостом, так и быть, я сам схожу. - Поравнявшись с Алёнкой, Вадим резко вырвал из её рук верёвку. – Ну что встала, Холера?!  Иди уже! И про бочку на огороде не забудь!
« Завтра пойдёт снег! Или я сплю? А может, он головой стукнулся? А может, он не такой уж и плохой? Да нет, наверное, всё-таки стукнулся!» - мысли Алёнкины совсем спутались от непредсказуемого поступка старшего брата. Но, обрадованная таким неожиданным сюрпризом, она не стала долго размышлять о причинах и мотивах этой непредсказуемости, а просто побежала вприпрыжку назад к дому.
Вернувшись в четвёртый раз к ручью, из которого носила воду, девочка вновь услышала голос Вадима. Казалось, старший брат звал кого-то. «Заблудился что ли?» - подумала Алёнка, стала прислушиваться. Но Вадим больше не кричал и, постояв ещё немножко, она снова наполнила вёдра холодной ключевой водой. «А вдруг с ним случилось что-нибудь? Вдруг волк?»  Алёнке стало не по себе. Но подумав, она решила, что если бы Вадим встретил волка, то об этом знала бы уже вся деревня. «Он бы не так кричал. От его криков сюда бы и из соседней деревни люди сбежались. А всё же зайду-ка я к Добрыне, расскажу ему, что он скажет?»
- И что, громко кричал? – спросил Добромир, выслушав Алёнкин рассказ. Он только что закончил ковать очередной серп, не спеша присел на большой берёзовый чурбан. – Я думаю, если бы он что-то взаправду страшное встретил, то я б его тоже услышал. Вадим наш, скорее бы громко бежал, чем тихо дрался. Хотя знаешь, Алён, тут у нас в последнее время всякое непонятное творится. Пойду-ка гляну. Далеко он точно зайти не мог. А ты тут меня подожди.
                                            *********************
Зайдя в лес, Вадим не сразу стал звать ведьму. Утром после разговора с Добромиром он понял, что командовать Алёнкой теперь придётся пореже. То есть работать она меньше, конечно же, не будет, а вот бегать по его указке, по его капризам и причудам уже не станет. Добромир, как оказалось, только делал вид, что ничего не замечает. А утром ясно дал понять, « что за сестру, если Вадим добром не поймёт и ещё раз ее, хоть пальцем тронет, он возьмёт грех на душу и вдарит как следует по чьей-то, жирной шее разок-другой». Вдарит или не вдарит, ещё вопрос, но проверять Вадиму не хотелось. Чуть позже, вспомнив разговор про хворост, Вадим и решился: « Вот и случай подвернулся! Да уйду-ка  я от вас жить к Бояне! Только б ведьма не подвела! А вы тут без меня, хоть лебеду ешьте». Как всякий другой самовлюблённый эгоист, Вадим думал, что весь дом держится на его командах и советах и стоит ему уйти, покинуть «энтих дармоедов»,  как они тут же «по миру пойдут» и «обнищают». Но удержаться, чтобы не покомандовать, он не мог, огромное удовольствие доставило ему Алёнкино послушание, правда, потом пришлось догонять «проклятого выродка».
Вот только в лесу вся решимость разом покинула Вадима. В начале он в самом деле принялся собирать хворост для бани, но от работы быстро устал, сделался злым. От этой злости вспомнились старые обиды и, в конце концов, бросив довольно тощую вязанку, Вадим вздохнув, крикнул в первый раз: «Ягинда!» Голос его от страха не слушался, пересохшие губы еле двигались. Поэтому Вадим не был вполне уверен, что ведьма услышит его призыв. Второй раз вышло ещё хуже и тише. Вадиму казалось, что зубы у него стучат громче, чем он кричит. Перед тем, как крикнуть в третий раз, Вадим постарался успокоиться, несколько раз глубоко вдохнул, попробовал унять трясущиеся коленки. В третий раз получилось действительно громче. Именно этот крик и услышала Алёнка.
Колдунья появилась сразу же, вместе с резким порывом ветра, от которого Вадиму, как прошлый раз пришлось на секунду зажмуриться. Поэтому-то он не смог понять: вышла ли колдунья из-за огромной сосны или прилетела с этим самым порывом ветра.
- Вижу, решился, - сверкнув тёмными глазами, без приветствия начала ведьма. – Недолго же ты раздумывал, милок. 
- Да я вот, я тут… - Не найдя что ответить, пролепетал Вадим. Никак не мог он справиться с дрожью в коленках, руки тоже тряслись, он спрятал их за спину.
- Ну что же, пожалуй, можно начинать. – Как показалось Вадиму, злобной радостью полыхнули глаза колдуньи. – Только условимся сразу: пока ворожба моя не подействует, никому ни слова, ни одной живой душе! Иначе все труды коту под хвост. Да и хуже может обернуться. Потерпеть придётся тебе, сердешный, правда недолго, только ночку одну. Об оплате позже, а сейчас мне от тебя нужно всего одну капельку твоей крови. Одну единственную! Вот тогда уж я так наворожу – внуки помнить будут! Сказки о любви вашей складывать станут!
Вадим и сам стоял как зачарованный. Если бы ведьма вместо одной капли перегрызла ему горло и выпила всю его кровь, то и тогда, наверное, он не смог бы сопротивляться. Всей силы его едва хватало, чтобы кое-как держаться на трясущихся от страха ногах.
Сухой, костлявой рукой выхватила Ягинда длинный, узкий нож, но неожиданно остановилась, наклонив седую голову, смотря куда-то мимо Вадима.
- Тише, голуба! – Прошипела колдунья. - Кажется, нам тут кое-кто помешать хочет.
Быстрым движением она спрятала кинжал в складках своей просторной хламиды и освободившимися руками резко вычертила по воздуху какой-то причудливый, замысловатый знак. Воздух вокруг Вадима загудел и вдруг стал неподвижным, липким и густым, как мёд. Сразу стало трудно дышать, уши как будто заткнули клочками овечьей шерсти, рот словно забили песком. Несколько долгих минут Вадиму казалось, что его засунули в огромный, пыльный мешок.
- Даже не дыши, - прошипел в голове злобный голос колдуньи. – Сейчас брат твой мимо пройдёт.
В самом деле, через несколько мгновений на поляну быстрым шагом вышел Добромир. Заметив вязанку, он какое-то время осматривался по сторонам, пригнувшись почти к самой земле. Потом выпрямился, недоумённо покачал головой и направился дальше в лес, поминутно оглядываясь назад. Ещё некоторое время Вадим не мог пошевелиться, но вот, краем глаза он заметил, как Ягинда снова взмахнула руками. От неожиданности и мгновенно охватившей его слабости Вадим, как подкошенный упал на землю.
- Значит так, дружок, - совсем не дружеским тоном  начала старуха. – Руку давай сюда быстро. Можешь не вставать.
Боли, ошеломленный Вадим не почувствовал, только тупо уставившись на руку, смотрел и смотрел на ярко-алую струйку.
- На вот, возьми тряпицу, обмотай. Брату скажешь, что в кустах по нужде сидел. Про порез ври, что хочешь, но запомни хорошенько: если брат твой или вообще хоть кто-нибудь про меня прознает, придётся всю вашу деревню извести. И начну я с тебя. А может и впрямь, зря я тут с вами валандаюсь? – Вслух раздумывала ведьма. – Может, быстрее и проще всех разом? А то всё кого-то стращаю, уговоры какие-то тут веду… да, к стати! О главном. За любовь  Боянину ты мне сестру свою отдашь. Да и не сестра она тебе вовсе. Тебе в сёстры овца б сгодилась в самый раз. Слишком не потей, просто завтра к вечеру приведёшь её сюда.  Уговоришь саму прийти, не обижусь - видеть мне тебя лишний раз, радости мало. А с Бояной тебе - совет да любовь, - Ягинда  криво усмехнулась. – Завтра к ночи жди свою лапоньку.  Вот и брат твой возвращается. Ну, бывай, Вадимка, до завтра! И смотри, никому ни гу-гу! Да вставай же ты, болезный, вставай!
Ведьма повернулась к Вадиму спиной, снова чудно замахала руками и, обернувшись тёмным туманом, в тот же миг исчезла, унесённая порывом внезапно налетевшего ветра. Вадим только охнул. Чувствовал он себя препаршиво: от страха по-настоящему крутило живот, всего трясло. На душе его скребли кошки, рыси и тигры, причем все разом.  Ведьма оказалась не просто могущественной, а сильно, страшно-зловеще  могущественной. Конечно, его мало заботила Алёнкина судьба, но он понимал, что если что-то пойдёт не так, если хоть кто-то хоть что-то узнает, то ему -  конец, причём конец этот будет верным  и возможно мучительным. Даже своим недалёким умишком Вадим догадывался, что связался с силой, против которой он никогда не сможет даже подумать что-то и теперь, захоти того Ягинда, он до конца жизни будет в её власти. Никогда ещё не сталкивался он с колдовством и вот, увидев своими глазами,  что может сделать колдунья, Вадим не просто боялся, он был в панике, на грани истерики.
« Вот же угораздило меня связаться с нечистой!» - думал он, трясясь всем телом, - « А всё Бояна! Всё она виновата! Смеялась надо мной, дразнила, с братом моим мне назло заигрывала! Ну да ладно, может и обойдётся всё. Может и вправду эта ведьма слово сдержит, да и отстанет потом? А Алёнку, как только завтра Добромир на ярмарку поедет, я снова в лес за хворостом отряжу. Главное чтобы теперь не прознал никто! Чтобы никто не догадался!»
Огромного труда стоило Вадиму взять себя в руки. Кое-как, дрожа всем телом, он завязал не слишком чистую тряпку на своей ладони  и даже попытался улыбнуться вышедшему на полянку Добромиру.
- А я тут, Добрыня, в кустах животом маюсь. Да вот угораздило поцарапаться маленько. Видел я тебя, да зазорно как-то из кустов кликать!
- А ты ничего чудного тут не заприметил? - Добромир внимательно посмотрел на брата.
- Да нет, - Вадим, когда ему удавалось успокоиться, мог врать как по нотам. – А что, брат, что-то случилося? Я ж из кустов и не видел ничего.
-  Вроде, как ветер… да нет, показалось, наверное. Ты вот что, брат, пока я на ярмарке буду, Алёнку одну в лес не пускай. Тут у нас много чего непонятного в последнее время творится. – Добромир ещё раз обвёл полянку взглядом. – То зайцы мрут, а потом по огородам шляются, то воет кто-то, да так, что дух от страха захватывает. Побережём сестрёнку от греха.
- Да что ты, Добрынюшка, что ты! Само собой! Разумеется! – Вадим даже заподпрыгивал в желании убедить. – Знамо дело! Я ж понимаю!
- Это хорошо, что понимаешь. – Добромир посмотрел на брата в упор. – Разговор наш утренний тоже не забывай! Пальцем тронуть её не моги!
- Да ни в жисть! - Вадим захлебнулся вздохом. – Я ведь и раньше не сильно…
Под осуждающим взглядом брата Вадим замолчал и, опустив глаза, стал разглядывать свои лапти.
- Вот и ладно, –  примирительно сказал Добромир. – Видно здорово тебе живот прихватило! Что-то уж больно тощая вязаночка у тебя получилась. На баню не хватит. Давай-ка вместе ещё насобираем.
(Продолжение в следующем комментарии)

13

Музей науки в Валенсии. Испания.

http://s3.uploads.ru/t/fhQz5.jpg
2012-10-29 22:05:54
Тема "Жан Бернар Леон Фуко и маятник Фуко"
Nellytim
(Начало в предыдущем комментарии)
    ************************
В этот вечер Алёнка с помощью Ярославы вытащила ещё два чёрных «лоскутика» из израненной груди  Лесьяра. Как ей показалось, теперь эти лохмотья чёрного заклятья, были уже не так опасны, как раньше. Они еле заметно шевелились и оторвать их от груди больного было намного легче. К тому же девочка поняла, что руки при этом ей не сильно-то и нужны. Руками она как бы помогала себе, направляла свою силу,  удерживала уже извлечённый кусок чёрного, злого колдовства, но основную «работу» делали Ярославлены заговоры и, конечно же, её воля. К ночи Лесьяр выглядел почти здоровым. С помощью Добромира он вышел во двор, помылся в бане, а когда вернулся, с аппетитом поужинал и стал живо интересоваться деревенскими новостями. Долго ахал, и охал, расспрашивая Ярославу о колдовстве, на него наложенном, об Алёнкином даре, о том, как ей это удаётся. Алёнка же и в этот вечер как в прошлый раз долго провозилась с «тёмными лохмотьями». Поначалу они ни в какую не хотели «смываться»: цеплялись за руки, извивались, переплетались между собой, мешая сосредоточиться. От двух сразу, хоть и каждый был слаб в отдельности, освободиться было сложнее. Но потом девочка, вспомнив советы бабки Ярославы, стала шёпотом просить помощи у воды. Попросила прощения у ручья за то, что приходится ей к нему нести эту «отвратность», пожаловалась на усталость, пообещала расчистить русло: убрать  плотинку из веток и камней ниже по течению. В начале своей речи Алёнка чувствовала себя немножко глуповато: сидит девочка у ручья и жалуется ему на боль в руках и спине, но после первых же своих слов, ощутив чувство облегчения и даже какой-то постоянно прибывающей тихой радости, она больше не думала об этом. Алёнка разговаривала с ручьём, как с братом-ровесником ласково и доверительно. Внимательно прислушивалась к его журчащим ответам, гладила руками холодные кудряшки волн. И рассказал ей ручеёк удивительные истории. О полётах в облаках над лугами и лесами, о радости падения  вместе с другими в каплях тёплого летнего дождя, о неописуемом восторге, который охватывает всякий раз, когда выпадет честь отражать солнечный свет в многоцветии радуги. «Вот откуда у тебя столько силы!» - думала Алёнка. - «Конечно, столько радости ничем не омрачишь, не испачкаешь!» Рассказал ручеёк ей по секрету, что выше по течению, у самого истока в нём этой силы гораздо больше! А вот там, где вместе с водами реки он вливается в огромное, холодное море, лежит на дне разбитый бурей корабль. Много в его трюмах золота и драгоценных камней-самоцвеотов, но белеют среди их сияния кости утонувших войнов-моряков. Нет, не только радость видит он, протекая по земле или пролетая над ней в лёгком облаке. Много на белом свете всякого. Но о злом да грустном не хотелось говорить.
Умылась Алёнка в ручье, попрощалась с ним, пожелала спокойных снов. В ответ тот рассмеялся и сказал, что отдохнёт и выспится зимой, если станет сугробом. «А ведь верно!» - подумала девочка и, улыбнувшись новому другу, радостная и отдохнувшая поспешила домой.
Зайдя в дом, она увидела, что Лесьяр сидит за столом, бодрится, весело разговаривает со всеми.
- Алёнушка, доченька, иди ко мне, радость моя! – Лесьяр поднялся, нежно обнял девочку, прижал к себе, поцеловал в лоб. – Спасительница ты моя! Вот ведь, надо ж…
Алёнка, слегка прищурившись, украдкой взглянула на его раны. Осталось всего три чёрных «лоскутика». И те шевелились еле-еле.  «Завтра я вас повытаскиваю» - подумала девочка.
- Так ты говоришь, Ярослава, что медведь этот заколдованный был? – Лесьяр отпустил Алёнку на пол, медленно присел на лавку. Было видно, что ему ещё тяжело. – А кто же у нас тут таким колдовством заниматься может? И главное, зачем? Я вот понять не могу: кому и зачем этот нужно? Я же, навроде как, никому зла не делал и не желал. Не то, что людям, медведю тому тоже. Ну да, охотился, но ведь не без меры же. Без нужды, из озорства никогда не бил ни птицу, ни зверя. А гляди ж ты…
- Да ты тут, Лесьярушка и ни причём, наверное. Медведь тот, сдается мне, просто в деревню шёл. – Попыталась  успокоить его знахарка. - Не тебя, так любого другого попавшегося порвал бы. А вот кто его так зачаровал и в деревню нашу направил?  Вот это на самом деле интересно. Никого из пришлых тут не было, да и кому мы тут нужны? Живём на отшибе, никому не мешаем.
Вадим, сидя вместе со всеми за столом, молчал, уставившись в свою почти полную тарелку. Этим он и привлёк к себе внимание.
- Ты, братец, не заболел ли часом? – спросил его Добромир. – Что-то не ешь ничего.
- Да нет, Добрыня, я просто припомнил всё, что у нас тут творится. – Вадим вздрогнул, но мгновенно нашёл, что ответить. – И в самом деле, ведь никого из чужаков у нас тут давно уже не было. А вот, к примеру, ты Ярослава, смогла бы так зверя науськать?
- Нет, Вадимушка, пожалуй, нет. – Бабка Ярослава усмехнулась. – Оно, конечно, можно любого зверя, да и человека настоем из травок опоить. С человеком оно даже проще. Зверя не заставишь, да и подсунуть незаметно зверю труднее: чутьё у него лучше. Но ежели как-то опоить и получится, то тогда… но и тогда он скорее на опоившего кинется, на того, кто поближе, а  не на кого пальцем покажут. А вот если зайца или ворона того припомнить, так скажу тебе прямо: про такое я только слышала. Тут отварами  да настоями не обойдешься. Чтобы такое сотворить, настоящим колдовством владеть нужно. И, насколько я знаю, очень хорошо владеть. Да и не просто колдовством, а колдовством сильным. Тот, кто этим балует, не иначе самой Моране служит! Это тебе не зубную боль заговаривать, это власть над мёртвыми иметь! Страшная сила. Ох, страшная!
Вадим побледнел, отложил ложку.
- Хватит вам уже, про мертвечину, да на ночь глядя, - Лесьяр пригладил бороду. – Всё равно сейчас ничего не решим.  Может нам это всё ветром каким надуло.
- А и верно, тятя, - Поддержал отца Добромир. – Завтра день тяжёлый: мне на ярмарку собираться, ты ещё не совсем здоров, Алёнке тоже отдохнуть надо. Хватит нам тут гадать, что да как. Спать пора. Вадим, поможешь завтра?
Алёнка давно уже клевала носом.
                                          ***************************
Тёмная тень пролетела в это время над деревней. Холодный ветер, весь день трепавший мокрые листья, к вечеру совсем притих, тучи рассеялись и было совершенно непонятно, что несёт это чёрное облако по вечернему, звёздному небу. Даже деревенские собаки ни капельки не встревожились, ничего не учуяли. Впрочем, тень эта летела высоко, а вверху почти всегда есть ветер. Правда, Трезорка вышел на минутку из своей тёплой, уютной конуры, задрал морду к молодой луне и заметил эту тучку, но тоже ничего подозрительного не унюхал, и решил не поднимать шума, чтобы не обозвали пустобрехом. Только стало почему-то страшно и тоскливо на душе у маленькой собачки. Так тоскливо, что захотелось завыть по-волчьи. Выть, как тогда весной, когда стояла во дворе  домовина, выдолбленная в дереве в виде чёрной лодки, и плакала навзрыд Алёнка, и голосили соседки. За день до этого, тоже прошло рядом с ним что-то невидимое, что-то неслышное и без запаха. И тогда тоже стало тоскливо и страшно. Не понимая, что его тревожит, Трезорка зарычал потихоньку, покрутил в разные стороны ушами и ещё раз хорошенько принюхался. Но ничего не услышал и не унюхал. Тихо было в деревушке. Тогда, потоптавшись на месте, пёсик забрался в будку и снова задремал чутким сном.
Пролетая над домом  Бояны, чёрное облако приостановилось и стало медленно опускаться, описывая над крышей, покрытой тёсом, широкие круги.
Большой, злобный пёс выскочил из-за угла дома, грозно зарычал, бросился вперёд, оскалив огромные клыки.  Облако это, тем временем, опустилось к самой земле и, потемнев ещё сильнее, приняло очертания высокой старухи. Медленно повернувшись к псу лицом, она резко взмахнула в его сторону рукой. Тот как будто налетел на невидимую стену, коротко взгвизнул, перевернулся в воздухе и упал на траву, вздрагивая.
- Ох уж мне эта собачья преданность! Нападает, даже толком не разобрав на кого, - пожав плечами, пробормотала старуха. – Ну, ничего, собачка, полежишь тут немного, оклемаешься. А вот с хозяйкой твоей, как видно, придётся разделаться. Пока она, горемычная, грехов не натворила! Надо теперь Вадиму о свадьбе-то забыть. А вот и не жалко его, иуду почему-то, ну ни капельки! Что-то совсем я уже по-людски думать стала! Совсем расчувствовалась! Вот какое мне до этого всего дело? Старею!
В большой, богато убранной горнице, у освещённого единственной свечой стола, стояла Бояна. Из одежды на ней была одета только длинная ночная сорочка. В руке вдова сжимала ржавый гвоздь. На столе дымилась большое чёрное блюдо, в которое Бояна время от времени подбрасывала какие-то корешки, пучки трав, рыбьи плавники, сушёных пауков и ещё что-то непонятное.
- А вот как пойдёшь ты, Оленька, поутру к речке, сети да самоловы проверять, тут я тебя и подкараулю. По воде-то и следа твоего не сыщут! А для верности гвоздь этот, из гроба вынутый, в след твой вобью! Небось, не выплывешь! – Красивое лицо  Бояны  исказилось судорожной, злобной гримасой. – Мой будет Добрынюшка, только мой!
Продолжая сжимать в руке гвоздь, Бояна начала шептать какие-то слова, время от времени помешивая своё зелье сушёной вороньей лапой.
- …и воля твоя сломается, и сила иссякнет, и вода чёрная могилой твоей станет …  Вдова вдруг замолкла, услышав за спиной довольно громкий шорох.
- Может помочь?
Бояна резко обернулась. Громко вскрикнула от неожиданности, выронила птичью лапу, попятилась в угол, вытянув, как будто защищаясь, перед собой руку с зажатым в ней ржавым гвоздём. Расширенными от страха глазами, она, не отрываясь, смотрела на, появившуюся неизвестно откуда высокую седоволосую старуху.
- Ох, что-то недоброе ты удумала, девонька! – Старуха, не спуская с  Бояны горящих, как раскалённые угли глаз, медленно придвинулась ближе. – Говорят же: «Не рой другому яму, сам в неё попадёшь!» Тут, правда, не яма, а омут, ну да разницы большой нет.
- И ведь смотри ж ты, как всё правильно сделала! – показав в кривой улыбке ровные, белые зубы, похвалила старуха. – И корешки нашла, какие нужно, и про рыбий пузырь не забыла! Кто научил? Не отвечай, знаю. Муж твой, покойничек. На свою голову. Дело-то для тебя не новое? Припомнить тебе, как ты овдовела? Сработало бы твоё колдовство, точно, одни слова чего стоят! И толкать бы Ольгу не пришлось. Вот только зря ты это затеяла. У Добромира с Ольгой жизнь впереди может и не долгая, да счастливая, а твоя душонка злобная никому не нужна. Сама себя изведешь, да ещё грехов наделаешь. Так что? К чему тянуть?
Двумя быстрыми шагами старуха приблизилась к вдове вплотную и, глубоко заглянув в широко открытые от ужаса глаза, положила Бояне на лоб свою сморщенную веками,  холодную как лёд ладонь.     
                                   ****************************************   
                         Утро снова было хмурым, пасмурным. Холодный порывистый ветер гнал по небу тяжёлые, сине-чёрные тучи, обрывал с деревьев не успевшую ещё пожелтеть листву, бил по лицу мелкими каплями.
Алёнка, распугав всех кур, отыскала полтора десятка яиц, помогла Ярославе растопить печь, принесла из ручья свежей воды. Теперь она, болтая ногами, сидела на большом берёзовом чурбане и смотрела, как Добромир и Вадим выносили из кузницы и складывали на телегу разные кованые вещи. Помогать ей запретили: вдруг поранится чем-нибудь острым, да и тяжело. Вадим торопился, старался побыстрее спровадить брата. Рядом стоял Лесьяр. Со знанием дела он разглядывал, перебирая, наконечники стрел.
- Ты, я смотрю, уже на охоту собираешься, - заметив азартный блеск в отцовских  глазах, проговорил Добромир. – А не рановато?
- Да нет, Добрыня, нет. – С нескрываемой грустью отвечал старый охотник. -  Не скоро ещё соберусь, сил маловато. Ноги слабые совсем. Да и руки… тетиву до половины не натяну. А вот этот - туповат. – Отложил он в сторону один из наконечников. -  Подточил бы.
- Вот и шёл бы ты домой. Ветер холодный. Простудишься ещё. – Добромир внимательно рассмотрел забракованный отцом наконечник, сунул в карман кожаного фартука.
– Ты же всё равно все наконечники сам правишь! И этот сгодился бы. – Вадим непонимающе уставился на отца. – Кому надо, сам наточит.
- Прав тятя. - Как маленькому стал объяснять ему Добромир. – Негоже, что попало, на продажу везти. Не к чему мне худая слава.
- Это одно, - поддержал Добромира Лесьяр. – А ещё, в лесу от этого жизнь может зависеть: не достанет до сердца зверя тупой наконечник –  хватайся за нож, а там уж как повезёт. Не повезёт - пиши, пропало. А ведь мой-то острый был. -  От неприятных воспоминаний Лесьяр поёжился, зябко повёл плечами. -  И бил я шагов  с десяти …
- Пошли домой, тять. – Алёнка легко соскочила с чурбана. – Бабка Ярослава уж, поди, блинов напекла.
- Пойдём, дочка. И верно, озяб я что-то.
Неожиданно на крышу кузницы уселась большущая ворона. Взъерошив мокрые перья, она неуклюже припрыгнула к краю крыши и  неотрывно уставилась на Лесьяра пустыми, мёртвыми глазами. От дома послышался злобный вой Трезора.
- Чего тебе, птичка, надобно? – Лесьяр поднял голову, внимательно посмотрел на незваную гостью. – И что тебе в гнезде не сидится? Охота под дождём летать? Что за нужда?
Ворона, как бы в ответ, хрипло каркнула и, внезапно сорвавшись с крыши, налетела на него, оглушительно хлопая крыльями, метя когтями в глаза.
От такой неожиданной атаки Лесьяр растерялся, едва успел закрыть голову руками.
- Ах, ты, твою воронью мать! – Опешивший на секунду Добромир, кинулся на помощь.
Вадим в мгновение ока заскочил в кузницу.
Алёнка же ни на миг не растерялась. Резко развернувшись, она со всей силы ударила ворону кулаком, усилив удар разворотом всего своего хрупкого тела. Алёнка, от природы ловкая, играя с другими ребятишками в лапту, бить научилась довольно здорово. Но для по-настоящему сильного удара собственного веса ей всегда не хватало. Ворона отлетела на небольшое расстояние, беспорядочно махая крыльями  и, даже не коснувшись земли, снова бросилась на Лесьяра. Девочка почувствовала, что её наполняет злоба. «Ну, подожди! Я тебе…» - подумала Алёнка и быстро огляделась вокруг, в поисках подходящей палки.  Тут в голове у девочки зашептал всё тот же хриплый голос: «Бей, бей Силой! Как палкой! С оттяжкой! Изнутри бей силой!» И вот, собрав всю эту злобу, она толкнула её, всей собой навстречу подлетающей птице. –  Бух! Раздался глухой хлопок. С ближайших берёз посыпались листья. Трава против ветра пригнулась к самой земле. Лесьяр еле удержался на ногах, хорошо, стоял чуть в стороне. Ворона же отлетела с шипящим звуком вспарываемого воздуха, со скоростью выпущенного из пращи камня. Хрясть!  Птица врезалась в стоящую отдельно сосну. С дерева посыпались кора, иголки, шишки…
Когда девочка вытягивала из  ран  Лесьяра чёрные клочки злого заклинания, ей приходилось сдерживать себя, чтобы как в первый раз не порвать этот ненавистный «лоскутик». Сейчас сдерживаться было совсем не нужно. Совсем наоборот. Да и толкать оказалось намного легче, чем тянуть. Всё получилось почти без усилия, само собой.
- О-го-го! – У Алёнки на миг перехватило дыхание. - Ух, ты! Это я её так? – Радость сразу же заполнила место выплеснутой злобы,  но про себя девочка подумала, что, наверное, смогла бы «толкнуть» и посильнее, если б подготовилась хорошенько. «Кто же это мне подсказывает?»  - подумала Алёнка, но, поразмыслив, решила, что слышала свой собственный голос, вернее свои мысли. « И с чего это мысли у меня такие «хриплые»?
На полянке перед кузнецой повисла тишина.
- Ай да сестрёнка! Ай, молодец! – Первым опомнился Добромир. – Как ты её… гляньте, что от неё осталось!
- Ну, ты доченька молодец! Просто опять спасла! – Лесьяр, расширенными от удивления глазами, смотрел то на Алёнку, то на то, что осталось от вороны. – И как это у тебя так получается? 
А осталось от вороны на самом деле немного. Под сосной, присыпанная сосновыми иголками, лежала похожая на лепёшку смесь из перьев, окровавленного мяса и торчащих в разные стороны костей.
- Что? Что? Что тут было? Что тут бахнуло? – Выглядывающий из кузнецы, перепуганный Вадим смотрел на всех ничего непонимающим взором. – А где эта взбесившаяся ворона?
Выслушав рассказ о том, чего он, прячась в кузнеце, не видел, Вадим недоверчиво посмотрел на Алёнку, смерил её взглядом с головы до ног. Подошёл к сосне, взглянул на ворону, снова посмотрел на Алёнку.
- Да не-е, – Вадим упрямо замотал головой – Шутите, поди, вы все тут! Так ворону размазать…Добрыня, это ты, не иначе как её палкой перее…, а у тебя, козявочка, так и палкой бы не получилось.
- Ай, думай, как хочешь! – Ни капельки не обидевшись на «козявочку» и неверие, ответила Алёнка. – Пошли домой, тятя,  бабке Ярославе расскажем! А интересно, ещё получится?
Ярослава, выслушав, только руками всплеснула: «Ну-у, ты, доченька, просто чаровница! Не дать, не взять настоящая волшебница! Только об этом нам лучше пока помалкивать. Мало ли чего в деревне подумать могут…и, вот ещё что... А с чего бы это вороне на людей кидаться? Гнездо там рядом? И почему опять на тебя, Лесьяр?»
Лесьяр молчал, не зная, что ответить, хоть уже думал об этом.
Тем временем сборы на ярмарку, прерванные нападением вороны, продолжились.
- А вот как ты думаешь, брат, - Вадим, наконец, поверил в Алёнкины силы, - человека она тоже может так вот об сосёнку приложить?
Добромир в ответ громко рассмеялся.
-  Ха-ха-ха! Ох, не могу! Ох, уморил! Сил нет, - утерев слёзы, он начал собирать выроненные во время смеха гвозди. – Теперь-то, братец, я могу спокойно ехать, за Аленку не бояться. Она теперь сдачи дать может. Попробуй, тронь!
- Да я ж всерьёз спрашиваю! – Обиделся Вадим. - Вот представь: захочет она кому - ни будь навредничать, али шутнёт неудачно по малолетней глупости своей? Что будет?
- Нет, брат, никому не станет Алёнка из озорства вредить. Да ты и сам это знаешь. Не такая она. Добрая она у нас. Как матушка, была…
- Да, пожалуй, прав ты, братец, - Вадим почесал в затылке. – Вот ведь кому сила далась! Кто б подумать мог? Хотя, как по мне, так хватило бы ей и лекарской. Если так дальше пойдёт, она у нас тут вконец заколдуется.
- А я думаю, так всё к лучшему. Что б она ни сделала, всё к лучшему! Это просто подарок нам какой-то! И вот ведь, как кстати. Навалилось тут на нас всякое разное непонятное. А Алёнка наша, нам - как свет в оконце. Спасает просто, братец, заметь! – Добромир, задумавшись, теребил в руках гриву верного Сивки. -  Вот я подумал, а нет ли тут связи какой? Как вдруг что-то приключится,  глядь - она этой беде уж и ответить может. Чудно! Эх, как не хочется мне уезжать сейчас! Но сам знаешь, Вадим, тем, что я на железки эти вот наменяю, нам всю зиму жить. Так что надеюсь я на тебя, брат. Крепко надеюсь.
Вадим ничего не ответил, что- то помешало ему ещё раз соврать. Что-то, давящее внутри. Что-то такое, от чего хотелось убежать и спрятаться. Это новое, незнакомое чувство, вместе со словами рвалось наружу, жгло уши и щёки, чесалось в глазах, свербило в горле. Молча, смотрел он под ноги, сопел, сжимал до боли кулаки, спрятав руки за спину.
- Что с тобой, брат? Ты чего это? – Добромир, проверив уже в который раз сбрую, обернулся, внимательно посмотрел на Вадима. – Нечто живот опять?
Удавил в себе Вадим это новое для себя, мешающее чувство. И в этот раз нашёл, что ответить, но отвечая, не соврал, просто не рассказал ни о чём.
- Страшно мне, Добрыня, одному тут оставаться. Батя - слабый ещё, Ярослава, та сама говорит, что с такой силой она не справится, а Алёнка… хоть она ворону эту и ловко уделала, дитё ещё всё же. Боюсь я. Ты же знаешь, брат, никакой я не герой! – Вадим громко всхлипнул.
- Вот веришь, нет, у самого кошки на душе скребут! Да ведь уговорился я ж с  Втораком. Одному ему тоже до Бояново не добраться: уж больно много по лесам лихих людей шастает. Не поглядят, лиходеи, что он одну рыбу везёт. И Авдотка её возок прихватить просила, и Бояна. Да и другие тоже. Все почитай в деревне нашей ждали эту ярмарку. - Добромир положил брату на плечо свою огромную руку. – Ты уж потерпи, брат! Чуть что -  сзывай соседей, не мешкай, не стесняйся! Народ у нас в деревне отзывчивый, сразу помогут! Все как один прибегут, пособят!
При упоминании о  Бояне Вадим вздрогнул и изменился в лице.
- Ладно. Скатертью дорога. – Сделав вид, что устыдился своей слабости, Вадим сбросил руку с плеча. -  Справимся. Ты только не как в прошлый раз, не сразу всё по простоте своей меняй. Поторгуйся. Чай, кованого товару там не так уж и много!?
                                                                    ****************************
Близился вечер. Добромир с товарищем своим –  Втораком, уже давно уехал. Вадим же, после их отъезда, метался по двору, как угорелый. Предлог, под которым он собирался отправить Алёнку в лес, он уже нашёл: « Отправлю за хворостом, полдня на пне прохлаждалась!». Но сначала он почему-то никак не мог решиться, а теперь и подавно. Знал он, что вечером Алёнка лечит Лесьяра, и сейчас её в любой момент может позвать Ярослава. По вечерам, знахарка варила свои отвары и поила ими больного. Сначала дело шло с трудом: приходилось из ложки поить старого охотника. А вот теперь, окрепший Лесьяр, выпивал все отвары и настои одним духом, хоть и морщился при этом, строил страшные лица. Так что Алёнку могли позвать в любой момент. Вадим вконец извёлся. Время, которое он с утра не знал, как убить, теперь неслось со скоростью перепуганного зайца.  Как назло Алёнка то и дело мелькала перед глазами: то с ведром пробежит, то с метлой. Мысль, которая внезапно пришла Вадиму в голову,  показалась ему очень удачной: «После лечения Алёнка бегает к ручью. Это точно! От леса до ручья – подать рукой, два шага». Так значит ему, Вадиму, и делать-то почти ничего не надо. Только сбегать в лес и позвать колдунью, а там уж она сама пусть справляется. «В случай чего, если попросит, подмогну старой ведьме молодую ведьму в мешок затолкать. Делов-то!» - От такого удачного решения, казалось бы, невыполнимой задачи радостный Вадим чуть не обмочил портки. «И никто ничего не прознает! Я тут и не причём! Да мало ли детишек из деревни в лесу пропадает?» Как только первая волна радости схлынула, как только улеглось волнение и перестали трястись от возбуждения руки, время для Вадима снова замерло на месте. Не вытерпев этой пытки ожиданием, он резво побежал в конец огорода, перепрыгивая через свекольные и морковные грядки и, перевалившись через невысокий заборчик, скрылся в кустах.
Алёнка, округлив от удивления и без того огромные глаза, проводила его взглядом: « Не иначе как опять съел чего-то! И не надоест же ему полдня по кустам бегать? Тащит в рот всякую гадость! Ну, неужели же так сильно есть хочется?»
Вадим вернулся почти так же быстро, как убежал. Проворно схватив висевший на верёвке мешок, он кинулся назад - в лес. Алёнка удивилась ещё больше. « Ну, а мешок-то ему зачем?» - Отперевшись на метлу, девочка следила за братом. - «Ничего не понимаю!» Долго удивляться Алёнке не пришлось.
- Алёнушка, ну где же ты, ласточка? – Позвала её Ярослава в приоткрытую дверь. Пойдём, дочка, покончим с отцовой хворью этой, проклятущей. Будь она трижды не ладна!
В этот вечер Алёнка справилась с оставшимися «лохмотьями» без труда. Ослабленные, они почти не сопротивлялись, вытаскивались из Никитиной груди легко и почти совсем не жгли ладони. Она, уже не запинаясь, повторяла за Лукеной слова заговоров, увеличивая ими свою силу. И силы этой, как Алёнка заметила, становилось всё больше. Она совсем не устала. Времени лечение заняло немного. Лесьяр сразу же, на глазах изменился: на  лице его появился румянец, дыхание стало ровным и спокойным, в глазах заблестел лукавый огонёк.
- Всё, что ли, дочка? – Приподнявшись на лежанке, спросил он? – Всего делов-то! Благо дарю тебе, Алёнушка! И за лечение, и за ворону ту благодарствую ещё раз! Спасительница, ты моя, солнышко моё ясное! Скажи, Ярослава! - От волнения и от переполнявших его чувств, Лесьяр говорил скороговоркой, путался.
- Да что и говорить-то тут, братец! Умница Алёнушка наша! – Отвечала Ярослава, светлея лицом. -  Вырастет нам на гордость, добрым людям на спасение да на выручку! Иди ко мне, золотце ты моё, иди - расцелую!
Алёнке стало немного неуютно, как всегда, когда её начинали хвалить. Крупные веснушки почти исчезли под ярким румянцем. Раскрасневшись, по-прежнему держа перед собой вытянутые руки, она отступила на два шага назад, и виновато улыбнувшись, пролепетала: «Не сейчас, бабуль. Попозже, ладно?».
- Да, да! – Спохватилась Ярослава. – Само собой! Прости, внученька, совсем запамятовала я, старая! Беги уж быстрее!
Выскочив во двор, Алёнка на минутку задумалась: « А не попробовать ли мне колдовство это чёрное, просто так забросить подальше? Как ворону ту взять и хрястнуть об сосну или берёзу… или об осину, или… а деревья-то в чём виноваты? Вдруг к ним эта гадость прицепится?» Алёнка прищурила глаза: « Вон, вроде бы и слабенькие, а шевелятся, не сдаются. Нет, просто так бросать не стану. А ну, как ещё к кому-нибудь пристанут! Отнесу опять к ручью, он полнится доброй силой, он с ними мигом справится».
Ручеёк встретил Алёнку весёлыми всплесками волн. Как бы играя, брызнул в лицо несколькими прохладными каплями, зажурчал приветливо. Алёнка, торопливо опустилась на коленки, погрузила руки в его ласковые струи. Вода быстро смыла с её ладошек остатки чёрных заклятий, но девочка не торопилась уходить. Так приятно было ей плескаться в живой прохладе, так интересно слушать её рассказы! Время пролетело быстро, и не заметила Алёнка, как за лесом скрылось солнце, сумерки размазали очертания кустов и деревьев, и появились на быстро темнеющем небе первые звёзды.
«Ну, пожалуй, мне пора», - подумала она, поднимаясь. – Благо дарю тебе, ручеёк, от меня и от батюшки моего! – Алёнка поклонилась низко, до земли. – До свидания, ручеёк, пойду я, заждались меня, поди.
Отойдя от ручья на несколько шагов, Алёнка остановилась. Девочке вдруг послышались какие-то странные звуки. Не то всхлипы, не то стоны доносились из густых кустов, растущих на другом берегу. « Вадим, что ли, хнычет?» - Подумала Алёнка.
В кустах послышался шорох. Девочка обернулась, да так и осталась стоять, не в силах ни сдвинуться с места, ни отвести взгляд от страшной, леденящей душу картины.
Из кустов на небольшую полянку, медленно двигаясь, вышла Бояна. Все движения её были до того замедленны и неестественны, что в первое мгновение Алёнке показалось, будто женщина до безобразия пьяна. Но приглядевшись повнимательнее, поняла девочка, что это совсем не так. С рук  Бояны, покрытых грязью и тиной, стекала вода. В волосы её, мокрые и перепутанные, вплелись водоросли и стебли кувшинок. Длинная ночная рубаха была местами изодрана в клочья. Сквозь прорехи виднелась бледная, покрытая синяками кожа. Губы искусанные, чёрные.  Вокруг глаз огромные тёмные круги, а глаза… посмотрев в её глаза, Алёнка не смогла удержаться от крика. В глазах Бояны не было зрачков. Большие, на выкате мутные белки мёртво бледнели в глазницах. Весь вид несчастной  Бояны говорил о том, что она мертва, и глазами своими видеть не может уж точно, но к ужасу Алёнки, вдова шла в её сторону. Медленно, шатаясь, но всё же шла, вытянув перед собой руки.
Преодолев своё оцепенение, Алёнка бросилась в сторону дома. В жизни своей она не бегала так быстро. Бешено стучало сердце. Вслед ей Бояна что-то прокричала. Но, кинувшись со всех ног, Алёнка не стала и слушать. Вот только, уже через несколько шагов, она запнулась за корень и со всего разбега проехала на животе по мокрой траве. Понимая, что догнать её Бояна все равно не сможет, Алёнка не смогла удержаться и, резко повернувшись, бросила взгляд в сторону страшной преследовательницы. И тут девочка заметила, что перейти через небольшой ручеёк Бояна не может. Топчется на другом берегу, делает по несколько шагов то в одну, то в другую сторону, но перешагнуть не решается. Как будто что-то её держит, как будто она боится воды.
- Подожди, Алёнушка, постой! – мёртвые губы едва заметно шевелились на разбитом и опухшем лице. – Я только спросить хочу. Помоги мне, умоляю, помоги!
В голосе  Бояны слышалось столько боли и страдания, что Алёнка, успевшая подняться, невольно остановилась.
- Помоги мне, - уже еле слышным шёпотом повторила Бояна. – Что со мной? Где..? Где я? 
С огромным трудом преодолевая в себе страх, Алёнка сделала несколько шагов назад к ручью.
- Чем же я помочь тебе смогу теперь? – Тоже еле слышно пролепетала Алёнка. – Что случилось? Что с тобой, Бояна?
- Умерла она. Утонула.
Из-за спины утопленницы вышла высокая, седая старуха, сверкнула глазами.
- За братом твоим, за Добромиром вдогонку пустилась, хотела рядом быть. Ну вот, решила путь срезать - через реку переправиться. Да сил не рассчитала, потеряла берега в тумане. Ты не пугайся, Алёна, я её сейчас упокою. Её время всё равно вышло. Я просто показать тебе хотела, каким весь мир может стать. И отец твой, и Добромир, и бабка Ярослава. Вся деревня ваша и ещё много, много ни в чём не повинных. 
- А Бояна-то в чём виновата?!  Так это твоих рук дело? – У догадавшейся Алёнки задрожали губы. - Ты на батюшку моего медведя натравила? А потом ворону! И заяц тот, и лиса…так ты …
- Да! Это я! – Ответ старухи был подобен грому. Она вдруг стала намного выше ростом, резкий порыв ветра разметал седые волосы. Грозно сверкнув чёрными глазами, старуха придвинулась. – Морана я! Слышала, наверное? Или совсем меня тут забыли уже?
У Алёнки закружилась голова, подкосились ноги, и она безвольной тряпичной куклой повалилась на траву.
                                                 ************************
                                                  »»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»
Вся деревня всполошилась. В один вечер бесследно пропали сразу три человека: вдова старосты Бояна, Вадим и маленькая Алёнка. Поздно вечером Лесьяр с обезумевшими глазами пробежал по дворам, собрал мужиков. Вооружившись, чем попало, они всей гурьбой побежали в лес. Поиски начались у ручья при свете факелов. Но хоть и кричали мужики до хрипоты, хоть и обнюхивали каждый куст лучшие охотничьи собаки, всё было без толку.  Следы то неожиданно обрывались, то вдруг обнаруживались в самых непредсказуемых  местах, петляли кругами. По следам  Бояны собаки вообще шли неохотно. Без видимых причин останавливались, ерошили шерсть на загривках, рычали, начинали  тоскливо выть, задрав в ночное небо умные морды. Всю ночь в темноте вокруг уставших мужиков трещали сучья, ухали совы, кто-то стонал и охал. Изредка, то где-то вдалеке, то совсем рядом раздавался леденящий душу волчий вой. «Не иначе, леший балует!» - поговаривали между собой мужики. Все они были бывалыми охотниками, видели всякое, не по одной ночи провели в самых глухих лесах, но таких звуков никто не слышал. Ближе к утру, когда начало понемногу светлеть, стали бросаться в глаза и другие странности и непонятности. В местах, где по грибы и ягоды ходили все от мала до велика, были протоптаны довольно широкие тропинки. Так вот, проходы по этим тропкам вдруг оказались преграждены огромными, столетними деревьями. То тут, то там появились непролазные буреломы, завалы и заросли кустарника, переплетённого дикой ежевикой. За одну только ночь лес стал диким, непроходимым. Ко всем этим трудностям опустился густой туман. Непроглядной пеленой окутал он всё вокруг, да так, что трудно было разглядеть что-либо в трёх шагах. Продолжать поиски стало невозможно. Все это понимали, но никто не сдавался, продолжая бродить по зарослям, время от времени оглашая весь лес криками. Лесьяр, ещё слабый, метался вместе со всеми по лесу, кричал охрипшим, уже почти неслышным голосом, в отчаянии заламывал руки.
К вечеру из сил выбились даже самые упрямые. Собравшись все вместе, решили продолжить поиски с утра. И тут из густых кустов волчьей ягоды неожиданно вышел Вадим. Всей толпой, с радостными вскриками мужики бросились к нему навстречу. Но радости тут же сильно поубавилось, когда стало понятно, что несчастный Вадим не в себе. На вопросы он не отвечал, только мычал что-то непонятное, дико смотрел по сторонам безумными глазами. Время от времени он сильно вздрагивал, сотрясаясь всем своим дряблым телом. Мелкая же  дрожь колотила его непрестанно. Он всё время старался спрятаться, приседал, оглядывался,  порывался кинуться в кусты. С большим трудом удалось кое-как его успокоить и проводить в деревню. Там Вадима отдали на попечение Ярославе и с тяжёлыми сердцами разошлись по домам.
Дома Лесьяр, несмотря на усталость, никак не мог уснуть.
- Скажи, сестра, какому богу молиться? Где нам Алёнушку нашу искать?! Сил моих уж не осталось, а сердце так и разрывается! Ведь как родная она нам! Да что и говорить-то! Я родных своих сыновей так не жалею! Ох, не вынести мне этого, не пережить, если что худое с ней приключилось! И Добрыни нет, не на кого опереться. От старшего, и в лучшие его дни, помощи можно было не ждать, а теперь и подавно!
Ярослава, не находила слов. Не знала, как успокоить сломанного горем старика. Отвернувшись, она молча смотрела в темное, забранное слюдой окошко, изредка тихонько всхлипывала, утирала слёзы.
- Завтра поутру попробую я Вадима порасспросить. -  Тихо проговорила она. – Видно сильно он напугался чего-то. Я его отваром напоила, заговором успокоила, пусть поспит. Может и видел он что-нибудь. Да и ты ложись, Лесьярушка, слезами горю не поможешь, а утро вечера мудренее.
- Да, сестрёнка, пойдем, провожу. - Утерев кулаком, красные от слёз и бессонницы глаза, согласился старик.
Утром жители небольшой деревушки собралась у дома  Лесьяра. Собрались все от мала до велика. Каждый был готов помочь, поддержать и словом и делом.
В доме старая Ярослава, ласково и осторожно, стараясь не волновать, расспрашивала Вадима о том, что его напугало, не видел ли он чего, что могло бы помочь в этих нелёгких поисках. Но тот, в ответ мычал что-то непонятное, громко сопел, косился по углам, трясся да вздрагивал от любого шороха. Ни с того, ни с сего Вадим частенько порывался куда-то бежать, разбрасывая вещи и натыкаясь то на стол, то на лавку. Стало понятно, что в ближайшее время толку от расспросов не будет.
Разделившись на три группы, жители деревушки снова направились к лесу. Но и в этот день никаких результатов поиски не принесли. К вечеру уставшие и голодные все снова собрались у дома  Лесьяра. «Теперь в нашем лесу и самим-то пропасть недолго, не то, что найти кого-то!» - стараясь не смотреть в глаза друг другу, шептались между собой охотники. «Таких страхов натерпелись, что и в плохом сне не увидеть!» «Лес дал, лес взял! Что тут поделаешь?»
Вдруг вечерний воздух прорезал уже знакомый многим тоскливый волчий вой. Ветер, налетевший казалось бы  сразу со всех сторон, подхватил его, усилил, пронёс над головами. От воя этого кровь застыла в жилах каждого. Он ломал волю, сковывая душу ледяным, бессознательным ужасом. Охотничьи псы, которые даже в одиночку бесстрашно бросались на медведей, заскулили, поджали хвосты и стали жаться к ногам своих хозяев. Из леса, который начинался сразу за небольшим Лесьяровым огородом, не торопливо вышли два огромных волка. То вместе, то сменяя друг друга, они волочили за собой что-то, скрытое в высокой траве. Протащив свою ношу несколько шагов, волки остановились, задрали морды и снова протяжно завыли.
Потрясённые ужасным воем и этой картиной, мужики несколько мгновений стояли как вкопанные, но затем все вместе, с громкими криками бросились к хищникам.
Волки не стали их дожидаться, а спокойно, как будто выполнив свою задачу, развернулись и не спеша скрылись за деревьями.
Когда же шумной толпой мужики подбежали к тому месту, где только что стояли непрошенные лесные гости, мёртвая тишина повисла над полянкой. Даже у самых храбрых от страха стали противно подрагивать колени. На полянке в высокой траве лежало тело  Бояны. Конечно, один вид мёртвого тела, даже обезображенного, не смог бы нагнать столько страха на бывалых охотников, но никто из них не помнил такого, чтобы труп из леса в деревню приносили волки. Мысли о колдовстве невольно пришли в голову каждому. А с колдовством в маленькой, затерянной в лесах деревушке, не хотел связываться никто.
Поэтому после похорон и довольно пышной погребальной  стравы*, в лес жители деревушки старались ходить как можно реже. Лесьяр всё понимал, не осуждал и не уговаривал односельчан. Но за несколько дней, он казалось, постарел на много лет. С самого утра уходил в лес. Возвращался поздним вечером. Подолгу стоял на опушке, всматривался в лесные заросли, утирал рукавом бегущие сами собой слёзы.
Вадим внешне, казалось, стал спокойнее, но на расспросы по-прежнему не отвечал. С огромным трудом удалось старой бабке Ярославе вытянуть из него коротенький рассказ о том, как он пошёл вечером в лес, встретил там изуродованную Боянушку, напугался, споткнулся, ударился головой и больше ничего не помнил. Если Вадим что-то и скрывал, то по его испуганному виду было понятно, что большего он не расскажет.
Через две недели в деревню вернулись Добромир и  Вторак. Однако, несмотря на то, что «торговая» поездка закончилась довольно удачно, радости в деревне не прибавилось. Все жители деревушки благодарили, но при этом виновато прятали глаза, старались как можно скорее покинуть дом, где казалось несчастье, поселилось на долгое-долгое время.
Лесьяр уже вместе с Добромиром и  Втораком, безрезультатно блуждая по лесу, провел в поисках пропавшей Алёнки ещё четыре дня.  Вернулся совсем измученным, отчаявшимся. 
                                              ****************************
Вечером за большим столом собрались Лесьяр с Добромиром, Ярослава и  Вторак. Это был уже не первый ужин, в атмосфере грусти и безысходной тоски. Вадима, беспокойно стонущего во сне, решили не тревожить. Тем более что путного совета от него никто и не ждал.
- Что тут поделаешь? – медленно раскачиваясь на лавке, глядя в пол, начал Лесьяр. – Там, наверху, наверное, лучше знают, когда нам кого находить, а кого и когда терять. Вот только глаза у богов с бельмом, если горя они нашего не видят!
- Что греха таить, - тихим шёпотом ответил Вторак. – Не чтим мы богов, как надо бы, как в старые времена деды наши чтили. Может, и прогневались они на нас. Может, и не помогают  потому. Да, по чести сказать, староста-покойничек один только и знал толком как с ними, с богами-то разговаривать. Вот он, может, и присоветовал бы чего, может, и наворожил бы да подсказал, где Алёна теперь.
- Вот уж не думаю! - вертя большущими пальцами деревянную ложку,  ответил Добромир. – Что-то не припомнится мне, чтобы староста наш на чудеса был горазд.
- Твоя правда, Добрынюшка, - поддержала богатыря Ярослава. – Не шибко-то он силён был в ворожбе. Ни дождь накликать, ни вёдро не мог толком. В обрядах-то он смыслил, спору нет, и все обычаи при нём строго соблюдали, но силы не имел ни какой. Вот с баенниками, да с домовыми расшалившимися управлялся лихо. Опять же с его слов. И себе-то помочь не сумел, когда в речке нашей тонул. Видно русалки посильнее оказались. Да что уж…-  Старушка отчаянно махнула рукой.
- А про то, что вера наша ослабела, ты верно заметил. – Помолчав, продолжала Ярослава. – Уж и капище, поди, всё позаросло и ров осыпался, да и костров уж  давно никто не разжигал. Эх, кабы кого из ведунов настоящих, да жертвы побогаче, может, и был бы толк. Да где ж теперь искать-то их, ведунов этих?
- Там, на ярмарке, помнишь, Добрыня?  - Почему-то волнуясь, начал Вторак. -  Человек был. Странный какой-то, во всём чёрном и говорил как-то коряво. Рассказывал он, то ли про бога нового, то ли про сына божьего, я не понял толком. Убили его, а он возьми, да воскресни на третий день! И вот, кто в это поверит да от наших старых богов отречётся, тот и жить будет вечно и чудеса сам сможет чудить!
- Да объясни ж ты толком, - подняв голову, спросил Лесьяр. – Кто кого убил-то?
- Дык бога того и убили!
- Ой,  да нешто можно бога убить?
- Говорю же, не понял я! – Попробовал оправдаться Вторак. Что он там баял, Добрыня?
-А-а-а! А-а-а! Боги, демоны, ведьмы! Ненавижу! Ненавижу! Все врут! Врут и убивают!
Вадим вдруг соскочил с лавки, как будто отгоняя рой пчёл, быстро-быстро замахал вокруг своей головы руками и,  продолжая истошно вопить, бросился через всю избу к выходу. Но движения его, хоть и стремительные, особой точностью не отличались и через мгновение, налетев со всего разбега на угол большой русской печки, горемычный Вадим оказался на полу.  Всё произошло настолько неожиданно, что никто из собравшихся за столом не успел ничего сделать. Вадим же, упав, ни капельки не успокоился  и, завывая тоненьким голосом, начал резво кататься по полу.
-  Ну, вот опять! Ох, горе-горюшко! – Запричитала Ярослава, устремляясь вслед за Добромиром на помощь бедному больному.
Добромир одной рукой крепко прижал Вадима к полу, а другой помог старушке разжать несчастному зубы. Из кармана на переднике знахарка быстро достала небольшой глиняный кувшинчик и влила несчастному в рот несколько капель своего успокаивающего зелья. Вадим, тщетно трепыхнувшись в крепких объятиях брата ещё несколько раз, наконец успокоился и засопел мирным сном праведника.
Осторожно подняв брата с пола, Добромир бережно положил его на широкую лавку. Все, кроме Ярославы, вернулись за стол. Знахарка же осталась у лежанки, бормоча свои заговоры.
- Ох, горе-беда! Нешто он болезный, так до седин своих промучается? – Сокрушённо качая головой, пробормотал старый охотник. - Так что он там говорил, человек этот про новых богов? – Возобновляя прерванный разговор, спросил заинтересовавшийся Лесьяр.     
- Да я и сам-то по-путному ничего не разобрал. – Добромир положил ложку со следами Вадимовских зубов на стол, пожал могучими плечами. – Что-то о судилище каком-то страшном и конце света каком-то. Недосуг мне было, почести сказать. Помню только, когда его попросили чудо хоть какое - ни будь показать, он разозлился страшно, аж ногами затопал и начал стращать всех какой-то «геной огненной».  А до того кричал, что дескать возлюбить всех надо. Но что-то не похож он был тогда на «возлюбившего»!
- Ну и чем же он нам поможет?  Пустое всё это! – Устало проговорил Лесьяр. – Сдаётся мне, не увидим мы Алёнушку нашу… не помогут нам ни старые наши, ни новые эти боги. – Старый охотник тяжело вздохнул, но тут же чуть заметно улыбнувшись, сказал - А ежели о любви тут речь зашла, как думаешь, Вторак, не пора ли Ольге косу в две переплетать? Отдай сестру за Добрыню! Ведь люб он ей, вся деревня знает! Горе наше с нами останется, но жизнь-то должна продолжаться! Не пугайся несчастий, что на наши головы свалились. Сын мой не даст Ольгу в обиду!
Добромир снова взял в руки ложку, завертел её и бросил смущённый взгляд на товарища.
- Лучшего жениха я для сестры и искать не стану! – Ответил Вторак. – А что до бед этих… Род наш, да Лада светлая заступники нам, на них и раньше и теперь уповать будем! Решено, к первым морозам засылай сватов Лесьяр!
- Верно решил, Вторак! – Одобрительно похлопав рыбака по плечу, сказала подошедшая Ярослава.  -  По годам Ольга в самый раз на выданье, и помоложе сватали. Не подумай, что выгоду ищу, но и в самом деле не по силам мне старой за тремя мужиками в доме успевать.
На том и порешили. За долгое время безуспешных поисков, чувства отчаянья и безутешной тоски по пропавшей Алёнке, в доме старого охотника как будто  повеяло свежим ветерком. Всем, собравшимся за столом стало вдруг как-то легче. Лица их осветились, словно заглянул в тёмное окошко лучик радостного весеннего солнышка.
                                                                                             ************************
- Ну, что? Полегчало тебе? Теперь уймёшься? – Помешивая в большом котле, что-то бурлящее большой деревянной ложкой, ехидным тоном спросила Морана. – Хватит бегать-то уже! Давай-ка успокойся да спать ложись! Дел у тебя, девонька, завтра – уйма! Если только опять в бега не подашься!
Алёнка громко шмыгнула носом и спросила с плохо скрываемой злобой:
- Ты же сама говорила, что оморочить любого можешь!? И как тебе поверить?
- Да ты же своими глазами видела! – Морана стукнула по котлу ложкой, резко повернулась, грозно сверкнула чёрными глазами. – Вот заняться мне больше нечем, как маленьких, упрямых девчонок убеждать да уговаривать! Поискали, погоревали, да и успокоились близкие твои. А если ты им и в самом деле помочь хочешь, учиться тебе надо. Недолго мирная жизнь здесь продлится, уж ты мне поверь! И когда беда придёт, твоих силёнок не хватит! Вот для этого ты тут! Сколько можно одно да по тому, да на сто рядов повторять?
Морана повернулась к Алёнке спиной и уже спокойно продолжила:
-  И нечего дуться! Не злая я и не добрая. За столько лет уже столько всякого насмотрелась, что и чувствовать-то разучилась. Сейчас, правда, снова тревожить начинает кое-что. Но это старость. А что силу свою из недобрых мыслей и злых чувств да тоски черпаю, так не взыщи!.. Ха! Тут у вас тоже скоро скажут: «Не судите…». И помогаю я тебе, глупой,  потому, что зла в мире может столько случиться, что и я в нём захлебнусь. Новый бог сюда вряд ли скоро заглянет, а нам, старым, вы и не верите уже, выходит. – Морана с обидой в голосе закончила. – Ни в нас не верите, ни словам нашим не верите!
Алёнка почувствовала неловкость. Как-то вдруг, неожиданно для себя самой, ей стало жалко эту грозную в прошлом богиню.
- А как же про тебя сказывают, что ты каждую ночь хочешь солнце с неба скрасть?
- Здорово живёшь! – ухмыльнулась Морана. – И на кой оно мне, по-твоему, надо, солнце это? Вот сами себя пугаете, а боги вам виноваты! Я много чего и сейчас могу, а раньше вообще казалось, что всю землю перевернуть мне по силам, но мыслей таких у меня и тогда не было. Равновесие должно быть во всём! Между тьмой и светом, между жарой и стужей, между добром и злом тоже. И первое наше дело следить за этим. Иначе вам, людям, мир ваш пеклом покажется. Столько зла, сколько люди сами друг дружке желают и творят, ни одному богу и не снилось. Демоны только вас переплюнули. Но вот лезть в ваши дела людские, нам не пристало!
В маленькую избушку вместе с вползающим в окошко ночным мраком, на бесшумных совиных крыльях залетела тишина. Только иногда ложка глухо стучала по кромке котла да где-то далеко, казалось на другом конце огромного леса, пел свою песенку сверчок. 
- А как же…ты же богиня…ты же зимы и смерти богиня? И не злая? Хм-м… Вот ты говоришь, что дело твоё - умерших за речку Смородинку провожать? – Алёнка, невероятно быстро освоилась с тем, что вынуждена проживать с Мораной под одной крышей и уже нисколечко её не боялась. Чем дальше, тем больше девочку разбирало любопытство. Не каждый день приходится разговаривать с богами! – А если вдруг два человека одновременно умрут? Как ты успеешь? К кому первому придёшь? Как выберешь? Да и путь-то поди, до Смородинки неблизкий? Или обоих сразу провожать будешь?
Морана закончила варить своё зелье, повесила ложку на стену, и пламя в очаге само собой медленно угасло без дыма и копоти.
- Ну ладно, расскажу я тебе, как это всё у меня получается. Пользы тебе от этих знаний будет мало, хотя… - Старая богиня улыбнулась, и показалось Алёнке, что перед ней никакая не богиня, а обыкновенная старушка, только уставшая почему-то очень. 
- Не бывает, Алёна, «одновременно». Если время на кусочки разделить, кому-то всё равно, хоть на «полкусочка», я раньше понадоблюсь. А если уж совсем промежуток  маленький будет, то время и придержать чуточку можно. А теперь, представь себе, что от твоего дома до опушки разом наперегонки побежали ты, твой кот и муравей. Кто первым прибежит?
- Рыжик конечно! – Болтая ногами ответила Алёнка. -  Он хоть и ленивый с виду, но бегает – будь здоров! Я-то ладно, отстану маленечко, конечно, а муравья можно вообще в счёт не брать! Ему и за год не доползти!
- А если отец твой из лука в то место выстрелит? Наверное, стрела там раньше будет? 
- Ха, скажешь тоже! И ёжику ясно! Тятя мой знаешь, как стреляет! Он…
- Верю, верю, но и ты мне поверь, что пока эта стрела летит, я могу много-много раз туда-обратно сбегать! Красивый цветочек?
Алёнка провела по волосам рукой и вытащила из косы вплетённую в неё незабудку. Несколько раз, ничего не понимая, девочка переводила взгляд то на цветок, то на Морану.
- Это я, пока мы с тобой тут разговаривали, быстренько вышла, его сорвала и в косу тебе пристроила. А за одно, четырёх умерших проводила.  – Морана тяжело вздохнула. – Я не бегаю, Алён, я просто там, где мне надо и когда надо. Не понимаешь? Вот и муравей тот не поймёт, когда стрела мимо пролетит. А Смородинка, она не так уж и далеко, для тех, кому уже спешить некуда. К тому же не все за Смородинку попадают. Многие здесь остаются упырями, мавками, русалками. А теперь есть и такие, что не из яви в навь переходят, а в нового Бога уверовав, по новым порядкам, сами попадают туда, куда им уготовано по делам, да по вере. Только правила там такие, что в раю у них пусто, как в дырявом сите! Чужая вера, чужие законы… икнётся вам, людям ещё Владимирово крещение! – Хриплый голос богини окреп, налился силой. - Что такое страх перед адом по сравнению со страхом опозорить свой Род? Трусостью, жадностью, предательством изгадить память предков? На совести, не на страхе мир держится! – Морана на секунду замолкла и, сверкая глазами, гордо тряхнула седыми волосами, как бы отгоняя видения грядущих лет. – Только сил эта «работа» моя забирает много. А пополнить их мне всё труднее и труднее. Вот теперь по-старинке приходится заклинания вспоминать, да знаки магические. Зелья вот варю. Скоро и ступа понадобится. Времени приходится тратить больше, а тут ещё и за тобой гоняйся! Вот скажу завтра двум крокодилам этим зубастым, что бы глаз с тебя не спускали!
Морана взмахнула рукой, лучина погасла, а по углам избушки тусклым зеленоватым светом засветились гнилушки.
- Ложись спать, егоза. Утром чуть свет подниму. – Старая богиня небрежно бросила в ноги Алёнке тёплый кожушок. – На вот, укройся. Ночи всё холоднее. Считай, прошло лето. А времени у нас с тобой, ой как мало, Алёнушка!
- Так это ж мой! – Воскликнула Алёнка. - А где ты его взяла?
- Где он был, там и взяла. Пока ты, сопли распустив, на родню свою любовалась, мне домовой его и вынес. Да спи же ты неугомонная!
- А как ты меня невидимой сделала? – Не унималась девочка. – Мне бы так хотелось сказать им, что...
- Будешь слушаться - скажешь! – И тоном, после которого Алёнке не захотелось больше расспрашивать, Морана отрезала. - Всё, спи!
Как только Алёнка мирно засопела на своём топчанчике, Морана, подошла к двери и, взмахнув руками, обернулась чёрным облаком. Просочившиеся сквозь щель под ветхой дверью, подхваченное внезапно налетевшим ветерком, облако это плавно полетело к реке, низко, над самой еле заметной тропинкой. Два огромных волка, лежащие рядом с избушкой, проводили его взглядом, но, как будто услышав команду, не тронулись с места, а снова опустили морды на лапы и, казалось, продолжили дремать.
Подлетев к реке, Морана приняла свой обычный облик и плавно опустилась на пологий берег. Постояв с минуту, как будто прислушиваясь к плеску речных струй, она вдруг с размаху ударила по воде своим посохом и, не спеша отошла на несколько шагов назад. Ничего не произошло. Река, серебряная в свете полной луны, всё так же продолжала с тихими всплесками обмывать гальку, неся свои воды к холодному северному морю. Морана разозлилась. Снова подойдя к реке, она громко произнесла несколько слов хриплым голосом и, уже без удара, опустила в воду свой посох. Послышался вибрирующий гул и от дрожащего в старческих руках богини узловатого посоха, во все стороны стали расходится круги, как от брошенного в воду большого камня.
И вот, разбрызгивая вокруг себя тучи серебряных брызг, из воды, как ошпаренное вынырнуло существо, по виду сильно напоминающее человека. Вот только зеленоватый цвет спутанной бороды, перепонки между пальцев, да причудливый наряд из речных водорослей обличали в нём повелителя всех озёр, рек и речушек – водяного.
Хоть и вынырнул водяной довольно резво, он совсем не спешил подплывать ближе на встречу своей не званой гостье. Бурля и плескаясь, он взгромоздился верхом на огромного, неизвестно откуда появившегося сома, и принялся нервно расчёсывать свою истекающую водой бороду.
- Слышь ты, жаба, а ну греби сюда! – Вытаскивая из воды свой посох, прокричала Морана. – Не собираюсь я орать тут на всю реку! Распугаю, неровён час, всех твоих рыбёшек да лягушек. Давай плыви, не бойся!
Водяной, с минуту посомневавшись, направил своего необычного «коня» к берегу, Но выходить на песчаную косу похоже не собирался. Добравшись до мелководья, он шлёпнул ладонью по гладкому рыбьему боку и оттолкнул сома.
- Ну, чего тебе? – Спросил водяной булькающим голосом.
Морана долгим взглядом оценила расстояние, разделяющее её и повелителя реки и, решила, что лезть в воду, чтобы подраться и вырвать из зелёной бороды несколько клочков, не стоит. Тем более что в воде водяной был не самым слабым противником. Но так сразу простить пренебрежение, выказанное ей отказом выходить по первому зову, она не могла.
- Чем занят был? – Медленно стаскивая с седой головы башлык, спросила она. – Или вода в уши попала? - Хриплый голос Мораны прогремел, вселяя ужас всему живому - Напрочь оглох!?
Водяной невольно отпрыгнул назад, часто-часто заморгал большими, бесцветными глазами.
- Ну, подожди, водяная крыса, - продолжала богиня злобным шипящим голосом. – Зима не за горами! Я каждую лужу, каждый ручей, все озёра и речку твою проморожу до самого дна. Сама не справлюсь - Мороза попрошу. Не поспишь ты этой зимой, на слово мне поверь, не поспишь! И чихать опосля до самой осени будешь!
- Да ладно тебе! – Нервно теребя бороду, пробулькал водяной. – Я тут за корягу зацепился малешко. Вот и замешкался. Уж прости ты меня!
- Не рассказывай мне сказки! В своей речке? За корягу? – Морана прищурилась насмешливо. – Скажи ещё, что в сетях запутался! Заигрался поди с русалками? Ладно, твои дела, но в другой раз живее поспешай!  - Морана сделала шаг к воде и строгим голосом продолжила. – Теперь слушай сюда. Завтра поутру сюда девчонка придёт…
                                                       ********************
Утро выдалось тихим, ясным. Алёнка, хоть и уснула поздно, выспалась отлично.  Какие бы сны ей не снились, она всегда просыпалась в хорошем настроении. Каждый новый день казался ей началом какой-то новой, чудесной истории с обязательно счастливым концом. Тем более теперь, когда перед ней открывались двери в новый, удивительный, волнующий и манящий мир магии. И всё же каждое утро Алёнка начинала придумывать новый план побега из под надзора грозной богини. Ничем особенным эти планы не отличались, да и результат всегда был одинаковым – поплутав по зарослям и буреломам часок-другой, девочка неизменно возвращалась к той же самой ветхой избушке, где её с ехидной ухмылкой встречала  Морана.
- Проснулась? – Не оборачиваясь, спросила богиня, ставя на стол большую чашку с варёной олениной. – Давай поешь и быстренько сбегай к речке, перед тем, как снова в деревню свою намылишься. Мне ракушки нужны. С десяток принесёшь, и ладно будет.
- А может я и не побегу сегодня! – С детским упрямством, ответила Алёнка, придвигая к столу большую, тяжёлую скамью. – Мне в этих портках твоих дома показаться – всё одно, что со стыда сгореть!
На следующий же день, после первого неудавшегося побега, Морана отобрала у Алёнки изодранную рубаху и, не обращая ни какого внимания на слёзные протесты, выдала ей широкие кожаные штаны с красивым, ярко вышитым поясом, льняную блузку и кожаную же курточку: «Стыдиться тут не кого, а для лесной жизни тебе в самый раз!» Одеваясь, каждое утро, девочка не упускала случая поскандалить и выразить Моране своё недовольство, но двигаться она на самом деле могла легко и свободно.
-  Ну почему мне нельзя дома учиться? – Впиваясь зубами в сочное, ароматное мясо, начала Алёнка. -  Сама же рассказывала, что боги и люди раньше вместе жили. Вот и жила бы с нами! У бабки Ярославы дом большой, места…
- Хватит уже чушь пороть! – Раздражённо перебила её Морана. – Сбрендят все от счастья в деревушке вашей, ежели я там поселюсь! В те давным-давно прошедшие годы люди от богов не шибко отличались. Вот и жили рядом. Тебя из тех времён… - тут Морана умолкла, боясь раскрыть тайну Алёнкиного рождения. – Ешь, не болтай! Подавишься.
- А откуда у нас мясо? – С полным ртом спросила Алёнка, пропустив мимо ушей такие важные для неё слова богини. – Ты что ли на охоту уже сходила?
- Нет, да ты смеёшься надо мной не иначе?! – Морана с притворным негодованием встряхнула седой головой. – За оленями я ещё не гонялась! Там вон, на лужайке два «охотничка» целыми днями валяются. Как ещё шкуры не протёрли? Коли хочешь, им «спасибо» скажешь. На вот, запей, - протянула Морана Алёнке большой деревянный ковш с подозрительно ядовито-зелёной жидкостью. -  И нечего мне тут морщиться! Не стану я больше зелья мои под малиновый сок для тебя мороковать. Привыкай, тебе ещё не один такой жбан выпить придётся. От зелий этих, сила в тебе прибавляется и… - Морана ехидно ухмыльнулась – от вредности они лечат!
Отплёвываясь, Алёнка вышла на невысокое крылечко.
- И какая же гадость - это пойло! – Громко пожаловалась девочка поднявшимся навстречу ей огромным волкам. – Мухоморы что ли она для меня варит? Вот был там какой-то привкус, но как мне эта отрава могла соком малиновым казаться?! Ха! А вы тоже, поди, не злые и не добрые? – Алёнка спустилась с невысокого крылечка. - А кто оленя ночью задрал? Сознавайтесь разбойники!
- Но мясо-то я ела! - Про себя подумала Алёнка. -  Да и не траву же им жевать? Но «спасибо» этим «охотничкам», я говорить всё равно не буду!
Один из волков остановился, потянулся, и, присев на задние лапы, широко зевнул, демонстрируя богатейший «арсенал» из блестящих как жемчуг, острых зубов. Другой, подойдя вплотную, нагнул голову в ожидании ласки и ткнулся мордой в Алёнкину ладонь.
- Мокрый нос – здоровый пёс! – Улыбнулась девочка и ухватила волка за мягкое, замшевое ухо. – А что у волков, носы тоже мокрые быть должны?
Огромный зверь, подняв голову и повернув шею, легко освободил ухо и легонько сжал зубами Алёнкину руку.
- Ага, сейчас! Держи пасть шире! Человеченки захотелось? – Алёнка выдернула руку и, высоко подпрыгнув, оседлала волка верхом. Волк, хоть и смог бы удержать на своей спине ещё с полдюжины Алёнок, с поверженным видом повалился на бок и «победительница», придавив мускулистую шею зверя коленом, ухватила его сразу за оба уха. - Ага! Сдаёшься? А помнишь как ты меня пугал? Ты где так жутко выть научился? – Девочка, нагнулась к самой волчьей морде. – У-у, злыдень черномордый!
Волк дернулся и лизнул Алёнку в нос и щёку шершавым языком.
- Тьфу, ты! Иди, подлиза!
Другой волк тем временем зашёл со спины и уже готовился к прыжку.
- Двое на одну!? – Воскликнула Алёнка и, сложив пальцы причудливым кренделем, вытянула руку в сторону нового противника. – Ну-ну, попробуй!
Зверь, уже натыкавшийся в подобных играх на магический щит, сразу же передумал нападать и, с показным равнодушием повернулся к Алёнке спиной. Усевшись, он принялся лупить себя по уху задней лапой.
Но стоило Алёнке на мгновение отвлечься, поднимаясь с поверженного противника, как он тут же с глухим урчанием бросился в атаку. Складывать пальцы и выкрикивать формулу заклинания Алёнка уже не успевала, бить волка силой, ей было жалко, хотя огромная зверюга одним своим весом могла запросто переломать ей кости. По этому, она решила просто притормозить время. Без заклинания выходило у неё это в среднем один раз из десяти, да и то эффект длился три-четыре мгновения. В этот раз, получилось. Рассчитав расстояние, Алёнка ловким кувырком прокатилась под чёрным брюхом зависшего хищника и даже успела «полоснуть» его по боку, подхваченной сухой веткой. Волк, не встретив сопротивления, с разгона врезался в бок поднимающегося собрата и, не поняв, почему промахнулся, попытался сделать хорошую морду при плохой игре. Грозно зарычав, он налетел на ничего не подозревающего «напарника». Тот отскочил, оскалился, и мирная игра чуть было не переросла в серьёзную драку.
-Эй, ну-ка вы, кракавдивлы зубастые! – Повторяя, услышанное от Мораны непонятное ей самой слово, прикрикнула на волков Алёнка. – Я вам!.. Уймитесь уже! Ладно, хватит играться. Пошли на речку!
Но волки, пристыженные, потёрлись друг о дружку мордами в знак примирения, разлеглись на лужайке перед избушкой и на реку идти не захотели. Алёнка пошла одна по тропинке, сбивая по дороге редкие жёлтые листья, меткими (и не очень) «выстрелами» магической энергии. Осень уже полностью вступила в свои права. В эти последние ясные дни «бабьего лета», лес казался раздетым, пустым и шуршание опавших листьев, под ногами девочки,  разносилось далеко вокруг. Изредка, то справа, то слева от тропинки, едва различимые в ворохе опавших листьев, проносились в неутомимом хороводе лисавки. Алёнка их совершенно не боялась, но и тревожить не хотела: «Пусть их копошатся, скоро уснут до следующей осени». Мелкую нечисть Алёнка, не боялась совсем. И дело было не в покровительстве Мораны. Сарая богиня скорее, была бы рада, если бы стычки с  разного рода мелкими бесами, анчутками и шишиморами у девочки случались бы чаще. Просто Алёнка оказалась очень устойчива к разного рода «морокам» и внушениям. К тому же нечисть чувствовала в ней Силу, которая в сочетании с отменной реакцией делала преимущество девочки бесспорным. 
- Вот всё стращает, да пугает кем-то, - вслух размышляла Алёнка, сбивая с берёзы сухую ветку. - «Зло скоро придёт, беда случится!». Нет, что бы взять, да и самой людям помочь! Сама-то вона как двигается быстро, и глазом не уследить! Вот и стукала бы демона этого, то с одной стороны, то с другой! А с меня какой толк?  Этот, что проснуться должен, поди посильнее дохлой вороны!  А у меня и не получается толком ничего из того, чему я тут научилась! «Мы за равновесием следить должны!» - Продолжала она передразнивать Морану, стараясь подражать хриплому голосу богини. – Так вот и собрались бы все вместе! Пользы-то чаю, куда как поболе было бы! Ну, да ладно! Как она говорит? «В богов верить надо!» Ну, и богам, выходит тоже.
                                               ********************
- Ну, и что же ты тут, старая, удумала? – Обратилась к Моране красивая, высокая, белокурая девушка. – Ты куда же девчонку отправить хочешь? На погибель верную?
- Это кто тут у нас жалостливый такой? – Слегка наклонив в бок голову, усмехнулась Морана. – А это ничего, что я одна тут с девчонкой этой занимаюсь? Вам, белым да добрым, вроде, как и дела нет, что с землёй этой станет.
- Ну почему же? – Голос девушки был завораживающе приятен. – Не всё равно, но мы в людские дела не вмешиваемся.
-Ха! Кто же это говорит?! – В ответе Мораны в одинаковых долях слышались обида и ядовитая издёвка. – Тот, кто по весне всем, и младым и старым головы кружит? Да ладно бы ты своим даром всех подряд счастливыми делала! А то иному от любви твоей - хоть в омут! Это у тебя называется «не вмешиваться»? И на счёт «старой»... ежели твои века сосчитать, их не меньше моих будет, сестрёнка.
- Прости, Морана, знаю я, что ты можешь и краше меня выглядеть. – Девушка опустила глаза. –  Любовью я всех в равной мере одариваю, а вот как её принять, каждый сам решает. Кто-то добрее и лучше станет, а кто-то, как ядом, ревностью и сам отравится, и жизнь отравит всем, кого любит. Это уж как кому Макошь спрядёт…
- И ты прости меня, Леля,  - хриплый голос Мораны прозвучал тепло, почти ласково. – Знаю. Как я смертью одарить, так и ты любовью наказать, обе мы можем. А на счёт Алёнки, ты пожалуй права! Пошлю волчков, пусть помогут, ежели что. Вот и надо бы девчонке к виду крови привыкать, да уж больно она мала ещё.       
Тем временем едва заметная тропинка вывела Алёнку к берегу широкой реки. Она,  золотистая в свете утреннего солнца, не торопливо текла на север, увлекая за собой опавшие жёлтые листья к далёкому морю.
Девочка давно заметила, что стоит ей просто подойти к воде, как у неё сразу поднимается настроение. Журчание ручья, плеск волн, стук дождевых капель: все звуки, связанные с водой каким-то чудесным образом бодрили, вселяли чувство уверенности и покоя. Запах влажной свежести казалось, сам собою наполнял её живительной энергией. При этом, найдя в воде неисчерпаемый источник силы, Алёнка с каждым разом ощущала растущие в себе способности самой влиять на воду, заряжать её своим настроением, подчинять своим желаниям.
На берегу, удобно устроившись на большой коряге, сидел рыбак. С виду это был ничем не приметный мужик лет пятидесяти, вот только мокрый с головы до самых пяток. Вода струйками стекала с его густой бороды рубахи и портков так, что коряга под ним и даже речной песок вокруг были мокрыми. «Наверное, только что крючок от зацепа освобождал» - подумала Алёнка. – «Что же он не разделся? Теперь будет мокрый сидеть! Это когда ещё солнышко его высушит? А оно и не жаркое теперь уже совсем! Неровён час простудится дед». И вдруг Алёнку осенило: « Если тут рыбак, значит, и деревня должна быть рядом! Лодки у него нет, а пешком по заросшему берегу, он далеко не ушёл бы»!
- Здравствуй дедушка! Может тебе пособить чем?
Мокрый «дедушка» оказался «тугим на ухо» и Алёнке пришлось предлагать свою помощь «во всё горло».
- Нет, внученька, - рыбак внимательно посмотрел на девочку водянистыми глазами. - Тут-то я справлюсь, а вот здорво было бы, ежели ты внучка мово сюда прислала. Наживку я дома оставил. Совсем памяти не стало. Мы не далеко тут живём, в деревушке.

14

Атмосферное давление

2012-11-08 22:59:57
Тема "АТМОСФЕРНОЕ ДАВЛЕНИЕ"
Nellytim
Надеюсь, что нижеприведенный материал будет интересен, а возможно и полезен, многим:
.
Русь.
.
Дотрадиционная Русь была свободна от предрассудков в общении с Богом.
Она составляла единое целое с Ним, раскинувшись просторами, дарила дух свободы, удерживающий от суеты. Люди не исчисляли стихии количеством богов и не относились к приверженцам Одного Бога.
Дотрадиционная Русь исповедовала религию без правил. Религия воспринималась как ясность существования закономерностей, практикуя не принципиальный подход к реальности, а всеобъемлющий.
Социальное устройство древних русичей организовывалось спонтанно, где правовая структура формировалась как восприимчивая к изменениям и обосновывалась реальной необходимостью конкретных механизмов общественной координации. Тогда высочайшей ценностью являлось знание, носителем которого считался Мир.
.
Новорожденных младенцев русичи выносили «на Свет Божий», на несколько минут оставляя один на один с миром в предварительно освященном месте, на улице, или, если не было такой возможности, в специальном помещении.
Освящение места проводилось старейшими людьми рода - они произносили зарифмованные слова, произвольно наделяя их мелодией. Место определялось заранее и обязательно вне родительского двора.
Таким образом, младенец уже с первых мгновений своей жизни фиксировался в пространстве-времени как индивидуальное, а не слепленное с матерью, существо и обретал место в новом для него мире, изначально настраиваясь на самодостаточный путь странствия по Жизни. Важным условием в этом процессе было также то, что ребенка выносил в освященное место мужчина возрастом от 12 до 40 лет – период, когда потенциальный ресурс созидания постоянно пополняется извне: после 40 лет такой ресурс или исчерпывается, или превращается в автогенерационную систему, раньше 12 лет ресурс созидания естественно блокируется охранной системой «забвения», располагающейся в центральной части лба, в точке у самых корней волос.
.
После фазы «одиночества» ребенка приносили матери и клали по правую руку, если это была девочка, или по левую руку, если это был мальчик.
И только следующий этап, после того как ребенок, погрузившись в Сон Безмолвия (такой сон длился от 5 минут до 3 часов), просыпался, был этапом кормления. Смысл этих действий заключался в том, что новорожденный, сразу включившись в сеть реальности как автономное звено не терял реинкарнационной памяти, в смысле навыков и знания, полученных в предыдущих воплощениях.
Погружение в Сон Безмолвия производила мать, открывая свое сердце голосу Провидения, она окутывала младенца сердечным теплом, укрепляя его внутреннюю опорность внешним энергоинформационным коконом, активизирующим естественные функции организма. Кормление сопровождалось песнями, причем взгляд кормящей матери сосредоточивался на пламени лучины или при возможности на солнечном диске. До трех месяцев кормление сопровождалось песнями и
контактом с «живым» светом (солнце или пламя огня). На луну при кормлении смотреть запрещалось, так как ее излучения полезны окрепшему, зрелому человеку или находящемуся в утробе матери. Во втором случае будет полезен недолгий контакт с половинной луной, убывающей или растущей – неважно, это окажет благотворное влияние на функции детородных органов, снизив возможную степень искажений при волновой закладке фундамента для воспроизведения потомства (у женщины – формирование яйцеклетки, у мужчины – сперматозоидов).
Жизнь и смерть – с ними человек встречается один на один. Поэтому на Руси развивался и креп свободолюбивый народ, не страшащийся ни смерти, ни жизни, так как русского человека с рождения готовили к тому, что на весах бесстрашия жизнь и смерть всегда равны, ибо едины.
Человек приходит в мир одиноким и одиноким уходит из мира. В приведенном обряде человек сразу осведомлялся о том, что его единственная опора – он сам и что в состоянии одиночества нет ничего неестественного, напротив, именно в тишине своего «Я» можно встретить Бога. Такое понимание позволяло в некотором роде преодолеть блокирующий развитие чувствительности, барьер первородного греха.
Сызнова появляясь в мире и формируясь в коллективе, человек с оживленной струной Естественного Одиночества не был подвержен истерии толпы.
Поэтому ритуальные игрища на Древней Руси никогда не выливались в экстатические оргии и носили характер коллективной сознательности с сохранением права на индивидуальную траекторию
.
Материал взят из книги "Как случилась жизнь"

Да. Именно Русь распространила своё влияние почти на весь земной шарик. И это не было чисто военной оккупацией. Дань с присоединённых территорий не брали. Наоборот предлагали защиту. Русь прежде всего продвигала Закон - Судебную систему. Всегда было это важно: "Кто прав? Кто виноват?"
К сожалению, мы об том времени не узнаем от Романовской Московской Руси, которая по сути своей была немецкой колонией. Мы даже не знаем, что до 18-го века на территории Сибири и Северной Америки существовала исконное русское государство - Тартария. К тому времени от неё отделились Китайская Тартария - впоследствии Монголия и Центральная Тартария - впоследствии республики Средней Азии. Позже, когда Романовы и США с другой стороны захватили это государство, русских там при переписях не записывали, как русских. В Сибири, например, из русских делали татар.

Вера - принципная структура, определяющая наличие состоятельности состояния на данный момент и в будущем.
Отсутствие веры в человеке создает ускорение дезактивирующего расслаивания матрицы-классификатора, позволяющей получить удовлетворение не только от созданного сейчас, но и от созданного еще далеко в будущем.
Таким образом, лишившись веры, при необходимости сохранять хотя бы суррогатную, но жизнеспособность, возникает острая потребность, усиленная искаженной ментальной системой, в примитивных конформистских удовольствиях (пример:чревоугодие, наркомания, уход в мир звуков без постоянного приращения звуковых и запаховых констант и т.п.)
Следовательно, характеристики выброса заиленных психосущностей или их трансмутационный переход невозможны при отсутствии веры и естественны при ее наличии.
.
Надежда - образ действия как такового в пророческой системе взаимоотношений человека-будущего, человека-прошлого и человека-настоящего (или существа), то есть, координационная  сетка-путеводитель всех по миру виртуально реализованной мечты, наложенному на действительный сегодня мир событий.
Если надежда отсутствует как вложенное изначально состояние или же была, но утеряна, подверглась деструкции, то проявляются ярко выраженные тенденции к обладанию, завоеванию, подчинению своему "я" вся и всех. Это порок властолюбия. Он имеет содержательность и яркость в среде со смещенной взаимозависимостью константных узлов друг от друга в сторону двухполюсной системы "бог-дьявол". При непосредственности обменных типов такое состояние возможно проявить как импульс, но как инерционную цепочку реализовать невозможно.
Выражено состояние властолюбия в форме нигилистического протеста, явного или подспудного, против существующего, при тяжелой форме - против могущего существовать, при критической (когда мир вынужден прибегать к нейтрализации личности) - против существующего, могущего существовать, но могущего не существовать, не могущего не существовать и несуществующего вообще одновременно.
Проявляется это в мире людей в виде собственнического отношения к противоположному полу как к кардинально измененной структуре, когда посредством секса скидываются закоснелые матрицы, блокирующие другую микровселенную в любых проявлениях индивидуальности, а также в виде неограниченной жажды денег, что ассоциативно помогает объекту восстановить лжеуверенность в завтрашнем дне и лжеосознать себя в настоящем, или же  в виде агрессивных политических тенденций, зачастую вуалирующихся под миротворческие. Здесь приведены основные формы властолюбия, но помимо этого, есть и много периферических, но учитывающихся пресловутой человеческой этикой отношений.
.
Любовь - состояние естественного растворения в любом действии и действительно высшего и низшего "я", где происходит универсальная организация хаоса смерти в хаос жизни абсолютно при всех формах и видах отношений, взаимодействий, соответственности.
Действие же без любви, то есть, направленное внутрь себя с отсутствием слайдирования энергии желания на внешние оболочки, порождает антитезу любви - порок прелюбодеяния . Значит, обделенность любовью толкает на путь потребительского отношения к миру, начиная от побуждения и заканчивая проявленным действием. Здесь налицо зависимость объекта от мира нереализованных изначально желаний, а также от внедренных  в него извне лазутчиковых систем вторженцев из иномиров, так как потребительское отношение личности к миру провоцирует последнего на аналогичные действия в целях антикатастрофного баланса зон конфликтных противоречий и гармонических согласованностей.
Инкарнационная обделенность любовью решается посредством искреннего осознавания и познавания природы своего низшего "я", установлением контрольных мер чести и совести над ним. Вложенную Творцом лишенность любви возможно восстановить, подключившись в крайний спектр высшего "я" на уровне осознавания природы своей мысли, сначала примитивной, потом высокоорганизованной. Лишение любви в счет добровольного или вынужденного отказа от нее - эту ситуацию можно решить, лишь познав чувство абсолютной Меры, а, значит, вывести сердце в серединный диапазон между своим высшим "я" и низшим. Тогда появляется возможность освободиться от земных страстей, не давших ранее осуществить верный и приемлемый неискаженными началами выбор. И только когда на карту жизни будет поставлена любовь напротив страсти, но на три ступени выше - тогда и вернется право на выбор и свобода на действие (основные факторы рождения любви в индивиде).
.
P.S.
сластолюбие - это вера без меры, то есть рожденная всуе, а не в момент ясности (хотя бы хаосной);
.
властолюбие - это надежда без меры, то есть явление не оправдано и не подкреплено волей случая (обстоятельство, случающее виртуальность и реальность), отсутствует ось совести (или камертон дифференцированного действия);
.
прелюбодеяние - это любовь, ушедшая в рамки собственничества (ты мой - я твоя, навеки, дорогой!), т.е. нет меры, определяющей безграничие границ согласно чести уже совершенного действия как комплекса ответственности за будущее.
.
(Материал из книги О.Шахворостовой. Прозрение)
.
Хорошенько подумав, по-моему, есть смысл лишиться ума, чести и совести, свернув собственную программу прошлого, настоящего и будущего, чтобы пройти точку (одновременную и однопространственную) властолюбия, сластолюбия, прелюбодеяния и выйти на осознанное состояние Веры, Надежды, Любви не как ограничивающую систему, а как на допинговый духотворческий потенциал, возможный влиятельственно изменить мир в сторону исправимости ошибки и обратимости смерти духа...

Если я правильно Вас понял: в жизни надо всё испытать. Например в Универсологии говорилось об определённых возрастных периодах в жизни человека, когда человек должен заниматься определённой деятельностью. Начинаем с материальности, переходим к групповым духовным и заканчиваем уединением в высшем Духе.

iljinow написал(а):

уединением

На мой взгляд, объединением

Неожиданно нашла сейчас подтверждение еще у одного значимого для меня автора - Мелена Димитрова, болгарка, ученый, философ... вот ее размышления, немного по-болгарски, но в принципе - все понятно:

Милена Димитрова.
Выбор цели и поиск Пути.

Один человек захотел найти Главный Путь, ведущий к Истокам всех Знаний, к Истокам Мудрости. Куда идти? В каком направлении сделать первый шаг?
Вокруг него люди торопились жить, торопились идти куда-то, не осознавая смысл своего выбора, торопясь проявлять свои чувства и мысли. Человек наблюдал, что выбирают люди вокруг него, что являлось для них целью и что приносило им счастье.
Для кого-то главная цель в жизни была любовь, для кого-то – богатство, для кого-то – слава, для кого-то – семейное благополучие, а для кого-то – открытие неизведанного.
Человек видел, что эти цели химерны, что они дают мимолетное счастье и потом появляется новое притяжение к чему-то непонятному и тянущему неизвестно куда. Человек верил, надеялся, любил, жил богато и славно, открыл новые горизонты мышления и чувствования, оставил позади цель семейного счастья и все-таки его тянуло куда-то, чтобы приобрести то, чего ему не хватало. А чего не хватало? – он и сам не знал…
Сначала Человек остановился и ждал: а вдруг кто-то вокруг наведет его на то, что ему не хватает? Ждал Человек очень долго и понял в конце концов, что  это надо ему,  а не другим, поэтому нужно самому идти и искать по миру то, что не давало ему покоя. Он принял решение и сделал шаг  туда, куда смотрел. Подумал: в конце концов – Земля круглая и не имеет значения, в каком направлении идти, главное в этот момент было идти, двигаться и искать… Долгие годы шел Человек. Побывал везде, где ступала человеческая нога – и на горных вершинах и в глубоких пещерах, в самых дальних и экзотических странах, в пустыне и Антарктиде, в безбрежных океанах и в тайных уголках Земли. Везде захватывало Дух, но его Дух  не находил покоя и  умиротворения. Человек приобрел Знание, которое давало ему силу, но не давало покоя. Знание только усиливало стремление искать непостижимое.
Через долгие годы Человек вернулся в то место, откуда сделал когда-то первый шаг. Но так и не нашел то, что искал. Осталась только надежда на Чудо. Чудо случается только с теми, кто его ждет. Оно как магнит привязано к конкретному со-знанию, готовому его воспринять. И Чудо  случилось! Человек прозрел и осознал то, что ОН есть ВСЕ и Все находится внутри него!
Он сам был и Творцом и Творением! И порядок и хаос! Движение и покой! Человек погрузился в себя и открыл свою бесконечность! В этой бесконечности все для него было постижимо. Он мог создавать в ней любые миры и любые творения, любые материи, времена и пространства. Для этого единственно было нужно представить все это и оно уже в нем  существовало. Не было необходимостью все это проявлять или выдавливать из себя – снаружи, потому что не было кому это показать. Все это был он сам. Он сам и все вокруг него, и все вокруг него тоже было частью его самого, захотевшая проявиться, чтобы выйти из себя и увидеть себя со стороны.
Человек понял, что затеял игру в проявлении сам с собой, чтобы осознать и прочувствовать каждой своей частью, чтобы найти способ раз-двоиться, рас-троиться, рас-четвериться, рас-пятериться (раз-пятие) и таким образом, воссоздать свою семью. СЕМЬ-Я, являлась Истоком Само-сознания. Семь-я  являлась Творцом Со-Творения. Семь-я являлась фундаментом любого С-часть-Я. Семь-я являлась воссоединением себя как целого.  РА-ДУГА Жизни и Смерти.  Семь-я являлась продолжением самого себя в бесконечности. Человек осознал, что Ничего невозможно изменить! Чтобы изменить что-то, нужно сравнить, а сравнить не с чем и не с кем. Только с собой, потому что Все и Ничего – это Он сам. Из-меня-я – это из МЕНЯ «Я» выходит  («Я выхожу из себя»). Смотрю на себя со стороны. Сравниваюсь сам с собой, ощущаю себя отдельно – индивидуально.
Раз-деляюсь (раз-делюсь)  и в раз-двоении возможно из-мене-не!
Рас-троюсь – воз-можно  видо-изменение!
Рас-четверюсь  - воз-можно  раз-членение!
Рас-пятие  - возможно координирование!
Рас-шестерюсь – возможно рас-терзание («боль как ощущение себя самого!»)
Раз-семерюсь – возможно воз-соединение!
Соединение  со всеми  или  вос-со-единен и «я»!
Человек нашел конечную цель – единен-и-Я  (цель начала и конца Пути и Творения)
В выборе цели уже потенциально направлена виртуальная ось движения, внимания, сознания и формирования виртуальной антенны вос-приятия. Цель – как смсл несет в самом своем названии цельность себя самого (как уровень максимальной самоорганизации и самоконцентрации в наивысшее проявленной и воплощенной «точки Мечты»).
Нет, именно уединением. После периода коллективного изучения духовных наук, возникает надобность где-то найти свой скит для уединения, для разговоров с Богом. Конечно, очень мало кто так делает. Особенно в наше время. Хотя, на Западе принято стариков отправлять в одиночную келью в дом престарелых.

iljinow написал(а):

После периода коллективного изучения духовных наук

??????????????????????????????????????????????

скорее возникает надобность приняться за дела, которые наконец-то принесут пользу миру...

http://mindupper.com/index.php/blog/13-fenikss-blog/
Не так. Залез в учебники: Групповое творчество начинается, примерно, в 28.... В период от 35 до 42 лет человек проявляет во внешнем мире опыт Души... от 49 до 56 синтез опыта Души.... от 56 до 84 лет цикл накопления опыта Монады. ... При этом достигший последнего этапа, как правило, удаляется из густонаселённых мест, ибо, будучи посвящённым в Знание Иерархии, способен помогать человечеству, не находясь в физическом контакте с людьми.  "Астрокосмология и эзотерическая астрология" АЭШ 1998

iljinow написал(а):

как правило

Я последние 20 лет живу не по правилам... скучно в одиночку-то, можно сидеть на горе хоть 50 лет в раздумьях, а людям от этого пользы нет... хоть ты живешь, хоть не живешь...  все равно ты свой опыт жизни никому не можешь передать... у людей нет веры в никого... у них подорваны родовые корни... и остается у тебя, любимого, один шанс - пока жив, взмахни рукой и сделай себе радость - прими участие в делах, которые принесут радость и пользу другим...потомкам поможешь будущее улучшить, которое сам и подорвал своим неделанием своей счастливой жизни...

15

Всероссийскому религиозному союзу "Русская Народная Вера" требуются сотрудники для представления интересов Союза в юридической и правовой сфере, а также для издания литературы Союза, для организации и руководства производством и торговлей.
.
Обращаться по телефону:
.
8-903-672-72-19 Александр.
.
Общественная благотворительная организация
.
"РУССКОЕ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО"
.
  Президенту России
.
Владимиру Владимировичу Путину
.

В связи с событиями, происходящими на Украине, ведущими к прямой угрозе жизни более 5 миллионов человек Русского населения Украины со стороны прозападных провокаторов и террористов, Русское Благотворительное Общество просит рассмотреть возможность ввода миротворческих войск на территорию предполагаемого геноцида Русского населения для предотвращения гуманитарной катастрофы и предоставления гражданам Украины возможности свободного волеизъявления о воссоединении с Российской Федерацией.
.
Председатель РБО                           Гончаров А.Б.
.
25 февраля 2014 г.
.
Здравия, Друзья!
.
Нам необходимо обсудить Законопроект О Родовых усадьбах. Он будет утверждаться в этом году. Текст Проекта Федерального Закона О Родовых усадьбах можно посмотреть на нашем сайте по ссылке:
.
http://rnv.rodnovery.com/index.php/doku … 191-usadba
.
или на сайте Государственной Думы России по ссылке:
.
http://asozd2.duma.gov.ru/main.nsf/(Spravka)?OpenAgent&amp;RN=269542-6
.
В случае одобрения Вами этого Проекта и желания участвовать в создании Родового Поселения вместе с другими Участниками нашего Союза, напишите заявку в произвольной форме на емейл: kradaveles@gmail.com
.
Глава Всероссийского религиозного союза "Русская Народная Вера"
.
Волкова Ирина Олеговна
.
Заявление РНВ о трагедии в Южносахалинске
.

9 февраля в Христианском храме Южно-Сахалинска сотрудник частного охранного предприятия 25-летний Степан Комаров расстрелял иконы и прихожан. Комаров имел лицензию на ношение оружия. Он обслуживал одно из отделений сахалинского банка, сопровождал инкассаторов. Утром он получил служебное оружие и с ним пришёл в храм, будучи в состоянии алкогольного опьянения. Там он потребовал от прихожан, чтобы они «убирались все из храма». Прихожане растерялись и стояли на месте. Двое из прихожан попытались успокоить, усовестить Комарова, отвратить его от задуманного. Не дождавшись исполнения своего требования, Комаров стал стрелять по иконам и по прихожанам. Тех, кто пытался его остановить и уговорить, он убил. В результате расстрела Христианского храма Комаров ранил шесть прихожан и убил двоих.
.
Более подробно о трагедии в Южно-Сахалинске можно прочесть по ссылке:

.
http://rnv.rodnovery.com/index.php/news … zaiavlenie
Заявление Всероссийского религиозного союза Русская Народная Вера
9 февраля в Христианском храме Южно-Сахалинска сотрудник частного охранного предприятия 25-летний Степан Комаров расстрелял иконы и прихожан. Комаров имел лицензию на ношение оружия. Он обслуживал одно из отделений сахалинского банка, сопровождал инкассаторов. Утром он получил служебное оружие и с ним пришёл в храм, будучи в состоянии алкогольного опьянения. Там он потребовал от прихожан, чтобы они «убирались все из храма». Прихожане растерялись и стояли на месте. Двое из прихожан попытались успокоить, усовестить Комарова, отвратить его от задуманного. Не дождавшись исполнения своего требования, Комаров стал стрелять по иконам и по прихожанам. Тех, кто пытался его остановить и уговорить, он убил. В результате расстрела Христианского храма Комаров ранил шесть прихожан и убил двоих.
.
Более подробно о трагедии в Южно-Сахалинске можно прочесть по ссылке:
.
http://www.ntv.ru/novosti/839957/
.
Всероссийский религиозный союз «Русская Народная Вера» выражает соболезнования семьям погибших Христиан. Они погибли, пытаясь остановить зло.
.
Комаров, будучи сам Русским, стрелял в Русских людей, разделяя Русский Народ по Вере. Это преступление вдвойне и такое прощать нельзя. Это нельзя оправдывать алкоголем, психологическими проблемами Комарова, его социально-имущественной неустроенностью или какими-то ещё «жизненными обстоятельствами». Комаров – преступник. Должен полностью ответить за преступление по действующему Законодательству России.
.
Всероссийский религиозный союз «Русская Народная Вера» неоднократно заявлял – Русский Человек, независимо от своей Веры, является частью Русского Рода и Русского Народа. Русский Род является воплощением на Земле Бога Рода. Родился в Русской семье, независимо от вероисповедания, - будь ты Христианин, Буддист, Кришнаит, Мусульманин, Язычник, Неоязычник и так далее, - всё равно являешься частью всего Русского Рода, который есть воплощение Русского Бога Рода на Земле. Межрелигиозная рознь недопустима как таковая. Она недопустима между различными Народами, а, тем более, она недопустима между представителями одного и того же Народа - межрелигиозной розни и вражды между Русскими быть не должно.
.
Кто этого не понимает, и кто с этим не согласен, тот не является Последователем Русской Народной Веры и Участником Всероссийского религиозного союза «Русская Народная Вера», тот не осознаёт самой сути Русской Народной Веры.
.
Всероссийский религиозный союз «Русская Народная Вера» обращается к Участникам своего союза с просьбой – довести точку зрения союза на происшедшее в Южно-Сахалинске до всего Русского Народа, - вражда между Русскими из-за различия в Вере недопустима, преступления из-за Веры между Русскими – это преступления вдвойне, - это следует из Основ Русской Народной Веры.
.
Всероссийский религиозный союз провёл собственное расследование трагедии по результатам опубликованной в сети интернет информации о происшедшем.
.
Выяснилось следующее.
http://s8.uploads.ru/8tGaC.jpg
Степан Комаров. Фото с его страницы вКонтакте.
.

Степан Комаров является вероятным последователем религиозного учения инглинга Николая Левашова, это следует из содержания его личной странички в сети интернет – он увлекался статьями Левашова. Возможно, он является членом религиозного движения, организованного Левашовым – «Возрождение. Золотой Век». Расследованием этого сейчас занимаются органы правопорядка.
.
Ныне покойный Николай Левашов, приехавший из-за границы в Россию учить нас "истории о Великой Тартарии", ни к одной из общин Русской Народной Веры отношения не имел и не мог иметь. Он был противником Русской Народной Веры, и Всероссийский религиозный союз «Русская Народная Вера» в своё время публиковал разоблачительную информацию в адрес Левашова и его ложного учения.
.
Вот ссылка на сайт союза с информацией о Николае Левашове:
.
http://www.rodnovery.com/index.php?name … amp;id=187
.
Николай Левашов начал свою религиозную деятельности в России в 2007 году, до этого он прожил 15 лет в США. В России он начал свою деятельность на поприще инглиистической церкви, рассылая по сети интернет статьи с выдержками учения инглинга Александра Хиневича, главы церкви инглингов.
.
Затем он опубликовал на своём сайте информацию о своём масонстве и дружбе с Рокфеллером, которого он, якобы, исцелял от каких-то болезней. После появления на его сайте фотографии, где Левашов стоит рядом с Рокфеллером, он «почему-то» очень быстро получил доступ в Государственную Думу России, где стал говорить от имени Русского Народа, и даже провёл круглый стол в Государственной Думе – «О геноциде Русского Народа».
На фото – Левашов с Рокфеллером. Фото с сайта Левашова.
.

На этом круглом столе под объективы журналистов масон Левашов назвал виновными в геноциде Евреев. При этом Николая Левашова никто не уполномочивал говорить – ни от имени Русского Народа, ни от имени Язычников, ни от имени Неоязычников, ни от имени какого-либо существующего союза Русских общин Родноверов.
.
Сохранилось видео с этого круглого стола. Там он полтора часа трясётся и потеет, журналисты буквально клещами тянут из него ответ, ради которого он их позвал, и на исходе второго часа он таки вымучивает из себя признание, что в геноциде Русского Народа виноваты Евреи. После этого целая стая оплаченных Европой провокаторов забегала по сети интернет, называя масона и друга Рокфеллера Левашова Русским героем, который «Первый!!!» заговорил о геноциде Русских.
.
Всероссийский религиозный союз «Русская Народная Вера» все эти годы говорил и говорит – с пресловутой «Перестройки» начался геноцид Русского Народа – происходит сокращение численности Русского Народа более чем на миллион человек в год. И потери Русского населения за прошедшие десятилетия уже неоднократно превысили потери населения СССР в Войне 1941-1945 годов.
.
И наш союз называл виновных – оплаченные Западом и США агенты влияния, проводящие в России политику, выгодную Европе и США, озвученную политическими деятелями – Маргарет Тетчер, Мадлен Олбрайт и другими, заявлявшими о необходимости сократить население России до 15 миллионов, расчленения России на десятки отдельных стран, изъятия земель России в пользу иностранных держав.
.
И наш союз публиковал информацию о средствах, которыми осуществляется геноцид – алкоголизация населения, табакокурение, ввоз палёного алкоголя, ввоз химических сигарет с заменой табака на пропитанную химикатами бумагу, поставки в торговую сеть гмо-продуктов, навязывание населению стерилизующих женщин и девочек лже-прививок от гриппа и других болезней от того самого фонда Рокфеллера, поставки отравленного пальмовым маслом детского питания и многое другое.
.
Французские врачи разоблачили фонд Рокфеллера в использовании этим фондом под видом вакцинации населения нескольких африканских стран - стерилизующих прививок, ведущих к бесплодию женщин, девушек, девочек. Был крупный международный скандал. Затем вакцины этого же фонда пытались продать России. Агенты влияния при этом развернули в России компанию за поголовную вакцинацию в обязательном и даже принудительном порядке. Всероссийский религиозный союз «Русская Народная Вера»  (РНВ) совместно с Русским Благотворительным Обществом (РБО) распространяли по этому поводу выступление на заседании  Государственной Думы русского вирусолога-врача Галины Червонской с разоблачением сути этих абортивных прививок.
.
Правительством России и той же Государственной Думой многое сделано к настоящему времени по исправлению ситуации с рождаемостью и увеличению численности как Русского, так и других коренных Народов России. В последние годы впервые в послеперестроичной России  идёт прирост населения, а не убыль.
.
А где был в это время Левашов? Дружил с Рокфеллером? Жил 15 лет в Штатах? Затем приехал в Россию с придуманной им религией и сказкой про Тартарию? А потом вдруг кто-то протащил его в Думу как защитника Русских? Интересно, кто это сделал? И что в такой ситуации можно было ожидать от Друга Рокфеллера? И вот Левашов, масон и провокатор, на круглом столе в Госдуме от имени всех Русских называет виновными в геноциде Русского Народа Евреев. Интересно, да?
.
Более подробно о масоне Левашове, о его биографии, его замке во Франции и его связях с Тамплиерами-храмовниками можно прочесть по ссылке:
.
http://rodonews.ru/news_1312281147.html
.
У провокаторов одна цель – стравить Народы Кавказа с Русскими, Русских стравить с Евреями, разжечь в России войну, восстание, революцию, устроить погромы, сменить правительство, пролить кровь, потом ввести в Россию войска Европы «для защиты демократии», расчленить Россию на «Зоны ответственности», протектораты Франции, Греции, Италии, Испании и других стран, пребывающих сейчас в экономическом кризисе, в каждой Зоне поставить своих европейских Комиссаров руководителями, и в очередной раз ограбить Россию в пользу Европы и США, как это уже было в начале Перестройки. Нам, как в Перестройку, будут завозить «гуманитарную помощь» в виде шоколадок и прочих подачек, а под это дело вывезут из России всё ценное, отдадут Западу и Штатам нефтяные компании, разрушат всё остальное, что работает, и обложат кредитами и долгами страну на десятилетия вперёд, сами же эти кредиты на себя и потратят.
.
Любая нестабильность, рознь в России – политическая, межнациональная, межрелигиозная, - это оплаченная агентами влияния Запада борьба со всей Россией. Представители различных религий, а, тем более, Священники религий, должны это понимать.
.
России нужна стабильность. Сейчас любая нестабильность работает против России и Русского Народа в том числе. Кто разжигает рознь – религиозную, национальную, любую другую, тот работает против России и Русских.
.
После круглого стола в Государственной Думе, организованного Николаем Левашовым, Всероссийский религиозный союз «Русская Народная Вера» на своём сайте опубликовал правду об этом религиозном провокаторе, опровергая какую-либо его причастность к древней Русской Вере. Примерно через год после своего «круглого стола» Левашов ушёл из жизни. Но, вероятно, остались его ставленники.
.
Давайте более внимательно рассмотрим события в Южно-Сахалинске с этой точки зрения.
Фотография ареста Комарова.

16

Посмотрим на фото с ареста Комарова.
.
На спине Комарова видим нацистского орла:
http://s9.uploads.ru/kjXr0.jpg

Этот символ не является знаком древней Русской Веры. Это знак нацистов. Под этим знаком Гитлером уничтожены миллионы наших Предков. Это знак уничтожения России. Родноверы этим символом не пользуются.
.
На груди Комарова видим фашистскую свастику над словом Русь. Последователи Русской Веры и Родноверы не пользуются таким знаком. В древней Русской Вере есть свастика, но другая. Свастическими узорами русской одежды наполнены этнографические музеи России. Но там свастика всегда присутствует в окружении орнамента, как его элемент. И суть её та же, что у Буддистов Индии, Японии. Кореи, Китая и других стран, она не имеет отношения к германскому фашизму времён Адольфа. Это часть древней Русской Культуры, никак не связанная с современным фашизмом. В Родноверии возможно использование свастики в орнаменте одежды, но всегда в виде копии того или иного известного музейного экспоната, дабы не смешивать древние Русские знаки со знаками фашистов. Нашим союзом неоднократно говорилось и говорится – Последователи Русской Народной Веры не используют знак одиночной свастики. Одиночная свастика – знак фашизма.
.
А теперь посмотрим на символ организации Николая Левашова – масонскую лилию.
Надписью РОД Левашов дал на этом знаке аббревиатуру организации «Русское Общественное Движение».
.
Затем посмотрим на прототип его масонского знака-лилии:
Это знак литовских скаутов.

Если учесть, что Комаров увлекался статьями Левашова, вся эта символика складывается в единое – Масонство, Лилия, Свастика, Левашов, весь в Свастиках Комаров.
.
На плече Комарова «плетёнка». Этот знак в Христианстве считается знаком Богородицы, так как изображается на иконах Богородицы Христиан. Это при том, что в храме Комаровым были расстреляны иконы Воскресения Христова, Божией Матери, Владимирской Божией Матери, Пресвятой Троицы.
Несколько лет тому назад уже была попытка использовать знак Богородицы в целях экстремизма. Некий провокатор «Профессор Хомяков» придумал, что этот знак называется Сварогов квадрат и под этим названием пытался внедрить его в среду Неоязычников.  Хомяков – автор экстремистской «Большой игры» и сайта с таким же названием. Тогда же по поводу «Профессора» с разоблачением его идеологии выступил волхв Родноверов Славер (Георгий Захарович Максименко) из Новороссийска.  Славер в своём публичном заявлении информировал Родноверов, что данный «Профессор» - посторонний для Русской Веры провокатор, серия его книг под общим названием «Сварогов квадрат» к Русской Вере не имеет никакого отношения. Наш союз поддержал заявление волхва Родноверов Славера.

17

И вот теперь мы видим тот же знак на плече Комарова.
http://s9.uploads.ru/buTz9.jpg
Степан Комаров. Фото: orthoview.ru
.

Так кто же такой Комаров? Подумайте о том, что этот Русский стрелял в Русских. Он убил Русского мужчину и Русскую женщину, шестерых ранил.
.
Вспомним масона Брейвика, расстрелявшего в Норвегии своих же Норвежцев. Вот он на фото в костюме масона.
Он тоже расстреливал своих, не жалел ни мужчин, ни женщин.
.

Обратите также внимание на то, что Комаров пошёл расстреливать, не надев футболку или рубаху. Пошёл, надев куртку на голое тело. Это случайность, что он при аресте на фото для корреспондентов публично демонстрирует свои татуировки, или с ним предварительно «кто-то поработал», чтобы получились такие наглядные фото? Это его собственная идея, чтобы «покрасоваться» при аресте после расстрела, или ему кто-то это подсказал?
.
Можно сделать вывод, что Комаров – скаут масона Левашова и действовал он аналогично масону Брейвику.
.
Хуже всего то, что «свято место пусто не бывает». Можно предположить, что вскоре, на смену ушедшему в мир иной Левашову, к нам из Штатов или из Европы будет прислан новый «Спаситель» и «Защитник» Русского Народа. Подготовят и пришлют. Очередной псевдо-волхв и лже-родновер начнёт свою деятельность среди молодёжи, ищущей свой духовный путь развития после эпохи тотального советского атеизма.  И финансирование очередного «Учителя» будет в десятки и более раз выше, чем было у Левашова.
.
Вспомним деятельность Левашова. У исконных общин Русской Веры нет средств ни на помещение для общин, ни на землю для Святилищ и храмов, ни на издание и распространение своей литературы. В то же время «Пришелец» Левашов на собрания своей организации арендовал, в буквальном смысле этого слова, дворцы, издал массу ложной литературы, были созданы сайты, фильмы и прочая наглядная агитация.  И как в таких условиях противостоять  подобным Левашовым?
.
Безусловно, что волхвы Всероссийского союза Русской Народной Веры, а также волхвы союзов Родноверов, сделают всё возможное для противодействия «Пришельцам», какое бы финансирование от Запада и Штатов они не получали, но без помощи в этом всех верующих в Русских Богов, не обойтись.
.
Всероссийский религиозный союз «Русская Народная Вера» обращается к Участникам союза, а также к Участникам различных союзов Родноверов – будем внимательны ко всем новым «Русским Лидерам».
.
Официальная позиция Христианской Церкви:
.
«Неизвестно, чем он руководствовался. Может быть, он был душевнобольным, а может, наслушавшись всего того, что сегодня многие говорят о Церкви, решил таким образом расчистить нашим современникам путь в светлое будущее», — сказал Патриарх Московский и всея Руси Кирилл в воскресенье после молитвы о погибших.
.
http://www.pravmir.ru/v-yazycheskix-rit … eres-imel/
.
«На фотографиях в аккаунте Комарова нет снимков, где он бы участвовал в неоязыческих ритуалах или иным способом подтверждал свою причастность к неоязычеству. Информации, чтобы делать однозначные выводы о мотивах преступления, мало», — мнение исследователя сект Виталия Питанова.
.
«Комаров был последователем известного оккультиста и лжеученого, основателя движения «Золотой век» Николая Левашова», — утверждает священник  Южно-Сахалинска протоиерей Виктор Горбач. Он рассказал корреспонденту портала «Православный взгляд», что около года назад он общался с Комаровым в одной из соцсетей, узнал об этом у самого Комарова, и уже тогда Комаров обещал «поквитаться» с христианами.
.
Вместе с тем, тема татуировок Комарова уже активно обсуждается в сети и на основании его татуировок кто-то пытается причислить Комарова к Родноверам. Комаров не является Родновером и никогда им не был. Тем более, он не имеет отношения к союзу Русской Народной Веры и к самой Русской Вере.
.
Кроме того, среди преступников, отбывающих наказания за тяжкие преступления, множество татуированных Христианскими символами. Вот пример такой татуировки:
На основе татуировок преступника нельзя делать выводы о преступности той или иной религии. Следует ориентироваться не на татуировки, а на дела. Кто делает добро, тот от Бога, а делающий зло не видел Бога.
.
Возможно, что обсуждение татуировок Комарова в сети интернет, да и сами татуировки – часть плана каких-то инстанций, добивающихся разрушения религиозного мира в России.
.
Те же самые силы, которые сбили с пути добра молодого парня Степана Комарова и толкнули его в храм расстреливать Русских, те же самые силы разрушают под предлогом Христианской нетерпимости Святилища Русской Веры. Эти силы действуют против каждой из религий.
Фото кумира Русского Бога Сварога, Всевышнего Творца, создателя всего существующего. Кумир распилен Врагами Русской Веры. Он не только спилен и сброшен со Святилища Русской Народной Веры под Рязанью, садисты-преступники от религии отпилили кумиру голову. Это насколько же надо ненавидеть Русских, чтобы так поступать с ликом Русского Бога-Творца?
.
Несколькими годами ранее под Калугой было уничтожено Святилище Калужского союза Родноверов – ССО. При этом, защищая Святилище от Преступников, сжигавших кумир Русской Богини Лады-Богородицы в огне, лишился глаза глава Калужских Родноверов Михаил Богатырёв.
.
Религиозная рознь между различными религиями поддерживается искусственно Врагами России. Она ОПЛАЧИВАЕМА Врагами России. Тот, кто уничтожает икону Христианской Богородицы – тот Преступник и Враг России. Кто сжигает кумир Русской Богини Лады-Богородицы и спиливает кумир Сварога-Отца, разрушает Святилища Родноверов, тот Преступник и Враг России.
.
Тот, кто в нарушение Конституции России и Законодательства России сейчас в сети интернет стравливает по признаку Веры Русских, используя как повод для этого трагедию в Южно-Сахалинске, тот также – Преступник и Враг России.
.
Всероссийский религиозный союз «Русская Народная Вера» ещё раз приносит соболезнования родным и близким погибших Христиан и заявляет, что Степан Комаров, а также Николай Левашов, не имеют отношения к союзу Русской Народной Веры, а также не имеют отношения к Родноверию, Родноверам и союзам Родноверов, никогда не состояли в организациях Русской Народной Веры, а также в организациях Родноверов.
.
Экстремист, разжигающий вражду между Русским по признаку Вероисповедания, не может быть Родновером. Наш союз всегда это утверждал и утверждает.
.
Глава Всероссийского религиозного союза «Русская Народная Вера»
.
Волкова Ирина Олеговна.
.
16.02.2014 по Христианскому летоисчислению.
.
16.02.7521 по древнему Русскому летоисчислению.

18

Вильгельм Рентген. Часть 2.

Тема "ВИЛЬГЕЛЬМ КОНДРАД РЕНТГЕН"

Великий Мертвый

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Когда лошадей – осторожно, по одной – начали сводить по грохочущим дощатым сходням на берег, Эрнан его, наконец, отыскал. Крупный, заросший курчавой бородой матрос прилег неподалеку от швартов и с наслаждением швырял щепки в речной поток.
Эрнан стремительно пересек дорогу возмущенно всхрапнувшей кобыле, перепрыгнул через попавшее под ноги корневище и побежал.
-    Диего! Сзади! - тревожно закричали с бригантины, и матрос оглянулся, вскочил, но было уже поздно.
Эрнан подбил его под ноги, насел сверху, зажал кудлатую голову между колен и, не обращая внимания на хрип и вцепившиеся в его голенища белые от напряжения пальцы, вытащил узорчатый кастильский кинжал. Наклонился и, оттянув заросшую волосом верхнюю губу, протиснул узкое лезвие меж недостающих зубов.
-    Ы-ы-ы! – взвыл матрос. – Н-нет! Н-не надо!
Эрнан поднажал, зубы хрустнули, и матрос заорал во весь голос. Эрнан быстро сунул пальцы в окровавленный рот, ухватился за горячий скользкий язык и, развернув кинжал, аккуратно полоснул.
Моряк заорал так, что шедшая второй лошадь встала на дыбы и рухнула со сходней – прямо в реку.
-    Санта Мария! – яростно закричали с бригантины. – Что там еще?!
Эрнан неторопливо встал, швырнул сочащийся кровью язык отползающему на четвереньках и совершенно обезумевшему от боли моряку и подошел к воде. Сполоснул узорчатое лезвие, затем – руки, вытащил белый платок со своими инициалами и в том же порядке – сначала кинжал и только затем руки – насухо протер.
-    За что ты его?
Эрнан оглянулся и неторопливо поднялся. Это был огромный и рыжий, как дьявольский огонь, Педро де Альварадо.
-    Язык длинноват, - серьезно ответил Эрнан. - … был.
Альварадо тяжело, враскачку подошел к подвывающему матросу, взял его за ворот и оторвал от земли. Заглянул в лицо и – не выдержал, – улыбнулся. Это был известный пересмешник, запустивший удачную шутку о том, что капитан* армады сеньор Эрнан Кортес – единственный, кто нарвался на женское лоно с губернаторскими зубами.
.
*Капитан (capitan; от лат. caput - голова, capita - глава, предводитель, начальник)
***
Матросская шутка была чистой правдой, но это быдло вряд ли представляло, что стояло за вынужденной женитьбой Кортеса на дальней родственнице губернатора Кубы.
Едва Эрнан позволил себе проигнорировать все намеки родителей Каталины Хуарес ла Маркайда и ясно дал понять, что никакой свадьбы не будет, Диего Веласкес тут же вызвал его к себе. Швырнул на стол пачку доносов со всеми высказываниями небогатого колониста в адрес Короны и Пресвятой Божьей Матери и дал понять, сколь невелик и даже скуден его выбор.
-    Или суд, или алтарь, Эрнан…
Кортес уважительно взял, внимательно пролистал и еще более уважительно вернул мятые, безграмотно составленные листочки.
-    Я подумаю.
-    Только недолго. Родители невесты волнуются.
Бывший нотариус, Эрнан Кортес понимал, сколь опасной может стать самая невзрачная бумажка. Доносчики обвиняли Кортеса в самых обыденных вещах, но дойди эти бумаги до суда, и могло повернуться по-всякому. Вот только женитьбы по принуждению в его планах не значилось. И тогда Кортес контратаковал.
За то недолгое время, что он проработал у Веласкеса секретарем, Кортес успел узнать о губернаторе куда как более интересные для правосудия факты. И теперь, подсобрав – для количества – жалобы других обделенных рабами и землей колонистов, намеревался доставить их на расположенную по соседству Эспаньолу – прямиком в Королевскую Аудьенсию*.
.
*Королевская Аудьенсия (Real Audiencia) - в XVI в административно-судебная коллегия в испанских колониях.
.
Кто-то из колонистов его и предал, и когда Кортеса арестовали, а Веласкес просмотрел найденные при нем бумаги, он совершенно взбеленился.
-    Мальчишка! – наливаясь кровью, просипел он. – Забыл, из какой нищеты я тебя вытащил?!
Кортес ничего не забывал.
-    Я ж тебя на виселицу отправлю! Ты хоть это понимаешь?!
Кортес понимал.
-    Или все еще на родственника надеешься?
Николас де Овандо, наместник Его Величества и командор де Ларис Ордена Алькантара действительно мог помочь Кортесу… если бы знал о случившейся с племянником беде. Но обсуждать это с губернатором Кортес не собирался.
-    В тюрьму! – правильно расценил опасное своей непреклонностью молчание губернатор. – А завтра же – суд и в петлю! Все. Прощай, Эрнан. Видит Бог, ты сам напросился.
Той же ночью Кортес подкупил охрану и бежал. Используя право убежища, укрылся в церкви и с первой же каравеллой отправил на Эспаньолу путанную, многостраничную повинную – единственный способ вырваться с Кубы. А когда Эрнану дали знать, что Королевский суд затребовал его немедленной явки на Эспаньолу, вышел и спокойно сдался прокараулившим его несколько суток солдатам Веласкеса.
Никогда еще Кортес не видел губернатора в такой ярости.
-    Мерзавец! – брызгая слюной и забыв, что Эрнан все-таки – идальго, орал Веласкес. – Сбежать от меня пытаешься?!
Так оно и было.
-    Думаешь, я не найду, что написать Королевскому суду?!
Кортес молчал. Он знал главное: на Кубе его уже не повесят.
Он видел, что это не самый достойный выход. Судебное разбирательство заставит Николаса де Овандо, его главного и, так уж вышло, единственного покровителя прилагать существенные усилия, и мягкий приговор будет достигнут… не безвозмездно. И лишь когда каравелла уже отошла от причала, Кортес – абсолютно случайно – узнал самое страшное: Николас де Овандо недавно отбыл в Европу и даже не знает о нависшей над племянником опасности.
Вот тогда Кортес и почувствовал невидимую петлю на шее особенно остро. Пригласил капитана – умного, родовитого человека, и тот, выслушав арестанта, понимающе кивнул, весьма убедительно порекомендовал охране оформить документы о побеге и распорядился спустить шлюпку.
На следующий день Веласкес получил самое нелепое предложение за всю его жизнь: повторно бежавший из-под ареста Кортес приглашал его на приватные переговоры. Губернатор видел, что это – капитуляция, но была она слишком уж запоздавшей, а потому бесполезной. В отличие от этого щенка, губернатор знал, как сложно остановить однажды запущенную судебную машину, и на что Кортес надеется, решительно не понимал.
-    Ты слишком далеко зашел, Эрнан, - первое, что произнес раздосадованный затяжным скандалом Веласкес, едва переступил порог храма Божьего.
-    Вот именно, - кивнул Кортес. – Каталина беременна.
Позже он узнает, что с девственной Каталиной Хуарес ла Маркайда от этого наглого навета случился истерический припадок. Точь-в-точь, как сейчас – у ее родственника, губернатора Кубы Диего Веласкеса.
-    Убью-у! – ревел Веласкес, отдирая повисших на его плечах дюжих монахов. – На куски-и порежу!
-    Моя смерть не избавит ее от позора, - спокойно отступил на расстояние кинжального лезвия Кортес.
Веласкес как подавился. Девушка, беременная от висельника – это было еще хуже, чем просто беременная девушка.
-    Свадьба избавит, - подсказал выход Кортес.
-    Ну, ты и мерзавец… - выдохнул Веласкес.
-    Я ваш будущий родственник, дядюшка Диего, - широко и смело улыбнулся Эрнан и, не давая губернатору опомниться, добавил: – И давайте не тянуть со свадьбой…
Один Веласкес знает, сколько усилий пришлось ему приложить, чтобы вытащить из канцелярии Королевской Аудьенсии им же самим отправленное досье на Кортеса, а повинную самого Кортеса чуть позже выдернул из дела Николас де Овандо. Но лишь Кортес помнил, сколько усилий пришлось ему приложить, чтобы восстановить свои позиции на Кубе. Восстановить настолько, что третью, самую масштабную экспедицию к западным землям Веласкес поручил именно ему.
-    Посторонись! – не видя, кто загородил дорогу, протащили мимо Кортеса капающего кровью матроса.
Кортес посторонился и проводил внимательным взглядом бледного, как смерть, несмотря на размазанную по щекам кровь, бывшего охальника и балагура. Все шло, как надо. И дело было не только в чести его законной – так уж вышло – супруги; дело было в насмешке над командиром – худшем, что может случиться в походе. Потому что когда они войдут в полный дикарей тропический лес, подчинение должно быть абсолютным.
***
Едва вырезанное обсидиановым ножом сердце пленного предводителя дикарей было брошено в священный огонь, над ступенчатой пирамидой взвился легкий, чуть заметный в сумерках дымок, а над городом раздался густой рев храмовой раковины.
Мотекусома вскочил с широкой каменной скамьи и пружинящим шагом двинулся вниз – на узкое, окаймленное высокими каменными бортами игровое поле. С восточной трибуны освещенного сотнями факелов четырехугольного стадиона, на ходу поправляя наплечные щитки и обтянутые кожей крепкие шлемы, спускались тлашкальцы. Медлить было нельзя; именно сейчас, в первые мгновенья после получения жертвы боги должны были явить в игре свою волю.
-    Великий Тлатоани!
Мотекусома обернулся. Это был Повелитель дротиков.
-    Что тебе?
-    Отмени игру, Тлатоани, - выдохнул военачальник. – Пока не поздно.
-    Ты знаешь, как мы решаем споры, - гневно отрезал Мотекусома, - с врагами – войной, с друзьями – игрой! - и пружинисто перепрыгнул через борт.
Но стадион – впервые за много лет – восторженными воплями не взорвался.
-    Тлашкальцы никогда не были нам друзьями! – отчаянно закричал вслед правителю военачальник.
Мотекусома стиснул зубы и двинулся в отмеченный круглой каменной плитой с изображением бога смерти центр поля. Прошел мимо вделанных в каменные борта, полыхающих отраженным светом округлых обсидиановых зеркал, мимо нависающего над краем поля узорчатого каменного кольца, мимо замерших трибун. Крепко, так, чтобы почувствовать тело, стукнулся плечом о плечо со Змеем, Койотом, Орлом и Ягуаром, – полным именем на поле никто никого не звал. Встретился взглядом с молодым вождем тлашкальцев Шикотенкатлем и, крепко обнявшись со своими, согнулся над расписанным под человеческий череп каучуковым мячом – лоб в лоб, щека к щеке с противником. Считающий очки тут же хлопнул трещоткой, и они, упираясь головами и натужно кряхтя, начали теснить соперников.
-    Я тебе печень вырву! – просвистел прямо в ухо Шикотенкатль.
-    Сначала от мамкиной сиськи оторвись, щенок! – усилил напор Мотекусома.
И в этот самый миг сцепка дрогнула и рассыпалась.
-    Есть! – откуда-то снизу крикнул тлашкалец и выбил мяч в сторону.
-    Змей – на перехват! – заорал Мотекусома и бросился вперед.
Огромный и страшный, как статуя Тлалока*, Змей мигом догнал тлашкальца, легонько двинул плечом, и тот, обдирая наколенники, покатился по полю.
.
*Тлалок (Tlaloc – «Заставляющий расти») – в религии мешиков бог дождя (воды) и плодородия. Тлалока изображали с глазами совы, с кругами в виде змей вокруг глаз, с клыками ягуара и с завитками в виде змей у носа.
.
-    Давай! – заорал Мотекусома. – Сюда давай!
Змей прибавил шагу, но подобрать мяч не успел, - опередил второй тлашкалец. Сидящие на каменных ступенях вожди завороженно охнули.
Мотекусома зарычал, кинулся на перехват, но тлашкалец промчался, как ветер, и мигом забил мяч в круглое отверстие в каменном бортике поля – первое из шести.
Считающий очки хлопнул трещоткой, и восточная трибуна восторженно взревела.
-    Тлаш-ка-ла! Тлаш-ка-ла! Давай! Сунь им еще раз!
Внутри у Мотекусомы полыхнуло.
-    Койот! Держи его! – напряженно кивнул он в сторону шустрого тлашкальца. – Ягуар! Ты берешь мяч!
Команда стремительно рассредоточилась, а едва Считающий очки вбросил мяч, Ягуар совершенно немыслимым образом проскользнул меж двух тлашкальцев и в падении выбил тяжеленный каучуковый мяч коленом.
Стадион взорвался.
Мотекусома отошел на шаг, принял мяч на грудь и отметил, что на него уже несутся трое дюжих соперников – во главе с молодым и ярым тлашкальским вождем.
«Не прорваться», - понял Мотекусома, подбросил мяч ступней и, практически наудачу, что было силы, пнул его вверх, в сторону узорчатого каменного кольца. Пытаясь предугадать, куда он отскочит, на бегу проводил полет взглядом и охнул! Мяч, послушно поднялся на высоту трех человеческих ростов и лег точно в кольцо.
Стадион замер. А едва мяч вывалился с противоположной стороны и звонко шлепнулся о землю, взревел так, что со всех окрестных крыш в ночное небо посыпались мириады ошалевших птиц.
Громко, девять раз подряд – ровно по числу слоев побежденного подземного мира хлопнул трещоткой Считающий очки, и Мотекусома, сделав неприличный жест, наглядно показал восточной трибуне, кто кому засунул.
Справа и слева, счастливо гогоча, подбежали Змей, Орел, Ягуар и Койот, и они обнялись и так – впятером – двинулись под рев стадиона к западной трибуне – ждать результатов. Теперь умудренные толкователи должны были обдумать каждое движение мяча мимо вделанных в каменные борта священных черных зеркал, оценить каждое попадание в «лоно смерти» и раскрыть проявленную в игре волю богов.
Мотекусома легко перепрыгнул через высокий каменный борт и тут же увидел осторожно спускающуюся к нему по ступеням трибуны Сиу-Коатль. Женщина-Змея избегала смотреть ему в глаза, но вся ее поза выражала острое недовольство.
-    Зачем тебе это надо? – подошла, наконец, она.
-    Глупый вопрос, - отрезал он и стянул влажные от пота перчатки из кожи ягуара.
Вопрос был действительно глупым, тем более что игра уже состоялась.
-    Ты делаешь друзей врагами, - осуждающе покачала головой самая первая из его жен. – Это, по-твоему, умно?
-    Помолчи, а… - уже теряя терпение, попросил Мотекусома.
Он и сам прекрасно осознавал, сколько недовольных грядущим примирением собралось на стадионе, - без участия в боевых действиях жрецы не получали даров, народ – героев, а в элитных военных кланах прекращалось главное – продвижение вверх по лестнице доблести и заслуг. Поэтому в столице замирения с Тлашкалой не хотел никто, - ни могущественный клан Орлов, ни – тем более – Ягуары.
-    Если Тлашкала перестанет с нами воевать, где брать пленных? – буркнула Сиу-Коатль. – Чьими сердцами кормить богов? Как мы… без войны?
-    Слушай, ты молчать умеешь?! - разъярился Мотекусома и, обрывая кожаные шнурки, стащил с головы тяжеленный шлем. Немного отдышался и понял, что должен успокоиться.
Нет, Мотекусома не был противником воинской доблести, но с Тлашкалой все обстояло не просто. Хронические войны с говорящим на том же языке народом стала истинным разорением. Жрецы с обеих сторон приносили обильные жертвы, солдаты увешивали пояса трофеями, и никого не интересовало, во что обходятся казне выжженные маисовые поля.
Мотекусома, в отличие от жрецов и воинов, подсчитывал все. А когда потерял терпение, провел энергичные переговоры с наиболее авторитетными вождями вражеского стана, с трудом, но договорился разрешить проблему по обычаю – священной игрой и… победил! С тех пор священные войны шли только трижды в год – весной, перед сезоном дождей, осенью, когда початки маиса надламывают, и в январе, после сбора последнего урожая. Теперь, после честной схватки пять на пять, вожди с вождями, должно было решиться, быть ли договорным войнам вообще. Но Мотекусома уже знал, что снова одержал верх.
Протяжно взревела священная раковина, и освещенный факелами Главный толкователь поднялся со скамьи и сложил руки особым образом.
Трибуны – все триста семьдесят вождей – охнули.
-    Что-о?! – вскочил Мотекусома. – Где он увидел нарушение правил?!
-    Боги узрели нарушение правил… - уже вслух, еле слышно из-за ропота трибун озвучил приговор толкователь и сделал второй жест. – Игра продолжается.
Мотекусома гневно стукнул кулаком о закованное в щиток бедро, но тут же взял себя в руки и властно махнул своим игрокам.
-    Пошли! Сунем Тлашкале еще разок!
Перемахнул через борт, пробежал несколько шагов, на ходу обернулся в сторону Сиу-Коатль и замер. Рядом с Женщиной-Змеей стоял отчаянно жестикулирующий ему Повелитель дротиков.
-    Ждите меня! – бросил Мотекусома игрокам и стремительно вернулся на край поля. – Ну?! Что там еще стряслось?!
-    Четвероногие! – выдохнул военачальник. – Они снова здесь…
-    Ты не ошибся? – побледнел Мотекусома.
Военачальник скорбно поджал губы.
-    Из Чампотона зарисовки прислали. Все точно. Это они.
***
Игру они продули с разгромным счетом 14:9. Едва Мотекусома узнал о приходе «четвероногих», он стал нервничать, раздраженно и совершенно без толку орать на команду и терять самые что ни на есть верные мячи.
-    Тлаш-ка-ла! – почти беспрерывно скандировала восточная трибуна, - Тлаш-ка-ла!
А потом Считающий очки разразился целой серией хлопков, Толкователь ткнул рукой на север, и это означало, что воля богов окончательно проявилась. И, судя по счету, число договорных войн можно было даже увеличить, – по меньшей мере, до четырех-пяти раз в год.
Трибуны взвыли от восторга.
Мокрый, вымотанный до предела Мотекусома сорвал шлем и, не обращая внимания на то, что творится за его спиной, почти побежал в примыкающий к стадиону одноэтажный дворцовый комплекс. Сунул шлем прислуге, с трудом дождался, когда ему расшнуруют громоздкое снаряжение и, едва ополоснув лицо, бросился в зал для приемов. Выхватил у гонца толстенный рулон хлопковых полотен, жестом приказал придвинуть светильники ближе и развернул первое послание.
На куске полотна, явно отрезанном от мужской накидки, был изображен след четвероногого «гостя».
-    Копыто? – удивился Мотекусома. – У него копыта?! Как у свиньи?
-    Да, Великий Тлатоани, - склонил голову еще ниже гонец. – Снизу он похож на очень большого тапира.
Мотекусома прикусил губу; он с трудом представлял себе свинью вдвое выше человеческого роста. Развернул следующее полотно, и сердце его подпрыгнуло и замерло. Холст понесли к нему еще свежим, непросохшим, и краски местами смазались, а местами поплыли. И все равно: столь качественное изображение «четвероногого» он видел впервые. Высокие, по грудь человеку ноги, странная, ни на что не похожая передняя голова и – самое жуткое – верхняя часть человеческого тела, выросшая точно посредине хребта.
-    Кто рисовал? – глотнув, бросил он.
-    Горшечник Веселый Койот из рода Чель.
-    Наградить, - решительно распорядился Мотекусома и хлопнул в ладоши.
У входа в зал появился, и почтительно застыл казначей и мажордом двора Топан-Темок, и Мотекусома кивнул в сторону гонца.
-    Выдашь тысячу зерен какао. Пятьсот ему и пятьсот горшечнику.
Гонец растерянно моргнул, - это было целое состояние, и, подчиняясь жесту казначея, задом попятился к выходу.
Мотекусома развернул следующее полотно, за ним – следующее. Не нашедший под рукой бумаги амаль* безвестный горшечник из немыслимо далекого приморского городка Чампотон пустил весь свой гардероб, чтобы отобразить на кусках материи то, что увидел. Бледные, словно трупы, воины с огромными, дикими бородами, сгоняющие людей в кучу. Сверкающие металлическим блеском нагрудные панцири. Оперенные и тоже металлические шлемы. Высокие парусные пироги, явно собранные из досок. Паруса…
.
*Amales (от науа amatl – аматль) – бумага, изготовленная из агавы.
.
Мотекусома досадливо крякнул и присел на невысокую, обитую таканью скамейку. Если верить немногим уцелевшим очевидцам, «четвероногие» умели плыть к цели и при боковом, и даже при встречном ветре. Как это у них получается, он не представлял.
-    Ну, что, получил, что хотел?
Мотекусома поднял голову. Это была Сиу-Коатль.
-    Перестань, - совершенно не желая обсуждать игру, попросил он. – Лучше посмотри, что из Чампотона прислали.
Женщина-Змея подошла, взяла верхнее полотно и охнула.
-    Это они?
-    Да.
И еще этот металл… Мотекусома отдал короткое распоряжение, и замерший у дверей слуга тут же исчез и вскоре появился с расписной шкатулкой. Открыл и с поклоном поставил ее перед Великим Тлатоани. Мотекусома наклонился и один за другим достал все три предмета из этого странного отдающего синевой металла.
Первый попал в его руки шесть лет назад. Этот браслет с обрывком толстой цепи был снят с руки мертвеца, выброшенного на один из островов на маленьком бревенчатом плоту. Вообще-то браслетов было два, но второй отнять у обнаруживших труп дикарей-людоедов не удалось.
Следующий предмет попал в эту шкатулку чуть позднее, два года назад – с севера. Как утверждал доставивший его гонец, эту зубчатую звездочку «четвероногие» прикрепляют то ли к щиколотке, то ли к пятке, - здесь мнения перепуганных очевидцев расходились.
Но более всего правителя поражал третий предмет – длинный, все время обрастающий рыжим налетом нож. Мотекусома лично проверил нож в деле и был потрясен; он легко резал золото и медь и уступал в прочности разве что кремню – с тем существенным отличием, что при ударе не крошился.
-    Это люди, - задумчиво произнесла Женщина-Змея.
-    Что? – поднял голову Мотекусома.
-    Я сказала: это – люди, – отчетливо повторила жена и ткнула пальцем в холст. – Видишь?
Мотекусома заинтересованно привстал со скамеечки. На округлом боку гигантского двухголового тапира, в том месте, на которое указывала Сиу-Коатль, отчетливо виднелось то ли утолщение, то ли нарост.
-    Это нога, - поджала губы Сиу-Коатль. – Он сидит на тапире верхом. Понимаешь?
-    Как это – верхом? – не понял Мотекусома.
-    Так женщина иногда садится на мужчину! – раздраженно пояснила главная жена.
-    Глупая! Тогда бы тапир ходил вверх животом! – насмешливо осадил ее Мотекусома… и осекся.
Женщина-Змея определенно была права. Только бледные бородатые воины сидели у гигантских тапиров на спинах, а не на… животах.
-    Что думаешь делать? – словно не заметив насмешки, поинтересовалась жена.
-    Собирать Высший совет. Немедленно.
***
На этот раз высадка на сушу стала для всех сплошной мукой. Суда все время стаскивало вниз речным течением, и штурманы вконец извелись, пока сумели пришвартовать хотя бы половину судов армады. А потом начали падать с шаткого трапа драгоценные во всех смыслах лошади.
-    Вот что значит, без молитвы начать, - нравоучительно произнесли сзади.
Падре Хуан Диас тут же захлопнул книгу для путевых записей и обернулся. Это был духовник армады брат Бартоломе де Ольмедо.
-    Сойдете с нами, святой отец? – как бы равнодушно поинтересовался Ольмедо.
Хуан Диас решительно мотнул головой.
-    Спасибо, брат Бартоломе, не в этот раз.
Монах как-то криво улыбнулся и развернулся, чтобы уйти.
-    И ведь не боится… - пробормотал он вбок.
Хуана Диаса как ударили.
-    Что ты сказал?! – ухватил он монаха за грудки и рывком подтянул к себе. – Кого я должен бояться?!
-    Ну, как же… - глотнул тот, - не участвуете вы в борьбе с язычниками. Хотя и посланы. О таком и донести могут…
По спине Хуана Диаса словно промчался ледяной ураган, а щеки задергались. Ему уже приходилось отвечать церковному суду – по молодости, и раздробленные на допросе пальцы ног болели к непогоде и поныне.
-    Не говори, о чем не знаешь! - яростно процедил он в лицо монаху и отшвырнул его от себя.
Брат Бартоломе судорожно поправил рясу.
-    Зря вы так, святой отец… - обиженно выдохнул он, - я вот каждый день… поддерживаю наших воинов на их многотрудном пути.
-    Бог в помощь, - решительно перекрестил его Хуан Диас и, пытаясь успокоиться, открыл свою книгу путевых записей.
Он знал, что духовник армады, простой полуграмотный монах, отчаянно завидует его сану и положению. Диасу не приходилось выслушивать короткие, как выстрел, но от этого не менее тягостные исповеди солдатни, – перед каждым боем! – а главное, Диас был свободен в своем выборе. Например, идти ли ему с отрядом.
Хуан Диас глубоко вдохнул пахнущий гнилыми водорослями воздух и, уже успокаиваясь, сокрушенно покачал головой. Во-первых, он к этой своей относительной свободе шел восемнадцать лет. А, во-вторых, ему действительно нечего было делать в Шикаланго. Он уже посещал этот городок в прошлом году, отчет Ватикану составил, образцы идолов приложил и ничего нового для себя не ждал. Куда как важнее сейчас было разобраться с идеей шарообразности земли, ибо одно дело согласиться с ней, и совсем другое – рассчитать, в какую именно точку земного шара тебя занесло.
По сходням загрохотали десятки ног, и Хуан Диас поморщился, дождался, когда арбалетчики сойдут, и снова уткнулся в книгу путевых записей.
С геометрией у него всегда были нелады, но если ватиканские братья правы, то остров Святой Марии Исцеляющей*, на который они высадились, на самом деле не остров, а самая настоящая материковая Индия. И значит, сразу же за ней стоит захваченный маврами Иерусалим. Падре Хуан Диас шел в эту святую землю восемнадцать лет.
.
*Остров Святой Марии Исцеляющей – полуостров Юкатан.
.
-    Господи, помоги нам вернуть нашу святыню, - привычно пробормотал он.
Предощущение того, что они, обойдя Вест-Индию «с тылу», вот-вот окажутся в Персидском заливе, буквально висело в воздухе. Эрнандес и вовсе назвал один из местных городов Гранд Каиром. И не без оснований.
Не говоря уже о смуглых темноглазых туземцах и языческих мечетях, удивительно похожих на египетские пирамиды, в здешних городах все было типично сарацинским: широкие прямые улицы, оштукатуренные белые стены, полное отсутствие дверей и, тем более, запоров, но главное, - язычество и невообразимая дикость. Здешние мавры были настолько безграмотны, что не слышали ничего не только об Иерусалиме, но даже о собственных городах Мекка и Калькут.
А между тем, все это было рядом. Даже незримое присутствие острова Бимини, с источником вечной молодости, испив из которого, старики становятся юношами, явственно ощущалось, – местные мужчины были почти лишены бород, да и выглядели на удивление моложаво!
По берегу – злые, как черти – проехали Кортес и незаметный, но самый преданный его помощник Кристобаль де Олид, и падре с унынием признал, что заняться геометрией, скорее всего, не выйдет. Уж такой день.
-    Если до рассвета не войдем в город, все насмарку, - мрачно произнес Олид.
-    Войдем, - поджал губы Кортес и направил жеребца к сбегающей по сходням цепочке арбалетчиков. – Быстрее! Быстрее! Что вы, как бабы брюхатые!
***
У Кортеса не было другого выхода, кроме как успеть и вернуться с добычей, – лучше, если богатой. Только так можно было откупиться от короны, если что пойдет не так.
-    Ты ведь понимаешь, что экспедиция не вполне законна? – поинтересовался Веласкес, как только предложил Эрнану капитанский пост.
Кортес кивнул. После того, как Веласкес рассорился с семейкой Колумбов, титул аделантадо, дающий право посылать экспедиции, присоединять земли и собирать подати, ему не светил.
-    И если тебя предадут суду, я – ни при чем, - испытующе заглянул Кортесу в глаза губернатор, - а тебя осудят за разбой.
-    Пусть сначала возьмут… - усмехнулся Кортес.
-    Господи… висельник он и есть висельник, - вздохнул Веласкес.
-    Вы знаете, кого посылать, - уверенно кивнул Кортес.
Они оба понимали, сколь уникально подходит Кортес для нелегального набега. С одной стороны, все знали его, как старого недруга Веласкеса, и, случись, что, губернатора обвинят в последнюю очередь. А с другой, – любой доносчик десять раз подумает, прежде чем поставит подпись под наветом на племянника Николаса де Овандо.
А потом что-то произошло. Уже когда Кортес грузился в Тринидаде, Веласкес вдруг переменил планы и выслал приказ немедленно передать командование Васко Поркало.
Кортес усмехнулся. Чтобы сместить его, Веласкес должен был сначала вернуть долговые расписки за каравеллы, оружие и провиант. А поскольку этого не произошло, Кортес отправил губернатору крайне почтительное письмо и, понимая, что не терпящий ослушания Веласкес попробует его арестовать, спешно покинул Кубу.
Кортес до сих пор не понимал, какая муха укусила губернатора, но одно знал точно: добычи должно быть достаточно, чтобы откупиться не только от короны, но еще и от обиженного Веласкеса.
***
Все прошло точно так же, как и в нескольких предыдущих селениях. Люди Кортеса вошли в город на рассвете, с двух сторон, с севера и юга, и, бренча тростниковыми висюльками вместо дверей, первым делом вытащили два десятка заспанных мавров на улицу.
-    Теулес*! Кастилан Теулес! – заорали мавры и помчались по улице, оповещая соседей о налете бледных, словно удравшие из преисподней духи, кастильцев.
.
*Теулес (науа teules) – прозвище испанцев. Имеет несколько значений: мертвец, дух, дух-предок.
.
-    Помнят, сукины дети! – загоготал уже ходивший сюда в прошлом году Альварадо и, оттеснив Кортеса, послал кобылу вперед.
-    Назад, Альварадо! – привстал в стременах Кортес и, поймав на себе жесткий, оценивающий взгляд гиганта, смирил норов и уже мягче добавил: - ты же знаешь… рано.
А тем временем широкая улица все более заполнялась людьми, в основном мужчинами, и большая часть этих мужчин выбегала уже с оружием.
-    Арбалетчики! – обернулся Кортес. – Вперед!
Закованные в панцири арбалетчики в две шеренги – впереди стреляющие, позади заряжающие – двинулись по улице, беспощадно расстреливая мужчин короткими пронзительно взвизгивающими стрелами. Ввиду повышенной злобности, мужчины почти не поддавались одомашниванию, а потому для продажи не годились.
Впрочем, по-настоящему опасны здешние воины все-таки не были, - по дикой сарацинской традиции, они с тупым упорством пытались взять противника в плен живьем, чтобы затем принести в жертву. И, пока они тратили силы и время на хитроумные маневры вокруг врага, стараясь легко ранить и тут же накинуть аркан, кастильцы их просто убивали. И вот уже на крики умирающих мужчин из домов начала выбираться и главная добыча – женщины и подростки.
О панцирь Кортеса – на излете – стукнулась длинная сарацинская стрела, и он, оценив, насколько заполнена улица, поднял над головой толедский меч и развернулся к всадникам.
-    Сантьяго Матаморос*!
.
*Santiago Matamoros (Сантьяго, порази мавров) – клич испанского воинства. Со временем превратился в Santiago Mataindios (Сантьяго, порази индейцев). Сантьяго – Святой Апостол Иаков Зеведеев (Старший) - покровитель Испании.
.
-    Бей мавров! – подхватила кавалерия и не слишком торопливо, регулярно подымая лошадей на дыбы, тронулась по широкой, залитой восходящим солнцем улице.
Здесь было достаточно опытных в деле воинов, знавших, что сарацинские бабы, едва завидев стаю исходящих пеной двухголовых чудовищ, поднимут такой визг, что мертвые проснутся. Так и вышло: улица вмиг переполнилась, и уже через полчаса и те, что в панике бежали из северной части города, и те, которых пригнали из южной, встретились на центральной площади. И вот тогда началась работа.
Пришпоривая жеребца, Кортес носился между войсками, словно бог войны.
-    Арбалетчики, к мечети! – орал он, видя, что часть полуголых мужчин пытается прорваться к арсеналу, стандартно размещенному в центре города, у невысокой ступенчатой пирамиды.
И арбалетчики устремлялись расстреливать бунтарей.
-    Аркебузы*, больше огня!
.
*Аркебуза (франц. arquebuse, исп. escopeta - эскопета) – фитильное ру¬жье
.
И солдаты с аркебузами, время от времени картинно стрелявшие в воздух, вызывая очередной шквал женского визга, начинали заряжать быстрее.
-    Где ошейники?! Почему они еще без ошейников, я спрашиваю?!
И через какой-нибудь час почти на каждом из четырех сотен пойманных горожан был собственный кожаный ошейник, соединенный с соседним прочной железной цепью.
-    Альварадо! – гаркнул Кортес, видя, что несколько сцепок уже готово. - Чего ты ждешь?! Гони их к берегу!
И сразу же понял: что-то идет не так.
-    Тут какой-то странный мавр попался! – растерянно отозвался Альварадо.
-    Ну, так снеси ему башку!
-    Сам снеси! – раздраженно предложил Альварадо. – Он крестное знамение творит!
Внутри у Кортеса все оборвалось.
-    Господи! – прошептал он. – Неужели Иерусалим?!
О том, что материк, а значит, и захваченный маврами святой город где-то совсем неподалеку, ему прожужжали все уши. И если войти туда первым… у Кортеса перехватило дыхание.
Он пришпорил коня и, раздвигая визжащую толпу, прорвался к Альварадо.
-    Где?!
-    Вот он… - ткнул Альварадо саблей.
Кортес мгновенно слетел с коня и схватил трясущегося от ужаса мавра за грудки.
-    А ну! Покажи мне то, что показал ему!
-    Бог… Санта Мария… и Севилья! – перекрестился мавр и вдруг осел на колени, прижался щекой к щегольскому сапогу Кортеса и зарыдал. – Бог мой… кастильцы… земляки…
***
Члены Тлатокана – Высшего совета Союза племен собрались во дворце мгновенно, и Мотекусома еще раз порадовался, что целых два голоса из шести – Верховного жреца и Верховного правителя принадлежат лично ему.
-    Великий Тлатоани, - едва рассевшись на циновке, начал укорять старый Верховный судья, - ты напрасно сердишься. Боги явили свою волю, и войны с Тлашкалой должны продолжаться.
Мотекусома молча протянул ему только что полученные из Чампотона рисунки.
-    Посмотри.
Верховный судья растерянно принял полотна, развернул первое и обмер.
-    Четвероногие?! Они снова вышли из моря?!
Мотекусома кивнул, терпеливо дождался, когда рисунки просмотрит каждый член совета, и расстелил на циновке исполненную лучшим художником столицы карту страны. Отыскал город Чампотон и провел пальцем вдоль побережья.
-    Я думаю, они уже около Симатана.
Все три вождя дружно склонились над картой.
-    Как быстро плывут! – тревожно цокнул языком Какама-цин – самый молодой из вождей.
-    Слишком быстро, - нехотя согласился Мотекусома, - но и останавливаются часто и надолго: день в море, два-три дня на суше.
-    Опять женщин отнимают? – настороженно поинтересовался Повелитель дротиков.
Мотекусома кивнул.
-    Не понимаю, - вздохнул военачальник. – Зачем четвероногим так много женщин? Для жертвы богам не годятся, а содержать столько женщин хлопотно. Может, они их едят? Как дикари?
Мотекусома, печально качнув головой, свернул карту.
-    Они не похожи на дикарей, - слишком хорошее оружие.
Вожди, уже видевшие в шкатулке правителя длинный нож из неизвестного металла, согласно закивали головами.
-    Они не дикари… нет. И у них, должно быть, очень сильный род.
-    Меня тревожит другое, - подала голос обычно молчащая на Высшем совете Сиу-Коатль, единственная женщина, имеющая право присутствовать на совете. – Никто не видел четвероногого убитым.
В воздухе повисла напряженная тишина.
-    Да еще эти бледные лица… - продолжила Сиу-Коатль. – Все, кто их видел, говорят, их лица, как снег на вершине вулкана.
Мотекусома усмехнулся: белизна кожи сама по себе его не пугала. Но молчание стало совсем уж тягостным, и тогда Повелитель дротиков, озвучивая общие сомнения, неуверенно кашлянул.
-    Может, они из подземного мира? Недаром, все их называют мертвецами… И бороды у них такие, что за триста лет не отрастишь… да, и волосы у многих белее, чем у самых древних старцев.
Вожди, поддерживая сказанное, загудели.
-    На земле такому старому человеку делать нечего…
-    Вы хотите сказать, они мертвы? – Мотекусома на секунду задумался. – Нет, это вряд ли. Боги не нарушают своих правил.
Женщина-Змея недобро усмехнулась.
-    Для богов нет правил, Тлатоани. И ты должен знать это лучше других.
Мотекусома вспыхнул. Дочка прежнего правителя Союза слишком уж часто и дерзко демонстрировала права своей крови.
-    Я знаю, все, что мне нужно, - жестко отрезал он. – Но главное, что я знаю: мне нужны права Верховного военного вождя.
Вожди недоуменно переглянулись, а Повелитель дротиков обиженно надул губы:
-    Но мы же ни с кем не воюем…
-    А четвероногие как пришли, так и уйдут…
-    И зачем тебе столько власти?
Мотекусома досадливо крякнул. Он не знал, как объяснить этим немолодым и в силу этого уважаемым, но слишком уж недалеким людям, что война начинается намного раньше первой стычки.
-    Тлатоани прав, - неожиданно произнесла Сиу-Коатль. – Четвероногие это не Тлашкала; игрой в мяч с ними спор не решить. Дайте ему, что он просит.
Вожди насупились, и в зале для приемов снова повисла гнетущая тишина.
-    Мы должны подумать… - наконец-то отважился выразить общее мнение Верховный судья. – Не было раньше такого, чтобы без войны такие большие права давать.
Мотекусома вскипел, но тут же понял, как одержать верх.
-    Но я же проиграл тлашкальцам в священной игре, – безуспешно пытаясь удержать торжествующую усмешку, хлопнул он ладонью по бедру. – А значит, мы уже воюем! Что тут думать?

***

19

Вильгельм Конрад Рентген

Тема "ВИЛЬГЕЛЬМ КОНДРАД РЕНТГЕН"

Рабов загоняли на бригантины по тем же сходням, по которым несколько часов назад сводили коней.
-    Сколько? – тревожно интересовались штурманы.
-    Сотня!
-    А ну, хорош! Поворачивай, я сказал! Я и так перегружен! Скоро дохнуть начнут!
Падре Хуан Диас понимающе усмехнулся. Еще будучи капелланом в армаде Грихальвы, он убедился: бригантина вполне в состоянии принять на борт и двести, и триста мавров; вопрос лишь в том, сколько из них доживет до Кубы. Уже сейчас треть ошейников болтались пустыми; чтобы не задерживать весь караван, тем, кто артачился или у кого от страха отказывали ноги, тут же отрубали головы, освобождая общую цепь. Но штурманов заботила вовсе не смертность груза и даже не хронически загаженные трюмы. Их раздражал размер их штурманского пая, а в силу этого и все остальное.
Вообще же, судя по всеобщему возбуждению, добыча была богатой. Свободные от погрузки солдаты радостно примеряли местные воинские доспехи – хлопчатые, а потому на удивление легкие. Хуан Диас и сам поразился, когда увидел испытания такого пропитанного соляным раствором сарацинского панциря, - даже топор не брал. А неподалеку от сходней командирского судна, на расстеленное по земле полотно уже кидали взятое в городе золото.
-    Ух, ты! Как интересно… - суетилась возле казначея Мария де Эстрада – женщина полезная во всех отношениях. – Дай примерить, Гонсало!
-    Мария, отойди… - устало отгонял ее казначей армады Гонсало Мехия. – Мне капитаны башку из-за тебя оторвут!
Падре досадливо крякнул, захлопнул книгу и, уже понимая, что ничего, кроме уточек, рыбок, ну, и… полусотни простеньких ожерелий из низкопробного золота, не увидит, отправился посмотреть.
-    Святой отец! Святой отец!
Падре ойкнул и прыгнул в сторону, давая дорогу кобыле Педро де Альварадо.
-    Санта Мария! Ты меня едва не раздавил. В чем дело, Педро?
-    Я кастильца нашел! – радостно пробасил гигант. – Прям среди мавров!
-    Как – среди мавров? – оторопел Хуан Диас.
-    Ага! – тряхнул рыжей шевелюрой Альварадо, - а еще собаку – тоже нашу, кастильскую! Они ее в мечети держали! Откормили – ужас! В дверь не пройдет! Их в конце колонны ведут.
Хуан Диас задумался. Собаку здесь потерял Грихальва, еще год назад, и падре даже подумать не мог, что мавры зверюгу не убьют – просто из чувства мести. Но вот кастилец…
-    А он точно – не португалец?
-    Точно, святой отец! – рассмеялся Альварадо, - но если что, пятки ему всегда поджарить можно, - все расскажет!
Настроение у Хуана Диаса мгновенно упало.
«Только португальцев здесь не хватало!» – тоскливо подумал он.
Еще папской буллой от 1493 года, а затем и Тордесильясским договором весь мир был честно и поровну разделен – раз и навсегда. Португалии принадлежит все, что восточнее Азорских островов – от полюса до полюса, а Кастилии* и Арагону – все, что западнее. И, тем не менее, следы шпионских португальских экспедиций в Вест-Индии время от времени находили.
.
*Кастилия (Castilla) – королевство, объединившее (после присоединения второго по значению королевства – Арагон) к концу XV века все разрозненные области Испании.
.
«Разве что они плывут сюда от Африки…» - подумал святой отец и вдруг с ужасом осознал, что ни булла, ни договор совершенно не учли главной беды – шарообразности Божьего мира! Когда, плывя на запад, попадаешь на восток…
Хуан Диас ругнулся, и, понимая, что геометрию добить все-таки надо, открыл книгу для путевых записей. И тут же захлопнул. В конце колонны арбалетчиков показался Кортес, а рядом с ним, держась за стремя, бежал грязный и оборванный человек с длинным европейским лицом.
***
Первая мысль, которая посетила Кортеса, была: «португалец!» Оставленных на берегу моряков не значилось ни в одной из двух предыдущих экспедиций Веласкеса. А потому, подписав составленную казначеем опись военной добычи, он устроил «севильцу» настоящий допрос. Естественно в присутствии всех капитанов и должностных лиц.
-    Имя?
-    Херонимо де Агиляр, сеньор, - понимая, что снова попал в переплет, выдавил «севилец».
-    Откуда родом?
-    Севилья. Город Эсиха… - Агиляр с усилием глотнул, - сеньор…
-    А сюда как попал?
-    Из Дарьена, сеньор. Восемь лет назад. Мы везли адмиралу королевскую казну и судебные дела, а сели на рифы… сеньор.
Капитаны переглянулись. Эту историю о жуткой междоусобице в Дарьене и пропавшей королевской пятине* в двадцать тысяч дукатов знали все. Однако большинство сходилось на том, что отосланный к Диего Колумбу капитан просто присвоил и казну, и судно.
.
*Пятина – пятая часть всякой военной добычи, по законам Кастилии и Арагона принадлежащая королю.
.
-    Какие именно рифы? – встрял главный штурман армады Антон де Аламинос.
-    «Змеи», сеньор, - почтительно склонил голову Агиляр.
Капитаны недоуменно переглянулись. «Змеи», они же «Скорпионы» отсюда были, черт знает, где.
-    И как же вы сюда добрались? – прищурился главный штурман.
-    На шлюпке, сеньор. Тринадцать дней шли.
Главный штурман недоверчиво хмыкнул.
-    Без парусов?!
-    Да, сеньор, - понимая, что ему не верят, забеспокоился Агиляр. – Только на веслах. Восемнадцать человек нас было.
-    И в живых, конечно, остался ты один? – иронично выгнул бровь Кортес.
Пропавшая казна, целых восемнадцать спасшихся, о которых ни Эрнандес, ни Грихальва, ничего не слышали… он уже чувствовал: без «испытания» здесь не обойтись.
-    Нет, не один, сеньор, но шестеро умерли, пока мы плыли, - беспрерывно облизывая губы, заторопился Агиляр, - и к берегу нас пристало двенадцать, сеньор. А потом сеньора Вальдивию и еще четверых мавры съели. Сразу, в первый же день… сеньор.
Капитаны снова переглянулись – теперь уже скорбно. Многих из них вербовали отплыть в Дарьен – как раз восемь-девять лет назад, а кое-кто знал Вальдивию лично, и такого конца для него не желал никто. Уж лучше б он присвоил королевскую казну.
-    А остальные семеро? – напомнил падре Хуан Диас. – С ними что?..
-    Мы бежали к Ах К'ин Куцу, святой отец…
-    Куда-куда? – не поняли капитаны.
-    Ах К'ин Куц – сеньор селения Шаман Сама, сеньоры…
Кортес заинтересованно наклонил голову.
-    Ты что, знаешь язык мавров?
Несчастный на секунду замялся и вдруг залился краской стыда.
-    Мне пришлось, сеньор. Иначе я бы тоже не выжил.
Кортес удовлетворенно улыбнулся. До сей поры у него был только один толмач – крещеный пленный мавр по имени Мельчорехо, но переводил этот мерзавец не просто плохо – убийственно. Кортес до сих пор подозревал, что лишь благодаря такому «переводу» он и получил в двух мелких городках столь яростное сопротивление.
-    Кстати, о выживших… – встрепенулся главный штурман. – Кто еще может подтвердить, что вы дошли сюда от «Скорпионов» на веслах? Хоть кто-то, кроме тебя, остался?
-    Только Гонсало Герреро, сеньор, - пожал плечами Агиляр, - но вам его не взять.
В воздухе повисла тишина.
-    Кто такой Герреро? – заинтересованно подался вперед Кортес, – и что значит «не взять»?
Агиляр прикусил язык; он уже понял, что ляпнул лишнее, и этот вопрос лучше было обойти.
-    Герреро – бывший моряк, сеньор, - наконец-то нехотя проговорил он, – татуировки сделал, на сарацинке женился, а теперь еще и военным вождем у них стал. Он и научил мавров нападать на кастильцев…
Кто-то охнул.
-    И… где он учил на нас нападать? – первым опомнился Кортес.
-    У северного мыса, в Чампотоне и здесь. А где еще, я не знаю.
Капитаны скорбно замерли. Только теперь стало понятно, почему в других местах все идет, как по маслу, а здесь мужчины каждый раз выскакивают уже с оружием.
-    Но Герреро – не самое страшное, - внезапно нарушил тишину Агиляр. – На этой земле самый опасный человек – Мотекусома.
***
Мотекусома никогда не говорил Высшему совету всего. Он утаил от вождей, что уже после первого набега четвероногих щедро платил за любой предмет, способный рассказать о них что-нибудь новое. Он умолчал о том, как в обмен на мелкие торговые льготы не без труда сделал своими шпионами почти всех плавающих морем купцов. И он хранил в глубоком секрете свои регулярные переговоры с вождями пограничных племен.
Лишь благодаря этим своим единоличным действиям он сумел наладить связи даже с врагами, собрать целую библиотеку донесений и сделать главный вывод: четвероногие опасны. По-настоящему опасны.
Нет, его вовсе не смущали ни бледный цвет лица, ни повышенная волосатость четвероногих. Но уже то, что они подчинили себе умную и свирепую, в полтора человеческих роста свинью, заставляло относиться к ним с уважением. Народ Мотекусомы смог приручить лишь мясистого глупого индюка да полностью лишенную шерсти и зубов собаку Течичи.
Опасным было и вооружение пришельцев. Стрелы их металлических луков летали вдвое дальше, военные пироги могли ходить даже против ветра, а про Тепуско* и «громовую трубу» Мотекусома не знал, что и подумать. Очевидцы утверждали, что «громовая труба» пробивает самый лучший панцирь даже на расстоянии в четыреста шагов. Тепуско же и вовсе более походило на молнию, нежели на человеческое оружие.
.
*Тепуско – пушки.
.
Но более всего встревожили Мотекусому пересказанные купцом слова мертвеца-перебежчика с непроизносимым именем Герреро. «Они не остановятся, - сказал перебежчик. – Никогда».
Мотекусома попытался договориться о встрече с этим бесценным человеком, но совет вождей недружественного пограничного племени, хорошо знающий, как трудно вернуть то, что однажды попало в руки мешиков,  решительно отказал. Увы…
Занавесь из раскрашенных тростниковых трубочек нежно затрещала, и Мотекусома обернулся. Это была Сиу-Коатль.
-    Жены и дети ждут тебя, Тлатоани, - холодно произнесла она. – Нехорошо оставлять их без внимания.
Мотекусома кивнул, поднялся с невысокой деревянной скамеечки и, разминая тело, потянулся. Ему не с кем было разделить груз ответственности. Потому что все его вожди, что дети.
Они искренне недоумевали, почему Великий Тлатоани снижает покоренным городам размеры взноса в общую союзную казну, давая чужому купечеству шанс подняться и встать вровень с остальными.
Они яростно сопротивлялись постройке Коатеокатли – общего храма для всех богов и племен, а заявления Мотекусомы, что нужен общий, единый для всех культ вызывали у них лишь отвращение.
Они постоянно пытались запретить трату союзной казны на исследования отдаленных районов морского побережья, и увеличение числа училищ для юношей из мелких, провинциальных родов и племен.
Словно дети, они слишком часто не видели завтрашнего дня, а когда он тыкал их в это носом, невозмутимо отвечали, что просто следуют заветам предков, а вот плохого Тлатоани можно и переизбрать.
Мотекусома просто не мог делиться с ними всем, что знал, и уж тем более тем, что делал.
***
12 марта 1519 года от рождества Христова Эрнан Кортес подошел к названной капитаном прошлой экспедиции в свою честь реке Грихальва.
На карте здешнее селение обозначалось, как мирное – первое мирное селение на всем долгом пути. И, «ларчик» открывался на удивление просто: когда Хуан де Грихальва подошел сюда, он уже набил трюмы всех четырех кораблей до отказа, а потому в рабах для кубинских рудников более не нуждался.
-    Так, сеньоры, на реке Грихальва сначала торгуем, - еще перед выходом из Шикаланго объявил капитанам Кортес. – Бусы, зеркальца, - все, чем запаслись. Берем золота, сколько можем…
-    А потом? – подал голос неукротимый Альварадо.
-    А потом, как всегда, - улыбнулся Кортес. – Конница и аркебузы.
Капитаны переглянулись, и кое-кто пожал плечами.
-    Зачем покупать, если можно даром взять? Сразу!
Кортес досадливо крякнул.
-    Много золота мы силой взяли?
-    На одиннадцать тысяч песо*, сеньор, - тут же подал голос казначей.
.
*Песо (peso - буквально "вес") - денежная единица; условной единицей измерения служил вес кастельяно (castellano), который равнялся 4,6-4,7 г
.
Кортес поднял указательный палец вверх и обвел капитанов серьезным взглядом.
-    Запомните, сеньоры, в девяти селениях – одиннадцать тысяч. А Грихальва на свои стекляшки только на реке Флажков на шестнадцать тысяч золота наменял…
-    Может, нам тогда вообще их не трогать? – презрительно поинтересовался Альварадо.
Кортес на секунду замер и развернул укол в обратную сторону.
-    Ну, что ж, Альварадо, давай это обсудим. Тем более что город все равно где-то ставить надо. Может быть, ты и прав: зачем нам обозленные соседи?
Альварадо побагровел, а капитаны зашумели. Они знали, как мечтает губернатор Веласкес основать на этих берегах свой собственный город, но помнили и его попытки вернуть экспедицию, и то, в какой спешке им пришлось покидать Кубу.
-    Нам бы трюмы набить, да побыстрее назад вернуться, - мрачно произнес Диего де Ордас. – Пока нас пиратами не объявили…
-    Согласен! – решительно поддержал его Кортес. – И лучший способ выгрести все, что есть – это заставить мавров сначала собрать по лесам свое золото!
-    Кортес прав, - неожиданно поддержал его Гонсало де Сандоваль. – Сначала торговля, а уж потом рабы. Лучше способа нет.
Капитаны еще некоторое время пошумели, но к реке подошли уже вполне созревшими для разумной тактики.
Кортес встал на рейд неподалеку от устья, и вот тут-то все изменилось.
-    Санта Мария! А это еще что?! – ткнул пальцем вперед главный штурман.
Кортес прищурился. Из леса, с обеих сторон реки в полной тишине выбегали раскрашенные в самые разные цвета мавры.
-    Господи! Да их больше тысячи! – подошел сзади казначей.
-    Как бы не полторы… - покачал головой Кортес. – И все вооружены.
Вооруженные мавры – один за другим так и сыпали из леса, и конца этому не было видно.
-    Что делать будешь? – тихо спросил штурман. – Может, сразу – пушками? Разбегутся, как крысы.
Кортес стиснул челюсти. Если начать с пушек, много золота не взять, а ему была нужна добыча. Очень нужна…
-    Сначала поговорю. Селение значится, как мирное. Предатель Герреро сюда вряд ли добрался. Ну, а там… посмотрим.
***
Вожди встретили их на песчаном берегу. Стараясь удержать нервную дрожь, Кортес окинул взглядом амуницию парламентеров и с оторопью признал, что такого еще не видел: стеганые хлопчатые доспехи до колена, двуручные деревянные мечи со вставными остриями из осколков кремня, необычно длинные боевые луки…
Вожди перебросились короткими фразами, и один вышел вперед. Кортес собрался в комок, подал знак Агиляру и стремительно шагнул навстречу.
-    Я, капитан Эрнан Кортес, от имени Их Высочеств доньи Хуаны и ее благородного сына дона Карлоса, повелителей Кастилии и Арагона, обеих Сицилий, Иерусалима и многих островов и материков…
Вождь, перебивая его, резко что-то выкрикнул.
-    Он говорит, что кастильцы должны уйти, - перевел подошедший ближе Агиляр.
Кортес на секунду оторопел, но тут же взял себя в руки.
-    Мы пришли к вам с миром… - энергично произнес он. – Привезли очень ценные подарки…
Вождь прокричал что долгое и угрожающее, и стоящий справа Агиляр невольно прижался к Кортесу.
-    Он сказал, что люди Чампотона и Кампече уже рассказали о нас по всему побережью.
«Черт! – мигом взмок Кортес. – И когда успели?!» По его расчетам, пеший гонец, даже выйдя из этих селений заранее, с форой в сутки, никак не мог обогнать идущую под парусами бригантину.
-    Скажи ему, что в Чампотоне и Кампече на наших людей напали… - не опуская глаз, кинул вбок Кортес. – Мы просто обязаны были отомстить.
Агиляр перевел, дождался ответа и опасливо шмыгнул носом.
-    Он говорит, если мы начнем высадку, нас всех возьмут в плен и принесут в жертву богам.
Кортеса бросило в жар.
«Рано еще Агиляра на переговоры брать… – сама по себе пришла совершенно ненужная в такой момент мысль. – Слишком забит…»
-    Скажи им, что солдат нашего императора еще никто не побеждал, - злясь и на себя, и на Агиляра, процедил он. – И смелее! Что ты за мою спину прячешься?!
Агиляр неуверенно вышел вперед, быстро и шепеляво выкрикнул несколько то ли слов, то ли фраз и быстренько ретировался.
И тогда вождь усмехнулся. Что-то коротко произнес и, показывая, что переговоры окончены, развернулся к Кортесу спиной и неторопливо пошел к своим.
-    Он сказал, твои слова, что пух, - перевел Агиляр.
-    И все?
-    Да, сеньор.
***
Капитаны совещались долго. Необычные стеганые панцири, большие щиты и на удивление длинные луки произвели впечатление на всех. Кроме того, больше половины – самых крупных – судов из-за мелководья подойти к берегу не могли. А главное, в смысле добычи бой обещал быть безрезультатным.
-    Зачем нам рисковать? – резонно выразил то, что думали остальные, Гонсало де Сандоваль. – Золото они наверняка припрятали; так что нам и десяти песо на солдатский пай не взять.
-    Но мне бросили вызов, - напомнил капитанам Кортес.
-    Тебе бросили, ты и принимай, - насмешливо отозвался Альварадо.
-    Верно, - поддержал его бывший губернаторский мажордом Диего де Ордас. – Веласкес не поручал нам ввязываться в драки без серьезного повода.
Кортес стиснул челюсти. Капитаны определенно не считали его пострадавшую честь достаточно серьезным поводом для «бесплатного» боя. И это было то же, что и «шуточки» оставшегося без языка матроса.
-    Хорошо, - решительно кивнул он. – Я пойду сам.
Капитаны иронично переглянулись.
-    И не из-за своей чести…
Капитаны тут же насторожились. Они еще не понимали, куда клонит Кортес, но опасность уже почуяли.
-    Я пойду, чтобы никто в этой земле не смел даже думать, что кастильца можно испугать.
Капитаны зашумели. Намек на их трусость был слишком прозрачен.
-    Ты за языком-то следи, Эрнан, - на глазах свирепея, одернул его огромный рыжий Альварадо. – А то… как бы беды не вышло.
Всегда помогающий Кортесу Кристобаль де Олид перехватил взгляд гиганта и демонстративно положил руку на рукоять меча.
-    Я пойду, чтобы нигде более на этом берегу нас не встречали с оружием, - не обращая на них внимания, закончил Кортес.
Воцарилась тишина. Капитаны уже видели, что Кортес их уел. Потому что главное правило конкистадора «не отступать» родилось вовсе не из амбиций, а из понимания простого факта: испугайся дикаря хотя бы один раз, и тебя начнут бить на каждой стоянке.
-    Но мне нужна поддержка. По меньшей мере, человек сто.
Капитаны молчали. Нет, опытные воины глаз не отводили, но, даже понимая всю правоту Кортеса, плясать под его дудочку здесь никто не собирался.
***
Кортеса, вошедшего в реку на суденышке Гинеса Нортеса – самом маленьком, а потому самом проворном из всех, берега встретили ревом раковин и труб и грохотом барабанов.
-    Диего! – нервно позвал Кортес. – Диего де Годой!
Никто не отзывался.
Кортес разъяренно огляделся по сторонам, нашел королевского нотариуса лежащим на палубе под защитой массивного деревянного борта и едва удержался, чтобы не вытащить его за шиворот.
-    Диего де Годой! – распрямившись и стараясь выглядеть в глазах врага неколебимым, сквозь зубы процедил Кортес. – Немедленно идите сюда!
Нотариус прижался к борту еще отчаяннее.
-    Они всех нас убьют!
Кортес распрямился еще сильнее.
-    Вы хотите, чтобы я сообщил в Королевскую Аудьенсию, что вы отказались исполнить свой долг?
Королевский нотариус всхлипнул, заворошился и, проклиная все на свете, покинул убежище. Кое-как встал рядом, трясущимися руками развернул загодя подготовленный текст и, бросив на Кортеса затравленный взгляд, начал:
-    Мы, подданные Их Высочеств доньи Хуаны и ее благородного сына дона Карлоса… никогда и никем непобежденных… усмирителей варваров…
-    Хватит! – остановил его Кортес и развернулся к Агиляру. – Переводи!
Агиляр торопливо, надрывая голос, что-то зашепелявил, а Кортес пересчитывал нахлынувших мавров. Их действительно было порядка двух тысяч, но против двух сотен обученных войне с дикарями солдат им было не устоять.
«Вопрос потерь… - подумал он. – Все это вопрос потерь времени… и если я не успею обойти все побережье до того, как Веласкес пришлет мне замену по всем правилам, все пропало!»
-    … и если вы не позволите нам сойти на берег и набрать воды, а напротив, неразумно атакуете, вина за убийство падет на вас… - выдохнул нотариус. – Подпись: Эрнан Кортес.
-    Все? – развернулся к нему Кортес.
-    Все.
Кортес махнул рукой штурману, тот отдал короткое распоряжение матросу, и над суденышком взвился флаг «Всем причалить». Моряки принялись ловить ветер, в идущих за ними на буксирах набитых солдатами шлюпках отпустили канаты, и берега буквально взорвались барабанным грохотом.
Кортес быстро стащил сапоги, обул плетеные альпаргаты*, подбежал к борту и, дождавшись, когда аркебузы дадут первый залп, спрыгнул в воду.
.
*Альпаргаты (alpargatа) - полотняная обувь с плетеной подошвой.
***
Что такое воевать без поддержки конницы, они ощутили мгновенно.
-    Сантьяго Матаморос! – орали конкистадоры, призывая на помощь главного покровителя своей далекой земли.
-    Сантьяго Матаморос! – кашляя и сплевывая воду, орал и сам Кортес.
Но их сбрасывали и сбрасывали обратно в реку, и, до тех пор, пока стоящие на палубе стрелки из аркебуз не сделали добрый десяток залпов, на сушу выбраться не удавалось. И лишь когда все они встали на земле обеими ногами, мавры неспешно отступили к лесу, – как оказалось, в засеки.
-    Эрнан! Что теперь делать?! – наседали старшие команд. – Как их оттуда выбить?!
-    И где этот чертов Авила?!
-    Что вам Авила?! – хрипло огрызался Кортес. – Вы свою работу делайте!
Он понятия не имел, где пропадает единственный согласившийся поддержать его атаку капитан, - самый, пожалуй, молодой из всех.
-    В атаку, кастильцы! Бей нечестивых!
Но все было без толку. Без поддержки кавалерии и пушек силы были равны, а едва они заходили в лес, как тут же становилось явным превосходство мавров. А потом подоспел Алонсо де Авила.
-    Алонсо вперед! – взревел Кортес.
Алонсо попробовал, но стрелы, словно стаи саранчи, так и сыпались на его солдат, и не прошло и четверти часа, как отступил и этот отряд. И тогда Кортес зарычал, стараясь не пригибаться под ливнем яростно свистящих стрел, подбежал к высокому, приметному дереву на опушке и вытащил меч.
-    Годой! – заорал он. – Где ты, черт тебя дери?!
Не дожидаясь, когда нотариуса приведут, несколько раз взмахнул мечом, сделал на дереве три широкие зарубки и, плюнув на приличия, со всех ног рванул назад, под прикрытие подчиненных.
-    Все видели?!
-    Все-е… - нестройно выдохнули конкистадоры.
-    От имени Их Высочеств доньи Хуаны и ее благородного сына дона Карлоса я, Эрнан Кортес, их слуга и вестник, извещаю, что Их Высочества являются королями и сеньорами здешних земель. Все слышали?!
-    Все-е…
-    Где этот чертов нотариус?! Быстро его ко мне!
***
Военный вождь Иц-Тлакоч проводил взглядом спешно уходящий к берегу реки отряд кастильцев, дал знак отбоя, подозвал писаря и жестом приказал ему достать бумагу из агавы и перо.
-    Великий Мотекусома, - не теряя ни секунды, начал диктовать он. – Это я, Иц-Тлакоч, которого ты назвал своим другом, посылаю тебе весть.
Писарь быстро вычертил ряд вертикально расположенных значков и замер.
-    Как Ты сказал, выполняя Твою просьбу, Иц-Тлакоч запретил мертвецам, которых Ты называешь четвероногими, а в Чампотоне зовут кастиланами, ступать на сушу и увидел, что переводчик у них пуглив, как олень. Иц-Тлакоч думает, переводчик был рабом.
Иц-Тлакоч на секунду задумался. Нужно было написать Мотекусоме самое главное, а что главнее, он решить пока не мог.
-    Сегодня мертвецы попытались выйти на сушу. Двести их было. Ровно двести. Мы напали и держали их в воде по грудь и по шею. Но с военной пироги с парусами пустили дым Громовые Трубы. Десять их было. Иц-Тлакоч хорошо посчитал. И многих воинов от этого дыма стошнило.
Иц-Тлакоч вздохнул. Запах был и впрямь омерзительный, но писать о том, что его воины отступили в лес, все равно не хотелось.
-    Их тошнило на траву и в реку и даже на врага. Сильно тошнило. А от грохота они шатались, как пьяные. Иц-Тлакоч хорошо все рассмотрел. И мертвецы увидели, что воинов тошнит и шатает, и начали пускать дым еще сильнее. С грохотом, как во время самой сильной грозы.
Вождь задумался. Теперь надо было писать, о том, как именно они отступали, но он тут же подумал, что написать об оружии мертвецов все-таки намного важнее.
-    А Громовых Тапиров, о которых Ты предупреждал, Иц-Тлакоч не видел. И Тепуско, с грохотом и дымом кидающих большие круглые камни на десять полетов стрелы не видел. Хотя смотрел хорошо.
Иц-Тлакоч поморщился и все-таки перешел к самой позорной части письма.
-    Пленных мы не взяли… хотя ранили многих. А еще самый главный вождь мертвецов сделал три зарубки на дереве. Иц-Тлакоч думает, это знак границы. Значит, будет еще бой. Или два. Это плохо. Мои воины не знают, чем обороняться от Громовой Трубы.
Писарь стремительно записал сказанное и с ожиданием в глазах уставился на своего военачальника.
-    Мотекусома… - вздохнув, продолжил Иц-Тлакоч, - из-за этих Громовых Труб у меня погибли восемнадцать лучших воинов. Мое племя пострадало. Женщины остались без мужей. А если завтра будет еще один бой? Или даже два? Пришли нам хорошего полотна – пять рулонов и медных топоров сорок штук.
Вождь задумался, не много ли просит, но, глянув на только что переплывшего залив перебежчика, понял, что немного, и значительно кивнул писарю.
-    Посылаю Тебе подарок, Мотекусома, - жестом показывая гонцу, чтобы тот немедленно готовился бежать в столицу, продолжил Иц-Тлакоч. – Это человек с севера. Мертвецы взяли его в плен год назад. Он был у них переводчиком. Теперь бежал и расскажет Тебе, Мотекусома, много интересного. Очень ценный человек. Иц-Тлакоч сразу это понял. Иц-Тлакоч помнит, что Ты обещал дать тысячу зерен какао, если получишь что-то необычное. Иц-Тлакоч думает, ты сильно обрадуешься и дашь… три тысячи зерен! Это – кроме полотна и топоров, о которых я уже говорил.
Он окинул взглядом мокрого, словно выдра, перебежчика Мельчорехо.
-    Тебя проводят к Тлатоани. И если ты понравишься, отпустят домой.
-    Мне некуда возвращаться, - покачал головой Мельчорехо. – А Мотекусома нам враг.
Иц-Тлакоч оторопел.
-    А почему же ты пришел к нам?
Перебежчик стиснул челюсти.
-    Кастилане еще хуже.
***
Лишь когда Кортес поднял флаг «Всеобщий сбор», капитаны поняли, что попали в какой-то переплет.
-    Что еще этот щенок надумал? – ворчал Альварадо. – Если там и было золотишко, так он его уже подсобрал, и моей доли там нет…
-    Ты напрасно его недооцениваешь, - возразил Сандоваль. – Чует мое сердце, как бы нам еще из своей доли не пришлось ему докладывать…
Но деться было некуда, и капитаны спустили шлюпки и медленно, один за другим, начали собираться на берегу реки – в точности напротив неказистой бригантины Гинеса Нортеса. Но лишь, когда собрались все до единого, бледный, перемотанный бинтами Кортес вышел из рубки и встал у борта.
-    Ты чего туда забрался, Эрнан? – сразу же начали капитаны, все более раздражаясь от того, что приходится смотреть на него снизу вверх. – И зачем «Всеобщий сбор»? Дальше двигаться надо, добычу брать, а не в командора играть!
Кортес терпеливо слушал, а когда ему высказали все, жестом подозвал Королевского нотариуса:
-    Хочу сообщить вам, сеньоры, что вы находитесь на земле Короны. Если желаете, Диего де Годой вам это подтвердит.
Капитаны недоуменно переглянулись, и стоящий рядом с Кортесом нотариус нехотя и печально закивал.
-    Да, это так, сеньоры…
Капитаны насторожились. Кортес проводил акт присоединения новых земель практически в каждом селении, в котором останавливался. Но никогда это не было обставлено с такой помпой.
-    И что с того? – подал голос Альварадо.
-    А то, что этой ночью, границы Короны, отмеченные мной вон у того дерева, - указал рукой в сторону леса Кортес, – пересекли немирные соседи. Ты понимаешь, что это означает, Альварадо?
Альварадо секунду размышлял и вдруг начал наливаться кровью.
-    Мне что теперь – до скончания века этот пустырь охранять?! Ты это хотел сказать?!
Капитаны гневно загудели, а Альварадо двинулся к реке, явно собираясь войти в нее и забраться по веревочному трапу на борт.
-    Да, я тебя…
-    Стоять, Альварадо! – мигом перегородили ему дорогу Олид и Сандоваль. – Ты что, ничего так и не понял?!
Альварадо непонимающе моргнул и вдруг замер. Лишь теперь до него дошло, на что замахнулся Кортес. Только возрази, и он с полным правом казнит любого. Немедленно. Как врага Короны.
-    Ч-черт!
В принципе, необходимость оборонять присоединенную землю до последнего солдата возникала бы в каждом присоединенном к Кастилии и Арагону селении. Если бы конкистадоры не уходили раньше, чем подтянутся сарацинские войска. Но они предусмотрительно уходили раньше и как бы ничего не знали. До сего дня.
-    Поверьте, сеньоры, - энергично заверил Кортес насупленных капитанов, - я не собираюсь торчать здесь вечно. Но слово сказано. И эту землю просто придется защищать.
Но он уже видел, что подчинил их против желания, а значит, ненадежно.
-    А, кроме того, нам все равно нужна временная стоянка. Наши рабы уже начали дохнуть. Если не рассортировать и не отправить их на продажу немедленно, мы просто-напросто потеряем половину добычи.
И вот тогда капитанов задело за живое.
-    Кортес дело говорит, - сразу же поддержал его благоразумный Сандоваль. – У меня на каравелле уже штук двадцать сдохло.
-    И у меня…
-    И у меня двенадцать. Да, и девки почти все уже беременные.
Кортес еле заметно улыбнулся. Понятно, что солдат – при наличии полных трюмов молодых баб и на привязи не удержишь, вот только беременную девку задорого уже не продашь. Понимая это, капитаны один за другим принимали сторону Кортеса, - теперь уже по собственной воле.
-    Мое предложение, сеньоры, - ткнул он пальцем в берег реки, - мы ждем здесь, а всех рабов перегружаем на три-четыре самых быстроходных каравеллы и отправляем на Ямайку.
-    А почему не на Кубу? – с подозрением уставился на Кортеса бывший губернаторский мажордом Диего де Ордас.
Кортес озабоченно прокашлялся.
-    Знаете, сеньоры, после вчерашнего боя мне кажется, что нам понадобится порох. Много пороха. А на Кубе… не знаю, как у вас, а лично у меня на Кубе одни долговые расписки.
На какое-то мгновение воцарилось гробовое молчание, и вдруг капитаны взорвались хохотом.
-    Он уже все продумал! Ай да Кортес!
То, что на Кубе всю добычу заберет оплативший экспедицию Диего Веласкес, было ясно всем.
***
Мотекусома чувствовал, что сражение уже состоялось, а, не пройдет и двенадцати дней, и круглосуточно бегущие гонцы доставят ему письмо Иц-Тлакоча. Нет, он вовсе не рассчитывал, что старый хитрый вождь обрушит на четвероногих все свои силы, да это и не требовалось. Мотекусоме важно было хоть немного задержать пришельцев, - хотя бы до тех пор, пока он не стянет в прибрежные районы Союза достаточно войск.
А что касается Иц-Тлакоча… что ж. Его переговоры с Мотекусомой были сугубо личными и секретными, и, случись четвероногим одержать серьезную победу, Союз винить будет не за что.
Великий Тлатоани удовлетворенно усмехнулся и, вызывая секретаря, стукнул трещоткой.
-    Объяви членам Тлатокана, что я назначил на сегодня внеочередное совещание.
-    По какому вопросу? – склонился секретарь.
-    Сбор дополнительных воинских сил. Они знают.
Секретарь, думая, что речь пойдет о новой войне с Тлашкалой, расплылся в улыбке и мгновенно исчез.
«Дети… - расстроенно покачал головой Мотекусома, - Сущие дети!»
***
В течение следующих суток, рабов перегрузили на четыре самые быстроходные каравеллы и немедля отправили на Ямайку. При хорошем ветре капитаны могли обернуться недели за полторы, а больше всего времени должен был занять сам торг. Да, Ямайка остро нуждалась в рабах и хватала все, что ни привезут, и по хорошей цене, однако следовало еще загрузиться порохом, а если очень повезет, то и лошадьми.
Последние как раз и были самым серьезным оружием, - едва сарацины видели всадника на коне, в их рядах мгновенно наступала паника, и бой можно было считать завершенным. Собственно, именно поэтому лошадей, ну, и, само собой, пушки капитаны сгружали на берег реки Грихальва в первую очередь. А едва перегрузка кончилась, обнаружилось, что с корабля Педро де Альварадо исчез переводчик – крещеный мавр Мельчорехо.
-    Где ваш крестник? – еще не веря в случившееся, подошел Кортес к падре Хуану Диасу.
-    Давно не видел, - покачал головой святой отец. – Альварадо его ни на исповедь, ни на причастие не отпускает.
Кортес досадливо крякнул и подозвал Альварадо.
-    Где этот чертов Мельчорехо?!
-    А я почем знаю? - пожал плечами гигант.
-    А кто должен знать? Я же тебе его отдавал! – вспылил Кортес.
-    Я думал, ты его снова забрал! – на глазах пунцовея, начал оправдываться Альварадо.
-    Зачем он мне?! У меня же теперь Агиляр! – начал срываться на крик Кортес.
-    А я знаю, что тебе в голову взбредет?! – заорал Альварадо и потянулся к рукоятке кинжала.
Кристобаль де Олид тут же оказался меж капитанами.
-    Сеньоры… прошу вас…
-    И что теперь делать?! – кричал расстроенный Кортес, пытаясь отодвинуть друга в сторону. – Ты хоть понимаешь, сколько он им порасскажет?!
Альварадо потупился и убрал руку с кинжала.
-    Извините, сеньоры…
Капитаны обернулись. Это был Агиляр.
-    Мельчорехо здесь чужак. Далеко не уйдет. Я думаю, он в руках тех мавров, что на нас напали.
Альварадо виновато запыхтел, одним движением руки сдвинул Олида в сторону и положил огромную ладонь Кортесу на плечо.
-    Ладно, Эрнан, не расстраивайся. Давай вместе их всех накроем. Пока не слишком поздно.
***
К отмеченному на карте Грихальвы «мирному» городу Сентла они вышли почти обычным боевым порядком. Впереди сновали натасканные на мавров еще на Кубе собаки, за ними шел знаменосец в окружении пешей охраны с огромными деревянными щитами, затем – арбалетчики колонной по четыре и лишь потом – стрелки с огромными, тяжелыми аркебузами. А замыкала колонну колесная артиллерия. Вот к артиллерии падре Хуан Диас и примкнул – вместе с братом Бартоломе де Ольмедо.
-    А где наша доблестная кавалерия? – все время вертел головой монах. – И где сеньор Кортес?
Хуан Диас мысленно чертыхнулся. Детское простодушие вот только что, на днях угрожавшего доносом брата Бартоломе его просто убивало. Именно такой простодушный человечек едва не отправил его на костер восемнадцать лет назад. И именно такой простодушный слуга Церкви зажимал пальцы его ног в тисках, искренне веруя, что тем и спасается от скверны.
-    Святой отец! Святой отец! – задергал его за рукав монах.
Хуан Диас вздрогнул и утер взмокший лоб.
-    Что еще?!
-    Как вы думаете, Иерусалим уже рядом?!
-    Санта Мария… - схватился за голову Хуан Диас. – Вы можете не трещать?!
И только он хотел добавить что-нибудь порезче, как из ближайшего лесочка по правую руку раздался пронзительный разбойничий свист.
-    Мавры! Мавры! – понеслось по рядам.
Падре дернул за рукав монаха, призывая пригнуться, и над его головой тут же вжикнула стрела. Хуан Диас рухнул на землю и понял, что Ольмедо так и стоит, непонимающе разинув рот.
-    Чертов содомист! Что вы торчите, как хрен на площади?! – взорвался падре и дернул монаха за подол.
-    А что вы ругаетесь?! – обиженно выдернул подол брат Бартоломе. – И где кавалерия Кортеса? Чего они ждут?
-    Откуда я знаю, чего они ждут?! – вскочил Хуан Диас и повалил тупицу на землю.
Мавры ударили и справа, и в лоб, но если там, впереди их легко отбросил небольшой передовой отряд, то здесь, на правом фланге их было… - Боже! – тьма-тьмущая!
-    Меса! – заорал главному канониру бывший мажордом Диего де Ордас. – Разворачивай пушки!
-    А ну, в сторону, святые отцы!
Хуан Диас откатился от пушечного колеса и увидел, что сарацины уже вывели из леса дополнительные силы – с копьями, пращами и острейшими обожженными на огне дротиками… очень быстро… слишком…
-    Матерь Божья! – панически взмолился он. – Помоги грешным рабам Твоим!
И едва он это произнес, сзади раздалось протяжное улюлюкание. Хуан Диас обернулся и обомлел.
Небольшой, в полсотни человек, отряд мавров налетел в тыл колонны, прямо на них, и, не успел падре вскочить, как его снова сшибли с ног, а горло обхватила тугая петля.
-    Ольмедо! – прохрипел он. – Помоги!
Его уже волокли – прямо по земле, и лишь краем глаза падре успел заметить, как яростно орет на пушкарей Меса, показывая пальцем в сторону плененного Диаса.
-    Гос-по-ди… при-ми… ду-шу…
И тогда что-то ухнуло, лицо обдало жаром, и все разом остановилось.
***
Лишь спустя вечность, не понимая, ни где он, ни что с ним, Хуан Диас все-таки сумел перевалиться на живот, ослабить петлю и, надрывно кашляя, сесть. В глазах плыло.
Он тряхнул головой и, продолжая кашлять, огляделся. Колонна была безумно далеко, в доброй сотне шагов, и вокруг лежали поверженные одним-единственным залпом пушкарей тела мавров.
«Чертов Кортес… - подумал Хуан Диас. – Стратег паршивый… не мог вовремя кавалерию подтянуть…»
Он попытался встать, но его тут же стошнило, и падре, как был, на четвереньках, потащился в сторону своих. А вокруг – впереди, справа, слева, повсюду – невидимые глазу ядра все прорубали и прорубали в рядах врага целые «просеки». И ошарашенные мавры, пытаясь показать, насколько они бесстрашны, бросались вперед, кричали что-то гневное и презрительное, кидали в воздух горсти песка и соломы… и тут же гибли.
Хуан Диас дотащился до пушкарей, все еще кашляя, развязал дорожный мешок брата Бартоломе и достал мех с вином. Ослабил кожаный шнурок. Глотнул. Огляделся.
Монах стоял на коленях, уткнувшись лбом в дорожную пыль, и протяжно, истерично подвывал.
-    Сеньора! Наша! Милостивая! Не позволь погибнуть! Не увидев стен! Твоего священного Иерусалима!
Падре Хуан Диас грязно выругался и глотнул еще. Полегчало.
«Иерусалим… - горько подумал он, - где он, этот Иерусалим?»
Ответа не было, и падре вдруг подумал о том, что еще не встретил на этой земле ни одного иудея, – ни в одной из трех экспедиций. Только мавры…
Падре глотнул еще и еще, в голове поплыло, и он как-то особенно ясно осознал, что там, где совсем нет евреев, не может быть и священного города Иерусалима. В принципе.
«Да, и сарацины ли эти дикари? – усмехнулся он. – А если не сарацины, то кто? Китайцы? Русские? Персы?» Падре перебрал всех, кого создал для покорения и постепенного одомашнивания Господь, и понял, что не знает.
***
Иц-Тлакоча колотило; руки, ноги, плечи – совершенно помимо его воли – тряслись, как во время сильной болезни. Он впервые увидел Четвероногих и Тепуско, швыряющих большие круглые камни на десять полетов стрелы и был потрясен их яростью и силой. Но самое жуткое, что он понял: мертвецам-кастиланам пленные не нужны. Нет, семь человек они взяли, но приносить их с воинскими почестями в жертву своим богам вовсе не собирались, а, напротив, оставили жить и теперь, как сообщили разведчики, поджаривали им пятки в углях, расспрашивая о чем-то через своего пугливого переводчика.
-    Я пойду к ним, - все более мрачнея с каждым криком пленных, повернулся он к вождю города Сентла.
-    Они тебя убьют.
Иц-Тлакоч поджал губы.
-    Нам нужно собрать своих павших.
-    Как хочешь. Ты – военный вождь, тебе и решать.
Иц-Тлакоч глубоко вздохнул, с трудом вытащил из колчана три стрелы с белым оперением, развернул их остриями вниз и, преодолевая дрожь, направился к выходу из леса. Осторожно, так, чтобы не наступить в разбросанные повсюду кишки и оторванные головы, прошел около двухсот шагов и замер, давая время увидеть его и понять, что он пришел говорить.
Вблизи мертвецы были просто ужасны. Заросшие бородами – такими густыми, словно жили уже триста лет, часть – то ли седые, то ли какие-то линялые, с белыми обескровленными лицами они загомонили, начали тыкать в него пальцами, а потом самый главный, подзывая Иц-Тлакоча, махнул рукой.
-    Иди сюда, сарацин!
Вождь осторожно шагнул вперед. По правилам они должны были встретиться на середине. Но мертвец, похоже, или не знал правил или уже считал себя победителем.
-    Давай-давай, Иц-Тлакоч! – засмеялся предводитель. – Не бойся!
Услышав свое имя, Иц-Тлакоч вздрогнул и вдруг вспомнил эти паршивые пять рулонов полотна и сорок медных топоров, за которые поддался на уговоры Мотекусомы.
«Вонючая лисица! – стиснул челюсти Иц-Тлакоч. – А я ему поверил! Другом своим называл!»
Если бы он поменьше слушал Мотекусому, да вовремя ушел в лес вместе со своими людьми, золотом и едой, мертвецов здесь никто бы не увидел еще восемь тысяч лет.
Преодолевая дрожь, вождь подошел совсем близко и присел, куда указали, - на перевернутый барабан одного из своих погибших воинов.
Мертвецы смотрели на него с откровенным любопытством и нескрываемыми насмешками, но каждый занимался своим делом. Кто-то проверял тетиву маленького металлического лука, а кто-то аккуратно срезал с ягодиц павших воинов его племени тонкие пласты жира и кидал их в уже поставленный на огонь большой котел.
«Неужели едят?» – содрогнулся вождь и тут же понял, что ошибался. Мертвые мочили в растопленном человечьем жире тряпки и с шепотками и начертанием в воздухе креста прикладывали их к ранам – как своим, так и на телах своих четвероногих воинов-соратников.
-    Что, Иц-Тлакоч, страшно, когда крестное знамение творят? – рассмеялся предводитель и сел на второй барабан - напротив. – Ничего… сарацин поганый… то ли еще будет! Сеньора Наша Милостивая всех чертей в твоих богомерзких мечетях заставит трястись!
Иц-Тлакоч молчал; он ждал, когда переводчик встанет рядом с предводителем, а пока рассматривал пришельцев и уже видел: кровь была самая настоящая.
«Неправильно их мертвыми называть», - подумал он и тут же сам себя одернул: он еще ни разу не видел, чтобы кто-нибудь убил кастиланина.
Вечно испуганный переводчик поздоровался, и вождь тут же перешел к делу:
-    Разреши мне собрать павших воинов.
Переводчик быстро и картаво, словно ворон, затрещал и тут же выдал ответ:
-    Давай сначала о перемирии и выплате дани говорить. Нам золото надо. Много золота.
Иц-Тлакоч представил себе, как отнесутся к уплате дани, а значит, и подчинению чужакам, его соплеменники, и покачал головой.
-    Это не только я решаю.
Предводитель помрачнел и поднялся.
-    Ну, как знаешь… я ведь тоже не все решаю, и мои друзья, - он хлопнул по спине обвязанного примочками из человечьего жира Четвероногого, и тот с хрипом взвился на дыбы. – Мои друзья жаждут крови!
Иц-Тлакоч замер. Ничего более жуткого он еще не видел. Никогда…
-    И Тепуско тоже хотят вашей смерти! – зло махнул предводитель в сторону стоящих поодаль пушек, и те взревели и выплюнули из черных ртов дым и смрад.
Иц-Тлакоч представил себе, как эти чудовища ворвутся в его селение, и взмок.
-    Хорошо. Мы будем платить тебе дань.

***

20

http://s3.uploads.ru/t/Q46cV.jpg
Уже на следующий день люди племени принесли все золото, какое успели собрать в столь сжатые сроки: четыре изящных диадемы, несколько ящерок, две собачки с острыми торчащими вверх ушками, несколько уточек и две массивные, когда-то отлитые с реальных лиц маски. И лишь тогда Иц-Тлакоч решился подойти к сидящему на воинском барабане и затачивающему свой меч предводителю кастилан.
-    Теперь нам позволят забрать наших воинов? – на мгновение повернувшись к переводчику, настороженно спросил Иц-Тлакоч.
Предводитель буркнул что-то под нос и продолжил затачивать оружие
-    У вас находится наш предатель – Мельчорехо, - перевел человек с глазами раба. – Вернете, - разрешим.
Вождь побледнел. Мотекусома не говорил ему, что кастилане так настойчивы, но и рассказать их предводителю о просьбе Мотекусомы и тем самым предать человека, названного другом, Иц-Тлакоч не мог.
-    У нас нет вашего перебежчика.
Предводитель кастилан замер.
-    А где же он?
-    Я не знаю, - насупился вождь. – Вчера был, а сегодня бежал.
Кортес посмотрел на вождя и прищурился.
-    Ты врешь.
Иц-Тлакоч потупился.
-    Твои глаза, как у сокола. От тебя ничего не скрыть.
-    Ну, и где он? – проверил острие пальцем Кортес.
Вождь тяжело вздохнул.
-    Он призывал напасть на тебя, говорил, что вас можно убить, как любого другого, и когда мы проиграли, его принесли в жертву.
Предводитель кастилан молчал.
-    Хочешь убедиться, сходи и посмотри, - холодея от риска, взмахнул рукой Иц-Тлакоч в сторону пирамиды. – Пепел его черного сердца все еще там.
Предводитель досадливо крякнул и с размаху загнал меч в ножны.
-    Черт с тобой. Но он был очень ценен, и ты должен возместить его смерть.
-    Чем? – замер Иц-Тлакоч.
Предводитель поднялся с барабана и покровительственно похлопал вождя по плечу.
-    Женщины. Каждому моему командиру.
-    И тогда я смогу забрать моих павших? – с надеждой поднял голову Иц-Тлакоч и содрогнулся.
Губы предводителя кастилан смеялись, но глаза были пусты.
***
Мотекусома слушал сбежавшего от кастилан толмача весь день и полночи, - не прерываясь даже на обед. И лишь когда рассказ был кончен, вызвал ждущую в соседней комнате Сиу-Коатль.
-    Я иду в Черный дом.
-    Все так серьезно? – побледнела Женщина-Змея.
Мотекусома убито кивнул, махнул рукой и вышел прочь. Миновал стадион, добрел до невысокого массивного здания и кивнул встретившему его на пороге управляющему Черным Домом.
-    Здравствуй, Петлау-цин.
-    Здравствуй и ты, Великий Тлатоани, - опустил глаза управляющий, но в его позе не было ни капли почтения.
Мотекусома озадаченно замер. Именно Петлау-цин ввел его восемнадцать лет назад в главные таинства. Но непочтение к Тлатоани было тяжким проступком – даже для управляющего Черным Домом.
-    Что с тобой, Петлау-цин? – сдвинул брови Мотекусома. – Или ты по старости забыл, кто такой Тлатоани?
И тогда монах разогнулся и – вопреки всем запретам – посмотрел ему прямо в глаза.
-    Надо было выбрать в Тлатоани твоего старшего брата, а не тебя.
Мотекусому как ударили в сердце.
-    Он бы приходил сюда чаще, а главное, вовремя, - все так же, не отводя глаз, произнес монах, - а не когда враг уже ступил на земли Союза.
В глазах у Мотекусомы потемнело, но он не в состоянии был даже разгневаться. Некоторое время так и стоял, а затем тряхнул головой и шагнул внутрь. Стащил расшитую жемчугом одежду и влез в наполненную ледяной водой каменную чашу.
На удивление осведомленный монах, как всегда, был прав: тянуть с чужаками не стоило. И дело не в пушках, не в кораблях и даже не в лошадях. Главной угрозой, исходящей от кастилан, была их вера.
Нет, распятие Иисуса вопросов не вызывало. Раз в несколько лет, когда народ настигали беды, в Мешико обязательно появлялся точно такой же Человек-Уицилопочтли. Несколько месяцев он – живое воплощение Бога-отца – ходил по городам и селениям, рассказывая о важности добра, выслушивая просьбы и обещая заступничество на небесах. А потом, на последнем ужине, в обществе двенадцати опытных жрецов, причащался плоти священного гриба, становился у столба и принимал смерть.
Зная, сколь важно богам вдыхать аромат дымящейся крови, солдаты убивали его медленно и осторожно, точь-в-точь, как Иисуса: сначала пригвождая стрелами руки и ноги и лишь в конце поражая дротиком самое драгоценное в праведнике – его устремленное к Богу сердце…
Глубокую симпатию вызывало и бережное почитание кастиланами матери Иисуса. Точно так же и мешики уважали благочестивую вдову Коатликуэ – мать Уицилопочтли, непорочно зачавшую своего божественного сына в момент восхождения на вершину священной горы.
Судя по рассказам беглого толмача, все, абсолютно все указывало на глубокое родство мешиков и кастилан, и даже слова, обозначающие богов и жрецов, у них звучали одинаково – «Тео» и «Папа».
И, тем не менее, между ними была пропасть.
Всю жизнь служивший богам, Мотекусома сразу понял, откуда такая разница: кастилане наивно вычеркнули из сезонной четверки одно из самых важных воплощений Бога-отца – Черное, Ночное, Зимнее. И теперь делали вид, что Бог бывает только добрым.
Мотекусома сокрушенно покачал головой. Кастилане или не знали, или забыли одну из главных истин: кто боится посмотреть злу в лицо, тот сажает его на свою шею. И теперь они шли и шли по свету с белым воплощением Бога на знамени и черным, как бы несуществующим – в качестве рассевшегося на их шеях погонщика.
«Они не остановятся. Никогда…» - вспомнил он пересказанные купцом слова бледнолицего перебежчика с непроизносимым именем Герреро и содрогнулся. Пошарил в темноте, нащупал разложенные на циновке кусочки священного гриба и сунул их в рот. Впрочем, он уже и без выхода в мир богов понимал, сколь важной будет предстоящая битва. Ибо если победят слепые, они вырежут глаза и всем остальным.
***
В первую же неделю Кортес сделал самое важное: распределил среди капитанов доставленных по уговору женщин, – в основном, из селения Потончан. Мария де Эстрада и две ее подруги с капитанской похотью никогда и не справлялись, предназначенных для продажи рабынь он уже отправил на Ямайку, а отбирать жен у только что замиренных мавров было неумно.
Кортес вздохнул, - а ведь были еще и солдаты…
Чтобы в солдатские головы не лезли ненужные мысли, он сразу же отправил их выжигать лес вокруг города и строить простейшие укрепления, однако до возвращения отправленных на Ямайку каравелл оставалось еще недели три, а конфликты происходили все чаще. Солдаты не любили воздержания, а мавры, невзирая на весь тот ужас, что им внушало оружие бледных, бородатых пришельцев, не терпели насилия. Чем это может кончиться в предстоящие три недели безделья, ведал один Сеньор Наш Бог.
Некоторое время Кортес размышлял, а затем все-таки призвал к себе падре Диаса и брата Бартоломе.
-    Я замирил этот народ, - по очереди заглянул он в глаза обоих святых отцов. – А вам предстоит привести его в веру Христову и внушить должное смирение. А то у меня за семь дней – уже два трупа.
Не верящий в человеколюбие Кортеса падре Диас досадливо поморщился. Когда он служил капелланом в армаде Грихальвы, подобное обращение означало лишь одно: капитану армады не хватает боевых подвигов и добычи. Вот и суется в то, что его не касается.
-    С чего это вас озаботили души язычников? – язвительно поинтересовался он. – Пытаетесь получить особые заслуги перед Церковью?
-    Вы увидели в этом нечто предосудительное?.. – прищурился Кортес.
Падре мысленно чертыхнулся: ответить было нечем. Ссылки на то, что обеим предыдущим экспедициям Веласкеса не удалось принять в христианство ни единого мавра, - кроме разве что беглого Мельчорехо и давно уже помершего Хульянильо, - не годились.
-    Даю вам неделю, святые отцы, - недобро улыбнулся Кортес. – Я должен стать первым, кто окрестит эту землю. Паству я вам предоставлю.
Святые отцы растерянно переглянулись и дружно развели руками. А на следующее утро солдаты согнали на обрамленную каменными трибунами центральную площадь практически все население городка.
Пять дней подряд Кортес обеспечивал доставку паствы, брат Бартоломе читал проповеди, Агиляр переводил их, а падре Хуан Диас оценивал эффект каждого слова и каждый день видел одно и то же – без толку. Нет, рассказанные братом Бартоломе евангельские истории маврам очень даже понравились. Однако менять богов они смысла не видели.
-    Уицилопочтли – наш предок, да, и Тлалок нашей крови, а ваш Иисус нам – никто, - через Агиляра объяснили жрецы, - даже не родственник.
И никакие ссылки на то, что Иисус объединил пролитой на кресте кровью всех, и перед его лицом нет ни эллина, ни иудея, нисколько не помогали.
И лишь Кортес был доволен. Его цель была достигнута: насилие полностью исчезло – за полной физической недоступностью целыми днями сидящих на трибунах баб. Вечерами же, когда жителей распускали по домам, солдаты были настолько измотаны многочасовым стоянием на жаре и беспрерывным бубнением святых отцов, что ни о чем, кроме сна, и помыслить были не в состоянии.
А на шестой день святые отцы взбунтовались.
-    Хватит с меня, Кортес! – орал падре Хуан Диас. – Вы же сами видите: все бесполезно! Их невозможно заставить отречься от Сатаны! По крайней мере, не за пять дней!
Кортес хмыкнул. Пять дней прошли очень даже неплохо, все это время, люди были заняты, но до возвращения кораблей с Ямайки оставалось еще, по меньшей мере, полмесяца.
-    Ладно. Вы правы: одной недели и впрямь маловато, - вздохнув, признал он, – даю вам еще две недели. Вы, главное, почаще вспоминайте подвиги отцов церкви и не сдавайтесь!
Падре Диас застонал.
А тем же вечером, осознав, что единственный способ избавиться от этого кошмара – это хоть как-то, но окрестить мавров, падре Диас решил применить необычный, почти языческий прием. Вкратце пересказал суть идеи Кортесу, и тот удовлетворенно рассмеялся и под угрозой бастонады* мигом озадачил совет капитанов.
.
*Бастонада (bastonada - палочный удар) - наказание палочными ударами, или розгами, или плетьми по спине и пяткам.
.
-    Я не буду этим заниматься! – взъярился Ордас, едва узнал, что от него требуется. – Я боевой капитан!
-    Будешь, - отрезал Кортес. – Еще как будешь. Если под суд не хочешь попасть.
-    За что?! – вытаращил глаза Ордас.
-    За неисполнение боевого приказа! Вот за что!
И через неделю изнурительных репетиций со всеми свободными от караулов и хозяйственных работ солдатами действо началось. Наутро, снова собранные на трибунах изумленные мавры увидели в центре площади срубленный в одном из садов и установленный в деревянную крестовину ананас, а под ним – полуобнаженную Марию де Эстрада.
-    Они говорят, хорошие бедра, - синхронно перевел святым отцам реакцию трибун Агиляр. – Почти, как у четвертой жены вождя. А вот грудь…
Кортес рассмеялся: грудь у Марии де Эстрада и впрямь была – не шедевр.
-    Змей! Где змей?! – забеспокоился падре Хуан Диас. – Змея давайте! Ордас! Какого черта ты ждешь?!
Бывший губернаторский мажордом Диего де Ордас глубоко выдохнул, с явным содроганием позволил пристроившемуся к нему сзади солдату взять себя за талию и надел скроенную из парусины и проклеенную вонючим клеем из рыбьих костей огромную, чуть ли не по пояс, маску.
-    Пошел, Змей! – явно теряя терпение, скомандовал раскрасневшийся и в целом довольный Кортес. – Ну же! Пошел!
Ордас сделал шаг, второй, и за ним потянулся укрытый парусиной длинный, многоногий «змеиный хвост» из полутора сотен солдат.
-    Сеньора Наша Мария! – истово перекрестился брат Бартоломе. – Давненько вы, падре, в инквизиции не бывали! Это ж надо что придумал!
-    Заткнись! - оборвал Хуан Диас; он уже видел – эффект есть!
Сидящие на трибунах мавры заворожено охнули и все, как один, встали.
-    Какой большой и красивый, - синхронно перевел Агиляр реакцию трибун. – Наверное, это и есть кастильский Бог-отец. Сейчас он ее… осеменит.
Падре Хуан Диас застонал и схватился за голову. Но поворачивать назад было уже немыслимо.
А когда скованный чудовищной маской Диего де Ордас, не без труда оторвав привязанный пониже ананас, протянул его Марии де Эстрада, а та, «вкусив» змеиных даров и порочно покачивая бедрами, мгновенно предложила плод обмотанному белой холстиной босоногому «Адаму», мавры подняли такой крик, что охрана стадиона потянулась к оружию.
-    Дура! - перевел Агиляр. – Ты что делаешь?! Кто же свадебный подарок передаривает! Он же сейчас вам обоим головы оторвет! Змею! Змею поклонись!
Падре Хуан Диас был близок к истерике.
И только изгнание из Рая мавры поняли именно так, как надо: трибуны подавленно затихли, а наиболее сентиментальные сарацинки начали всхлипывать и прижимать детей поближе.
Этим все, в общем, и закончилось: капитаны решительно воспротивились участию своих солдат в этом балагане, а тем же вечером жрецы наотрез отказались даже говорить о смене веры.
-    Кастилане рассорились со Змеем, главным хозяином вод, - резонно указали они. – Как же вы можете рассчитывать на хорошие урожаи? Понятно, что вам остается только воевать…
И лишь два десятка полученных по уговору с вождями рабынь, обстирывающие сеньоров капитанов днем и обслуживающие ночью, роптать не смели и приняли новую веру, как и свою новую судьбу, – молча.
***
День ото дня безделье – мать всех пороков – делало свою черную работу, и Кортес все чаще заставал караулы спящими, мавров – нагло рассматривающими пушки и лошадей, а капитанов – пьяными. Но, что хуже всего, каждое утро вожди сообщали ему, что снова найдены трупы зарубленных в своих домах отцов и матерей семейств, а дочери их – даже те, что не вошли в должный возраст, пропали.
И лишь в середине апреля, когда сухой сезон закончился, пришли каравеллы. Кортес немедленно скомандовал общий сбор, и все вокруг словно проснулись. Мигом забегали, засуетились, погрузили то немногое, что сумели взять, и менее чем за сутки добрались до следующего селения – ла Рамблы.
И вот здесь стало ясно, что судьба к ним переменилась. На берегу, у самого устья небольшой реки стройными рядами их снова поджидали раскрашенные в боевые цвета вооруженные мавры.
-    Толку не будет, - мрачно подытожили итоги короткого совещания капитаны, – людей потеряем, а ни золота, ни рабов  не возьмем.
Они стремительно переместились вдоль побережья к Санто Антону, дождались утра и с недоумением увидели то же самое. Но здешние мавры не молчали; они кидали в воздух песок и кричали что-то столь же бесконечно гневное, сколь и презрительное.
-    Попробуем в следующем городе, - быстро принял решение Кортес, уже понимая, что происходит нечто необычное и крайне опасное.
Но и в Коацакоалькосе их ждало то же самое.
-    Так… с меня хватит! – гневно выдохнул Альварадо. – Вы как хотите, а я на следующей реке высаживаюсь! Надоело!
-    Тебе виднее, - мрачно переглянулись капитаны.
Затем слева по борту показались высокие заснеженные горы, и люди немного отвлеклись и пустились в жаркие споры, какие горы выше – Пиренеи, Альпы или здешние. А потом появилась не обозначенная на карте Грихальвы река, и судно Альварадо встало, а шлюпки пошли к берегу.
-    Дурак… Боже, какой дурак… - не скрывая чувств, комментировали капитаны: берег буквально кишел ритмично раскачивающимися и гневно выкрикивающими угрозы дикарями.
Видимо, то же самое понял о себе и Альварадо, мигом повернувший назад, едва борта каждой из его шлюпок ощетинились двумя-тремя сотнями пущенных с берега стрел.
-    Надо назвать эту реку в его честь, - мстительно предложил Диего де Ордас. – Сеньоры капитаны, как вы думаете?
Капитаны дружно рассмеялись: лучшего способа увековечить позор неукротимого в драке и невыносимо вздорного в споре Педро де Альварадо придумать было нельзя.
А когда они прошли реку Флажков, на которой Грихальва наменял золота на 16.000 песо, а их поджидали копья, дротики да стрелы, стало ясно, что почти трехмесячная экспедиция заканчивается жутким провалом. Полное отсутствие возможности взять достойный приз делало ненужными купленные на Ямайке порох и лошадей, а самовольная продажа захваченных рабов приводила их прямиком в долговую яму губернатора Кубы Диего Веласкеса де Куэльяра.
***
Мотекусома видел, что поступает правильно, и жертва Иц-Тлакоча принесла обильные и добрые плоды. Один за другим кастилане миновали самые богатые, самые привлекательные города, опасаясь даже ступить на берег, на котором их ждали регулярные части Союза племен.
Более того, там, в Черном доме Мотекусома ясно увидел, что кастилане гораздо более уязвимы, чем это кажется на первый взгляд, что боги просто играют ими, - как мячом. И только в конце подаренного священным грибом путешествия по слоям Божественного Бытия Мотекусома почуял опасность. Но – странное дело – эта опасность исходила от своих.
Он попробовал уйти глубже, стараясь понять, кто именно опасен, но будущее не хотело раскрывать всех своих секретов, и он разглядел только одно: в центре водоворота надвигающихся перемен уже теперь стоит женщина – родовитая, сильная и очень опасная.
Мотекусому это озадачило, а затем и встревожило. На всей земле мешиков наиболее родовитой, а, следовательно, опасной была одна женщина – дочь прежнего правителя и… его главная жена с титулом Сиу-Коатль. Древняя кровь Женщины-Змеи, делала ее в глазах простых людей на голову выше, чем любой из ее окружения, включая собственного мужа.
Мотекусома мысленно перебрал все, что узнал о своей жене за много лет супружества, и только пожал плечами. Чтобы подозревать ее в чем-то дурном, нужен был повод, а как раз повода она никому не давала. Никогда.
***
В гавани Сан-Хуан де Улуа кастильцев поджидали все те же вооруженные мавры, и Кортес два дня проторчал на рейде, яростно обсуждая с капитанами их общее будущее. Из составленной Грихальвой карты следовало, что севернее Улуа есть лишь одно удобное для стоянки место, а дальше – ни городов, ни жителей, ни бухт. На этом побережье, да и вообще в жизни, их более не ждало ничего. Так что, когда на третьи сутки здешние мавры перестали показывать свой гнев и выслали две пироги, сердце Кортеса подпрыгнуло и заколотилось вдвое чаще. Это был шанс.
Безо всякой опаски изукрашенные пироги пристали к увешенному флажками и знаменами судну Кортеса, и мавры, одетые в красивые, расшитые цветными нитками рубахи, поднялись на палубу, осмотрелись и, все, как один, сложив руки на груди, встали у борта полукругом.
-    Татуан! – громко произнес один, самый старший.
Кортес двинул Агиляра в бок.
-    Переводи…
-    Я… не понимаю, что он сказал… - выдавил Агиляр и, попытавшись наладить контакт, быстро зашепелявил.
Мавры переглянулись и пожали плечами. Они не понимали ни слова.
-    Попробуй еще… - прошипел Кортес.
Агиляр снова забалаболил – без толку.
Внутри у Кортеса все перевернулось. Единственный шанс понять, что происходит на побережье, безвозвратно ускользал из рук.
-    Татуан? – послышался за спиной мелодичный голос, и Кортес резко развернулся.
С кормы, в обнимку с корытом, полным выстиранного белья сеньора Алонсо Эрнандеса Пуэрто Карреро к нежданным гостям двигалась взятая по договору юная, лет пятнадцати рабыня. На ходу ткнула пальцем в сторону Кортеса, что-то резко и быстро проговорила и, покачивая бедрами, прошла мимо.
-    А ну, постой! – ухватил ее за плечо Кортес и развернул к себе. – Ты, что, понимаешь?
Сарацинка оторопело моргнула.
-    Это Марина, - вмешался Агиляр. – Она табаскский знает. Можно вдвоем переводить!
У Кортеса словно гора упала с плеч.
-    Ну, так переводите, черт вас дери!
***
Иш-Тотек, военный правитель провинции Улуа рассматривал кастиланское ожерелье долго, очень долго. Прозрачные зеленоватые камушки необычайно сильно напоминали священный нефрит, но были раз в двадцать чище и прозрачнее самого лучшего камня в его коллекции.
-    Так, говоришь, у них этого много? – поднял он глаза на вернувшегося с кастиланской пироги посланца.
-    Целые связки, - уверенно кивнул тот.
Иш-Тотек досадливо крякнул. Соблазн игнорировать приказ Мотекусомы и разрешить четвероногим высадиться на берег для торга был огромен.
-    Значит, кастилане говорят, что они – купцы… - все еще не решаясь переступить через волю главного вождя Союза, пробормотал он.
-    Да, - кивнул посланец. – Но товары у них действительно есть. Хорошие товары. И много…
-    Ладно. Завтра я сам на них посмотрю, - понимая, что нарушает закон, досадливо крякнул Иш-Тотек и уже на следующий день поднимался на борт высокой, определенно склеенной из досок пироги.
Внимательно огляделся и заинтересованно хмыкнул: такого он еще не видел. Паруса были подвижны, - закрепленные канатами реи при каждом дуновении ветра со скрипом сдвигались со своего места.
-    И кто здесь главный? – поинтересовался Иш-Тотек.
Смуглая скуластая девчонка лет пятнадцати быстро забормотала на табаскском языке, затем наступил черед второго толмача – кастиланина, и тогда вперед выступил светлолицый, с длинными, разведенными в стороны усами молодой мужчина.
-    Элнан Колтес, - перевела женщина, - посланник Женщины-Змеи Хуаны и ее могучего сына Дона Каллоса – великого военного вождя всех племен Кастилии и Алагона.
Иш-Тотек удовлетворенно улыбнулся; примерно этого он и ожидал. Осмотрелся еще и вдруг заметил крест с пригвожденным к нему короткими стрелами худым, бородатым мужчиной.
-    Человек-Уицилопчтли?!
Он и подумать не мог, что у них общие обычаи.
-    Исус Клистос, - перевела женщина и уже от себя добавила: - но они больше уважают его мать Малию.
Иш-Тотек понимающе кивнул: мама достойного сына вдвойне достойна.
-    Вождь Колтес хочет увидеть Мотекусому, - не дожидаясь, пока он спросит что-нибудь еще, перевела женщина.
Иш-Тотек поморщился. Эта недипломатичная торопливость сразу же смазала все удовольствие от встречи.
-    Скажи ему, Великий Тлатоани сам выбирает, с кем ему встречаться.
В воздухе тут же повисло неловкое молчание. Иш-Тотек поморщился и понял, что положение следует исправить.
-    Я подарки привез, - глядя в глаза Кортесу, промолвил он. – И разрешение. Можете выгружать свои товары.
***
Кортес чувствовал себя так, словно шел по тончайшей проволоке на высоте флагштока каравеллы. Осторожно, стараясь не разрушить с таким трудом созданное впечатление, он с низкими поклонами принял исполненные из золота, серебра и перьев тропических птиц подарки и тут же понял, что отдариться следует не хуже.
-    Ортегилья! – рявкнул он в сторону застывшего неподалеку пажа. – Немедленно тащи сюда все, что есть в моей каюте! Шапку с медальоном, мое парадное кресло – все!
И тут же, как величайшую ценность, водрузил на шею мавра самое блестящее, что было под рукой, - ожерелье из зеленоватых стеклянных бус по два песо за нитку.
Мавр расплылся в улыбке и о чем-то заинтересованно спросил.
-    Он спрашивает, где расположено месторождение такого замечательного нефрита, - мгновенно перевели толмачи.
-    В недрах Кастилии, - едва удерживаясь от саркастической нотки, широко улыбнулся Кортес. – А где расположено месторождение такого чистого золота?
-    В землях нашего Союза, - так же демонстративно широко улыбнулся Иш-Тотек.
-    Значит, мы сторгуемся, - удовлетворенно кивнул Кортес.
А потом они расстались, и Кортес, вволю налюбовавшись написанным странными каракулями разрешением на квадратном листке великолепной, хотя и толстоватой бумаги, начал разгрузку.
-    Пушки – в первую очередь! Меса!
-    Я здесь, капитан!
-    Где ставить будем?! Вон те холмы сгодятся?!
-    То, что надо, капитан! Оттуда мы их всех накроем!
-    Ну, так вперед! Чего ты еще здесь?!
***
Мотекусома узнал о состоявшейся высадке кастильцев через четверо суток, - гонцы бежали и днем и ночью. Раздраженно принял подарки, затем тугой рулон переданной военным вождем Улуа бумаги, развернул документы и обмер. Иш-Тотек не только выдал непрошеным гостям разрешение сойти на берег, но и позволил перетащить лошадей и пушки!
На больших белых листах лучшие художники провинции талантливо изобразили, как Иш-Тотек, выпятив грудь, словно индюк, бесстрашно стоит буквально в трех шагах от Громового Тапира, и как внимательно наблюдает мудрый и отважный военный вождь всего Улуа за дымными плевками Тепуско.
-    Боже, какой дурак! – застонал Великий Тлатоани.
Яростно сбросил со стола с нижайшими поклонами переданный Иш-Тотеком железный солдатский шлем, доверху наполненный стеклянными бусами, и тут же схватился за остро кольнувшее – впервые в жизни – сердце и тяжело осел на циновку. То, о чем его предупреждали боги, уже начало совершаться – стремительно и неконтролируемо.
-    Что случилось? – вышла на шум Сиу-Коатль.
Мотекусома болезненно посмотрел на самую опасную для Союза женщину и тут же взял себя в руки.
-    Ничего. Иди.
Сиу-Коатль вышла, и Мотекусома схватил чистый лист бумаги и начал быстро, пункт за пунктом, писать распоряжение Иш-Тотеку.
«Преподнесешь кастиланам золото, которое они хотят. Дай много. Если не найдешь у себя, дождись груза из Мешико – я пришлю…»
Мотекусома задумался, надо ли этому глупцу специально написать, чтобы в войну ни в коем случае не ввязывался, и вдруг замер. До него впервые дошло, как же он ошибался, не рассказывая вождям, чем кончались визиты кастилан в соседние прибрежные города. Поэтому они и не чувствовали за кастиланами той мощи, какую видел он.
***
Кортес закреплялся основательно. Он уже знал, что именно отсюда и начнет поход к далеким, но, как утверждали местные мавры, весьма богатым золотом городам. А потом Иш-Тотек начал передавать ему прибывшие из Мешико, от самого Мотекусомы подарки.
Все происходило строго по этикету. Послы подошли, наклонились и коснулись рукой земли у его ног, словно целуя, приложили пальцы к губам, окурили его, а затем и всех остальных душистым дымком и начали говорить.
Нечестивцы поинтересовались, каково здоровье его почтенных родителей, а также благочестивой Женщины-Змеи Хуаны и ее родовитого сына, военного вождя всех кастильских племен дона Карлоса. Затем пожелали им всем здоровья и хороших урожаев маиса, расстелили циновку и лишь тогда начали выкладывать подарки.
Когда послы выкатили диск из чистейшего золота размером с тележное колесо, стоящие за его спиной полукругом капитаны аж взмокли. Кортес чуял это даже спиной – по их раскаленному дыханию. И это было только начало. Спустя час всю циновку плотно занимали десятки и десятки золотых фигурок: местные бесшерстные собачки, дикие кошки перед прыжком, уточки, обезьянки, змеи, птицы… изображения солнца и луны, ожерелья немыслимой тонкости работы, массивные цельнолитые жезлы…
У Кортеса зашевелились волосы от предвосхищения своего будущего.
«Веласкес… гадина… ты думаешь, взял меня под узды? Черта-с-два!»
А потом пошли тюки тончайшей материи, чудным образом выделанной и под кожу, и даже под бархат, опахала из переливающихся райскими цветами перьев, огромный лук с двенадцатью стрелами и в самом конце – шлем.
Шлем был тот самый, солдатский, переданный Кортесом здешнему губернатору – для Мотекусомы. Но теперь он был доверху набит золотым песком – крупным, чистым, прямо с приисков.
Капитаны дружно вздохнули. Уж они-то знали: где прииски, там и жди настоящей добычи.
А потом подарки закончились, пришла пора отдариваться, и Кортес нервно обернулся.
-    Ортегилья! Принеси хоть что-нибудь, кроме этих чертовых бус!
-    А что я принесу? – не отрывая глаз от золота, проворчал паж.
-    Там у меня три голландских рубахи оставались! Вот их и неси!
Послы отступили шаг назад, и Кортес забеспокоился, что выпадает из регламента переговоров.
-    Агиляр! Марина! Скажите им, что я немедленно поеду и отблагодарю великого Мотекусому!
Послы что-то произнесли, и юная сарацинка быстро перевела сказанное Агиляру.
-    Они говорят, что это излишне… - протараторил тот.
-    Что излишне? – тряхнул головой Кортес. – А ну-ка еще раз переведи! Я хочу достойно отблагодарить великого короля и сеньора всех этих земель и народов Мотекусому!
Толмачи перевели, и во второй раз ответ был уточнен.
-    Ваш визит в Мешико излишен.
Кортес побагровел, - ему указывали на дверь.
***
Возбужденные капитаны и солдаты не отходили от золота до самого вечера.
-    Вот это добыча! Грихальве и не снилось!
-    Что там Грихальва! Столько даже рыцари в Константинополе не взяли!
-    Ну, ты скажешь!
Но Кортесу было не до них. Тут же, через переводчиков он передал Мотекусоме свою настойчивую просьбу нанести дипломатический визит, и эту просьбу тщательно, слово в слово записали и обещали доставить ответ из столицы в течение восьми-девяти дней.
А уже на следующий день Кортес обнаружил, что прибрежные мавры, с которыми солдаты по мелочи торговали, ушли – все, до единого. Более того, с берега ушли вообще все, кроме двух представителей местной власти! Кортес попытался выяснить, что, черт подери, происходит, и ничего нового не узнал, - оба оставшихся вождя отделывались ничего не значащими фразами. А уже вечером к нему подошел Педро Эскудеро – главный подручный Диего де Ордаса.
-    Вас приглашают капитаны, - пряча ухмылку, произнес Эскудеро.
-    Ну-ка, еще раз, - прищурился Кортес. – Кто именно меня приглашает?
-    Совет капитанов, сеньор Кортес, - уже серьезнее, со значением повторил Эскудеро.
Кортес чертыхнулся, не теряя времени, отправился вслед за Эскудеро и сразу понял, что его худшие предчувствия оправданы: советом заправлял Диего де Ордас.
-    Ну? Что случилось? – оглядел собрание Кортес.
-    Мы думаем, - выступил вперед Ордас, - что надо возвращаться.
Кортес насторожился.
-    Это еще почему?
-    Золота вполне достаточно, Эрнан, - убеждающим тоном проговорил бывший мажордом, - и чтобы с кредитами расплатиться, и чтобы доли солдатские погасить… И потом, ты же сам видишь, мавры тебе отказали.
-    Да, да, - закивали головами капитаны, - Контакты с Мотекусомой – это совсем другой уровень, Кортес. Тут нужен человек с опытом…
Кортес побледнел и невольно стиснул кулаки. Приближенные Веласкеса нагло оттирали его от успеха, с тем, чтобы право разрабатывать главную жилу досталось кому-то из них – в следующей экспедиции.
-    Я еще не получал ответа на свой запрос Мотекусоме, - еле сдерживая прорывающийся гнев, напомнил он. – Почем вам знать, что я не справлюсь?
-    Никто и не говорит, что ты не справишься, - видя, что Кортес взбешен, успокаивающе выставил вперед ладонь Ордас, - просто… сам понимаешь… тут уровень другой… тут Веласкеса надо подключать, а то и самого Колумба.
Кортес стиснул челюсти.
-    И не надо за оружие хвататься…здесь твоих врагов нет… - вкрадчиво проговорил почти в самое ухо Эскудеро.
Кристобаль де Олид мигом оттеснил Эскудеро, а Кортес глянул на свои руки и с трудом заставил себя отпустить рукоятку кинжала; он уже понимал, что сейчас потеряет все – быстро и неотвратимо. И вот тогда подал голос Альварадо.
-    Трусы! – раздалось в задних рядах.
Капитаны возмущенно обернулись.
-    Да-да, трусы, - опираясь, на огромный двуручный меч, повторил Альварадо. – Могу еще раз повторить.
Кортес обмер; от Альварадо он поддержки не ждал.
-    Ты не прав, Альварадо, - пытаясь погасить назревающий конфликт, возразил благоразумный Гонсало де Сандоваль. – Здесь трусов нет. Просто всему свое время и место…
-    Да, самое интересное только началось! – подскочил Альварадо. – Вы же все видели это золото с приисков! Если мавры даром столько дают, вы представляете, сколько можно из них силой выжать?!
Капитаны насупились. Наполненный золотым песком солдатский шлем видели все. Но они уже приняли решение.
Кортес тряхнул головой, энергично выдохнул и взял себя в руки.
-    А я так скажу, что уезжать рано.
Ордас поморщился.
-    Хватит, Кортес. Ты же сам видишь, на чьей стороне правда.
-    Нет, дело не только в золоте, - серьезно и уже почти без гнева произнес Кортес. – Просто есть две вещи, которые нам все-таки лучше доделать.
Капитаны удивленно посмотрели на столь внезапно успокоившегося Кортеса.
-    Да-да, - подтвердил он. – Две вещи сделать все-таки придется. Мне – ответ из столицы получить, а вам – город основать. Ну, или хотя бы крест в центре поставить. А то Веласкес… сами знаете… всех с дерьмом сожрет.
Капитаны секунду молчали, а потом облегченно рассмеялись. Они все знали, что Веласкес спит и видит, как основать свой собственный город в западных землях. Но главное, что они видели: Кортес сдался.
***
Дней через шесть от Мотекусомы пришел окончательный ответ: «Ваша просьба о визите в Мешико отклоняется». А на следующий день с побережья исчез и последний сарацинский пост.
Кортес сидел на высоком бархане и, обхватив руками колени, смотрел, как брат Бартоломе, отгоняя мошкару, руководит установкой высокого деревянного креста, символизирующего центр несуществующего, но как бы основанного города, солдаты тащат увязающие колесами в песке пушки, как с окриками и шлепками затаскивают на бригантины лошадей и пытался придумать хоть что-нибудь. И, сколько ни прикидывал, ему выходило одно и то же: основать город и вернуться на Кубу, к своей законной супруге – Каталине Хуарес ла Маркайда.
Санта Мария! – как же он ее ненавидел!
Позади послышалось сдавленное дыхание, и Кортес обернулся.
-    Что тебе надо, Агиляр?
-    Это не мне надо… - отдышливо прохрипел переводчик. – Вот… она чего-то от вас хочет…
Кортес удивленно поднял брови. Последний раз подтолкнув Агиляра под зад, на холм уже взобралась и вторая переводчица – полученная взамен Мельчорехо юная рабыня. Она что-то отрывисто произнесла, и Агиляр пожал плечами.
-    Она говорит, что кое-кто из союзников Мотекусомы хочет отколоться.
Кортес криво усмехнулся.
-    Ну, и что?
-    А еще она говорит, у Мотекусомы есть враги. Те, с кем он постоянно воюет.
Кортес невольно подобрался. Это уже было интереснее.
Сарацинка произнесла что-то длинное и замысловатое, и тут уже рассмеялся Агиляр.
-    Представляете, сеньор Кортес, она утверждает, что может свести вас с нужными вождями!
Кортес заглянул в темные, глубокие глаза рабыни и вдруг прочитал в них что-то на удивление знакомое… И тогда он ткнул все еще хихикающего Агиляра в бок.
-    А ну-ка, спроси у нее, куда нужно идти?
***
Уже просчитавшие грядущий передел полномочий капитаны отреагировали на призыв капитана армады заглянуть в небольшую бухту по соседству, как и должно, - как хозяева.
-    Ты совсем свихнулся, Кортес! – орали они. – У нас тридцать пять человек за три месяца преставилось! Жрать нечего! Сухари и те ни к черту не годятся – одна плесень! Отказ ты получил! Город мы разметили! Ну, что тебе еще надо?!
Но Кортес терпеливо призывал заглянуть в будущее, поскольку здесь, в Сан Хуан де Улуа слишком уж много москитов, а значит, город здесь не приживется, и Веласкес рано или поздно сочтет, что его провели.
-    А если мавры нападут?! Ты же их видел, Кортес! Это не те дикари, которых мы по четыреста штук в ошейники загоняли! Это солдаты!
-    Нападут ли мавры, я не знаю; пока я от них только подарки получал, - иронично поднимал бровь Кортес, - А вот Веласкеса знаю. И скрывать от него ваше нежелание поставить ему настоящий город, не буду. Учтите.
Этим он и передавил. Капитаны зайти в соседнюю бухту согласились, но не более чем на неделю – поставить несколько укрытий от сезонных дождей, да водрузить крест и алтарь. И вот тогда Диего де Ордас понял, что с Кортесом пора кончать. Он быстро встретился с Педро Эскудеро и ближайшим родственником губернатора Хуаном Веласкесом де Леоном, обсудил с ними, на кого еще можно положиться, и, в конце концов, пригласил еще одного капитана – Эскобара.
-    Все понимают, что происходит? – сразу же поинтересовался он.
-    Кортес что-то задумал, - ответил за всех Эскудеро.
-    А все ли понимают, что нам предстоит?
-    Кортеса губернатору доставить, - снова за всех кивнул Эскудеро. – Лучше, если живым. Чтоб не обвинили потом…
-    Все согласны? – глянул бывший губернаторский мажордом в сторону Эскобара.
Тот пожал плечами.
-    Я не против Кортеса, но если он, скажем, опять захочет втянуть нас в войну без добычи, иного выхода не будет.
Ордас поджал губы, но промолчал. Уже то, что Эскобар не в союзе с Кортесом, было хорошо.
-    Тогда вот что. Ему, кроме Альварадо и Олида, опереться не на кого. А если он снова что-нибудь отчудит, нас поддержат и остальные. Даже солдаты.
-    Это так, - охотно кивнул Эскобар. – Жрать нечего, и люди недовольны.
Ордас удовлетворенно улыбнулся.
-    Тогда все просто. Прибываем в бухту, ставим Веласкесу город, - в этом Кортес прав, а потом – арест и – домой. Повод к аресту я найду.
Капитаны загомонили и закивали головами. Они чуяли, что на Кубе им всем предстоит объясняться с губернатором – и по поводу несанкционированного отхода от острова – три месяца назад, и уж тем более по поводу продажи рабов на Ямайке. И пощада ждет лишь тех, кто вовремя одумался.
***
Едва они прибыли в новую бухту, юная переводчица снова притащила Агиляра под навес Кортеса.
-    У вас будут выборы нового вождя? – перевел Агиляр.
Кортес вздрогнул и заглянул в круглые маслины ее глаз. Она не могла знать о его планах, а значит, заговор зреет и у противника.
«Но откуда ей это знать?»
-    Ты ей что-то говорил? – повернулся он к Агиляру. – У нас что – заговор?
Тот испуганно моргнул.
-    Я не знаю, сеньор Кортес! Я ничего ей не говорил! Вот вам крест!
-    Спроси ее, откуда она это знает.
Агиляр спросил, и юная переводчица пожала плечами.
-    Сейчас месяц Паш. Через восемь дней будет священный праздник. Все люди в этот день своих вождей выбирают. На три года…
Кортес с облегчением рассмеялся: это был не заговор капитанов, а всего лишь туземный праздник. Но девчонка его смеха не приняла.
-    Тебя, я думаю, хотя убить, - с оторопью перевел Агиляр. – Берегись. Твои вожди ненадежны.
Внутри у Кортеса все оборвалось. А девчонка все говорила и говорила.
-    Постарайся дожить до священного дня, - перевел Агиляр. – Если племя тебя выберет, твои вожди будут вынуждены ждать следующего шанса три года.
Девчонка решительно поднялась и вышла, за ней с виноватым пожатием плеч выбрался из-под навеса Агиляр, а Кортес обхватил голову руками. Капитаны определенно что-то готовили, - если уж даже не знающая кастильского языка девчонка это заметила. А значит, ему следовало поторопиться.
***
После ночи мучительных размышлений Кортес вызвал давно им примеченного Берналя Диаса де Кастильо.
-    Что солдаты думают? – прямо спросил он.
-    А что им думать? – вопросом на вопрос отозвался Диас. – Золото Веласкесу да капитанам пойдет, это ясно, рабов мы за порох на Ямайку загнали. Да только порохом брюхо не набьешь, а у всех долги.
-    Рискнуть согласятся?
Диас на секунду замер.
-    Ты что, виселицу мне предлагаешь, Эрнан?
Кортес усмехнулся.
-    А ты что – еще не стоял под виселицей?
-    Моя шея это мое дело, - криво улыбнувшись, отрезал Диас, - и ни тебя, ни кого другого никак не касается.
-    Извини, - бережно тронул солдата за плечо Кортес. – Считай, что я ничего не предлагал…
Диас рассмеялся.
-    Вот только не надо из себя непорочную деву строить, Эрнан! Я, пока в Гаванской кутузке сидел, много чего о тебе наслушался!
-    Ты тоже сидел в Гаване?! – сделал круглые глаза Кортес. – И за сколько дукатов тебя отпустили?
Диас упреждающе поднял руки.
-    Все, Эрнан, хватит. Ближе к делу. Что тебе надо?
-    Поддержка, - издалека начал Кортес, подумал и добавил: - на все время похода.
-    Ну, это понятно, - усмехнулся Диас. – А что тебе нужно прямо сейчас? Ты ведь для этого меня пригласил?
Кортес на секунду замер.
-    Подбери нужных людей, - уже чувствуя, как на его шее затягивается невидимая пока петля, начал он, - а как придем на место, подымете недовольных.
Диас даже бровью не повел, - так, словно всю жизнь только и делал, что поднимал мятежи.
-    А потом?
-    Меня – генерал-капитаном и судьей, - выдохнул Кортес главное. – Пятую часть – Короне, пятую – мне.
Диас присвистнул, на миг ушел в себя… и вдруг улыбнулся.
-    А мне?
Кортес будто сбросил с плеч мешок с песком.
-    А сколько тебе надо?
-    Я не жадный, - покачал головой Диас, - но треть твоей доли возьму. Только полной доли, Эрнан… полной, а не той, что в дележ пойдет. Ты меня понимаешь?
Кортес рассмеялся и, преодолевая себя, дружески похлопал шельму по плечу. Он понимал главное: без опоры на Диаса ему не обойтись.
***
Даже когда Мотекусома получил известие о том, что кастилане всей армадой отошли от берегов бухты Улуа, он решил не обнадеживаться. И уже через сутки один из круглосуточно бегающих через всю страну гонцов сообщил, что четвероногие высадились севернее Улуа. Великий Тлатоани достал карту и нашел крепость Киауистлан.
-    Здесь?
Гонец подошел, долго всматривался в очертания берегов и кивнул.
-    Да… чуть южнее крепости.
-    И что они делают?
-    Ставят свой город.
Мотекусома похолодел. Это был вызов.
***
Диего де Ордас ловил подходящий для ареста момент каждый божий день. Но Кортес как чувствовал, что его ждет, и даже спал, непонятно, где – все восемь ночей. Но, что было особенно странно, даже поставив крест и разметив границы будущей крепости, Кортес продолжал чего-то ждать – словно сигнала со стороны или какого-то знака. И это заставляло бывшего губернаторского мажордома нервничать более всего. А когда Кортес все-таки распорядился собрать солдат на центральной площади – для последних инструкций и молитвы в честь основания нового города Вилья Рика де ла Вера Крус*, Ордас понял, что дальше тянуть немыслимо, - в море этого чертова висельника уже не взять.
.
*Вилья Рика де ла Вера Крус (Villa Rica de la Vera Cruz - Город Богатый Истинного Креста) - ныне город Веракрус (Veracruz) в штате того же названия в современной Мексике.
.
-    Давай, Эскудеро, начинай! – жестко распорядился он.
Тот кивнул и двинулся вперед.
-    Ну, вот и все, друзья, - обвел Кортес теплым взглядом сидящих прямо на земле солдат. – Наш долг исполнен. Пора домой.
-    Подожди, Кортес. Что значит, пора домой? – подал голос Эскудеро и, высоко поднимая ноги и всячески привлекая к себе внимание, начал продираться сквозь ряды рассевшихся на горячей земле конкистадоров. – Как только ты ступишь на корабль, только мы тебя и видели. Не-ет… давай уж сейчас разберемся.
Кортес мигом посерьезнел.
-    А что не так?
Эскудеро вышел на открытую площадку рядом с Кортесом, и, оценивая обстановку, окинул солдат быстрым внимательным взглядом.
-    Ну, во-первых, здесь кое-кто не знает, но с Кубы ты вышел самовольно. А значит, как только вернешься, попадешь под суд. Верно?
Солдаты насторожились.
-    А тебе-то что за дело, Эскудеро? – нахмурился Кортес.
-    А наше дело к тебе самое прямое, - чуть повернувшись к нему, развел руками Эскудеро. – Если ты – преступник, наши договоры с тобой Веласкес не признает.
Солдаты охнули. Здесь многие знали, сколь мелочным умеет быть губернатор, а значит, все оговоренные контрактами солдатские паи повисали в воздухе.
-    Но я знаю выход, - усмехнулся Эскудеро. – Тебя нужно арестовать. Прямо сейчас. И сдать Веласкесу. Под условие признания наших паев…
-    Подожди, - поднял руку Кортес. – С какой это стати Веласкес не признает договор?
-    Его надо арестовать и сдать Веласкесу! – чуть сильнее развернувшись к солдатам и еще громче, повторил Эскудеро. – Под условие признания нашей доли!
Солдаты растерянно загомонили.
-    Лю-уди! – вскочил с земли Берналь Диас. – Это что же делается?! Я же в долгах по уши! Я даже обручальное кольцо заложил! А они наших паев не признают! Это же грабеж!
-    На виселицу Кортеса!
-    Да при чем здесь Кортес?! Это Веласкес паев не признает!
-    Мне же все подписали! Вот он – договор! Черным по белому!
Ордас быстро нашел взглядом Эскобара и Хуана Веласкеса де Леона и сделал решительный жест: «Пора!» Те – с двух сторон – тронулись к Кортесу, но им тут же преградили дорогу Педро де Альварадо и Кристобаль де Олид.
-    Ну, что, сеньоры, попрыгаем? – издевательски похлопал огромной ладонью по рукояти двуручного меча Альварадо.
-    К черту Веласкеса! – отчаянно заорал кто-то. – К черту капитанов!
Ордас побледнел. Дело оборачивалось худо.
-    Сеньорам все, а нам – ничего!
-    К черту Веласкеса! Даешь Кортеса! – перекрывая всех, заорал Диас. – Даешь нашу долю!
-    Нашу долю… - во всех концах толпы загомонили солдаты, - нашу долю…
И тогда Кортес поднял руку.
-    Кстати, о вашей заслуженной доле…
-    Тише! Тише! – защелкали затрещины в самых разных концах толпы. – Сеньор Кортес о нашей доле говорить будет!
Кортес дождался относительной тишины, окинул взглядом солдат, задумчиво хмыкнул и поднял указательный палец вверх. Толпа замерла.
-    Да, опасность, что Веласкес откажется платить, есть.
-    Из-за тебя! – выкрикнул Ордас.
-    Ты, сеньор, помолчать можешь, когда капитан армады говорит?! – налетели на него два солдата. – Или тебе пику под ребра сунуть?!
Кортес чуть заметно улыбнулся, - Диас и впрямь сработал великолепно, - и тут же спохватился и возвысил голос.
-    Но дело даже не в Веласкесе. Главная моя беда – вы, простые солдаты.
Солдаты непонимающе загудели.
-    Скажу прямо, - сложил руки на груди Кортес. – У меня сердце кровью обливается, когда я смотрю на богатства этой земли и на вас – уходящих такими же бедняками, какими вы сюда и пришли!
Толпа яростно загомонила. Слиток величиной с тележное колесо помнили все.
-    Вперед идти надо! – заорал Диас. – Тряхнуть чертовых мавров!
-    Но у нас есть обязательства перед губернатором Веласкесом, - озабоченно возразил Кортес.
-    К черту Веласкеса! – взревели со всех сторон.
Кортес сокрушенно покачал головой.
-    А королевская доля? Если мы с вами пойдем вперед, нам придется самим учитывать пятину Их Высочеств…
-    Что мы, до пяти посчитать не сумеем? – отозвался Диас. – На пальцах будем считать!
Толпа взорвалась хохотом.
-    И провианта у нас нет… - напомнил Кортес. – Ни солонины, ни…
-    К черту солонину! Здесь в каждой деревне жратвы полно!
-    На Кубе еще хуже – один хлеб из кассавы!
Кортес кинул короткий взгляд в сторону ошарашенного Ордаса, чуть заметно ему улыбнулся и снова поднял руку.
-    Мне трудно вас удерживать… - он сделал паузу, - но я не хочу, чтобы, возвратившись домой со сказочно богатой добычей, вы все попали на виселицу. Это было бы слишком обидно…
Толпа замерла.
-    Поэтому, что бы вы ни решили, все должно быть сделано по закону.
-    Верно! – поддержал его Диас. – Нам нужен свой генерал-капитан! Такой, чтоб все законы знал!
Толпа обмерла. Солдаты уже почуяли реальный шанс взять всю будущую добычу в свои руки.
-    Но только через Королевского нотариуса! – встревожился Кортес. – Чтобы комар носа не подточил! Мы не пираты!
Ордас застонал. Рухнуло все.
***
Спустя несколько часов, к полудню 12 мая 1519 года в присутствии законно избранных войсковой сходкой Королевских судей и альгуасилов*, генерал-капитан и главный судья всей Новой Кастилии – Эрнан Кортес лично судил Диего де Ордаса и прочих мятежников и врагов интересов Короны. Приговор был суров, но справедлив: заковать в цепи.
.
*Альгуасил – полицейский чин
.
А к вечеру под навес генерал-капитана вошли Агиляр и Марина.
-    Хорошо, что ты меня послушал и дождался этого священного дня, Кортес, - перевел Агиляр сказанное юной сарацинкой. – Теперь тебя будут признавать законно избранным вождем кастилан – все, даже самые дикие. Целых три года.
Кортес молчал. Теперь, когда все закончилось, он чувствовал лишь усталость, опустошение… и дикий страх.
Он понятия не имел, сумеет ли взять в королевстве Мотекусомы хоть сколько-нибудь достойную добычу. Но одно знал точно: со столь хорошо вооруженной и правильно организованной армией, как здесь, ни Колумб, ни Эрнандес, ни Грихальва даже не сталкивались.
Он даже не знал, сумеет ли откупиться от Веласкеса даже всем золотом здешних земель за то, что отказался сдать армаду – еще там, на Кубе. Теперь же, арестовав и осудив самых близких родственников и друзей губернатора, он затянул невидимую петлю на своей шее столь туго, что даже начал задыхаться – наяву!
Но главное, он никогда еще не получал такой огромной и одновременно такой иллюзорной власти над столь большим числом дерзких, жадных и привычных к оружию людей. Людей, одинаково способных и на пику посадить, и Веласкесу в кандалах сдать – при первом же повороте военной фортуны.
У него было такое чувство, что он шагнул в пропасть.

21

Галилео Галилей

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В священный день 12 мая 1519 года, через час после получения титула Верховного военного вождя, Мотекусома выложил Тлатокану о новом городе четвероногих все, что знал сам. Члены Высшего совета долго молчали, и, наконец, Повелитель дротиков решился нарушить гнетущую тишину:
-    Их надо убить.
-    Нельзя, - покачал головой Мотекусома.
-    Но почему?! – взорвался его племянник – самый молодой из вождей Какама-цин. – Они же – на нашей земле!
-    Потому что придут и другие, - мрачно отозвался Мотекусома. – Их очень много… и не только на островах людоедов; есть еще и другие земли. Перебежчик сказал, что у них там солдат, - что песка в море. И все они вооружены тем же самым оружием.
Члены Тлатокана переглянулись.
-    А что же ты думаешь делать?
-    Не давать повода. Ни малейшего. Помните, как они поступили в Чампотоне и Кампече?
Вожди скорбно закивали. Города обвиняли в нападениях, а потом грабили – три раза подряд, из года в год.
-    И я уже отдал распоряжение всем нашим прибрежным вождям, - тихо произнес Мотекусома.
Вожди превратились в слух.
-    Покинуть города, вынести все ценное и съедобное и отступить внутрь страны, - с трудом выговорил постыдный приказ Мотекусома. – Так, чтобы даже не встречаться.
Вожди недоуменно переглянулись.
-    А ну-ка, повтори, что ты им приказал?! – приподнялся Верховный судья.
-    Покинуть города, - мрачно повторил Мотекусома.
Вожди обомлели.
-    Ты что наделал, дядя?! Мы же тебе все права дали! – взвился Какама-цин. – Ты мог собрать тридцать тысяч воинов! И ты испугался войны?!
Мотекусома поймал его взбешенный взгляд и ничего не ответил.
-    Подождите, - поднял руку, успокаивая вождей, Верховный судья и повернулся к Мотекусоме. – Когда ты отдал этот приказ?
-    Четыре дня назад.
Старик покачал головой.
-    Четыре дня назад у тебя еще не было таких больших полномочий. Ты не имел права принимать такое важное решение без одобрения Совета.
-    Я не мог ждать одобрения Совета, - твердо произнес Мотекусома. – Можно было опоздать. Навсегда.
Вожди начали подниматься с циновки один за другим.
-    Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! – яростно прошипел Повелитель дротиков. – Ты главный закон нарушил!
-    Как ты можешь быть моим дядей, если ты лжешь?! – яростно поддержал его негодование Какама-цин. – Как мне людям в глаза смотреть?! Как я им объясню?!
Мотекусома сурово поджал губы. Он не хотел оправдываться, а приходилось.
-    Я не лгал.
-    Скрыть от совета неправедный приказ – это двойная ложь! – немедленно встрял Верховный судья.
Вожди зашумели.
-    Если сам Великий Тлатоани будет лгать, что делать горшечникам и ткачам?!
-    Не-ет… пора нового правителя избирать…
-    Прямо сейчас! Пока солнце этого дня не ушло!
Лицо Мотекусомы быстро налилось кровью.
-    Да, солнце еще не ушло, и вы могли бы избрать и нового правителя Союза, и нового Тлатоани. Но я ведь не просто Тлатоани. Я теперь – Верховный военный вождь. И вы уже не имеете права переизбирать меня – до самого конца войны.
Вожди замерли. Это действительно было так. Они сами передали ему все права Верховного военного вождя.
-    Если только вождь не угрожает безопасности наших родов, - произнесли от входа, и вожди мигом обернулись.
Это была Сиу-Коатль.
-    Что ты здесь делаешь?! – вскипел Мотекусома. – У меня военное совещание! Ты не имеешь права здесь находиться!
Сиу-Коатль молча прошла мимо замерших мужчин, вытащила из специального постамента высокий деревянный посох в виде четырех перевитых змей и демонстративно стукнула им об пол.
-    Зато я имею право созвать Змеиный совет. Ты больше не будешь ни правителем, ни военным вождем, ни Тлатоани. Обещаю.
***
Когда назначенный капитаном разведки Педро де Альварадо вошел в очередной городок, он тоже был пуст. Только накрапывающий дождик и тишина. И лишь у ступенчатой пирамиды бегущие впереди отряда собаки разом остановились, потянули носами и тревожно заскулили.
Альварадо настороженно огляделся и повел ноздрями. Пахло сырой землей и здешними благовониями.
-    Педро… - обиженно протянул Эрнан Лопес де Авила, - ты же сам говорил, что мы будем ездить на нашей кобыле по очереди…
-    Помолчи, - отрезал Альварадо. – Лучше сходил бы посмотрел, что там собаки учуяли.
-    Ну, Педро-о… - заныл Эрнан Лопес. – Я же тоже плати-ил…
-    Заткнись! – рявкнул Альварадо. – Тут и без твоих соплей тошно! А хочешь выяснить отношения, давай выясним!
Эрнан Лопес опасливо глянул на двуручный меч своего напарника и тяжело и печально вздохнул.
Альварадо тоже посмотрел – сверху вниз – на своего напарника и хохотнул.
-    Никуда вы не годитесь, сеньор Лопес. Ни в драке, ни на пьянке.
Спрыгнул на мокрую от недавно прошедшего дождя землю и, тяжело переваливаясь, двинулся к мечети. Настороженно оглядываясь, поднялся по ступенькам и заглянул в стоящую на вершине кумирню.
-    О, ч-черт!
В жертвеннике лежало съежившееся и почерневшее от огня человеческое сердце, а на залитом старой кровью каменном алтаре – безголовое человеческое тело.
-    Ну, и вонь… - поморщился Альварадо и вышел.
Отсюда, с вершины пирамиды городок был виден, как на ладони. Кое-где над крышами вился дымок, но Альварадо знал, - все нормально. Людей там не будет.
-    Вперед! – кивнул он столпившимся у ступеней мечети солдатам. – Маис, куры – все, что найдете. Город пуст.
Солдаты разделились по двое, по трое и быстро двинулись вдоль единственной улицы городка, а Альварадо усмехнулся и вернулся в кумирню. Зажал нос и подошел к огромной статуе чудища с птичьим лицом. Содрал и рассовал по карманам облепившие чудище золотые украшения и только тогда, с чувством выполненного долга спустился с пирамиды. И обомлел: его боевой кобылы не было!
-    Ну, Лопес! Ну, скотина! – с чувством пробормотал Альварадо. – Не-ет, пора вас поставить на место, сеньор Эрнан Лопес де Авила! Давно-о пора…
Он еще раз огляделся по сторонам, пытаясь понять, куда мог поехать «напарник», и обмер. Из мокрых кустов на него смотрели два сарацина. И они вовсе не собирались убегать.
***
Кортес послал Альварадо за провиантом, почти ни на что не надеясь. Он уже видел, что Мотекусома не чета полудиким прибрежным вождям. Они входили в города – один за другим – и везде встречали одно и то же: дымящиеся, только что оставленные жертвенники и очаги, редких, видимо, сбежавших от хозяев на редкость уродливых, зобастых, но мясистых кур и не до конца выбранный маис в общегородских зернохранилищах. Даже пограничная крепость по соседству оказалась брошенной.
Пустыми оказались и обещания крещеной рабыни, написавшей и отправившей со случайно пойманным охотником письмо на здешнем языке – невесть куда. Шли дни, а никто на ее письмо не откликался.
Поэтому, когда Альварадо привел двух изуродованных проколами и увешанных золотыми пластинками мавров, сердце Кортеса подпрыгнуло и замерло.
-    Ортегилья, - повернулся он к пажу. – Быстро беги за толмачами! Быстро, я сказал!
Паж мгновенно исчез, а генерал-капитан поправил воротник, подумал и все-таки надел украшенный перьями здешних птиц стальной шлем и по возможности привольно расселся на взятом в одной из мечетей барабане.
-    Ты, Кортес, другого времени не нашел, мою рабыню от дела отвлекать? –послышалось сзади, и Кортес, обернулся.
Это был Карреро. И он был раздражен.
-    Ты сначала штаны зашнуруй, - мгновенно отозвался Кортес, - а уж потом своему генерал-капитану претензии высказывай.
-    Я ж тебя генералом и выбирал! – возмутился Карреро.
-    А я тебе эту рабыню и подарил, - жестко парировал Кортес и приготовился говорить с послами.
Мавры уже обвыклись и теперь двигались прямо к нему. Подошли, поклонились до земли, коснулись пальцами песка, а затем и губ и вдруг встали на колени.
Кортес обомлел. Здесь, в западных землях он такое видел впервые. Но главное, они стояли на коленях вовсе не перед ним, а перед Мариной… переводчицей!
-    Малиналли… - беспрерывно бормотали дикари, - Малиналли…
И юная, лет пятнадцати от роду, переводчица гладила их по волосам, словно собственных детей.
А потом сарацины встали, подошли к по-хозяйски приобнявшему свою рабыню и все еще недовольному Карреро и снова поклонились до земли – теперь только ему.
-    Лопе Луцио, Малинче…
Марина тихо что-то сказала, и Агиляр, удивленный не меньше, чем Кортес, тут же перевел:
-    Великий господин… муж Марины…
-    Я не понял, - тряхнул головой Кортес, - Карреро! В чем дело?!
-    Я не знаю… - побледнел Карреро.
И, словно для того, чтобы внести ясность, мавры начали быстро балаболить, а Марина и Агиляр – переводить.
-    Великий господин, мы получили письмо твоей благородной супруги…
«Письмо дошло!» – охнул Кортес.
-    Мы рады, что такой великий господин, как ты, пришел освободить нас от невыносимых тягот, наложенных Мотекусомой…
-    Черт! – вскочил Кортес, но тут же взял себя в руки. – Агиляр, внеси ясность. Объясни этим тупицам, кто здесь генерал-капитан.
Агиляр принялся быстро шепелявить, и Марина, подтверждая сказанное, показала рукой на Кортеса.
Мавры оторопели, а их изуродованные проколами и увешенные десятками золотых пластинок нижние губы совсем уже оттянулись вниз. Наконец, один пришел в себя, что-то растерянно прошепелявил, и Агиляр – со второй попытки – отважился донести смысл сказанного.
-    Они не понимают, почему столь высокородная госпожа, как Марина, – супруга простого воина.
Карреро побагровел.
«Матерь Божья!» – охнул Кортес. За кого бы мавры ни приняли Марину, а честь Карреро надо было срочно спасать.
-    Он мой друг, - поспешил он исправить положение. – И о-очень высокопоставленный человек. Но главный военный вождь – я.
Мавры недоуменно переглянулись. Они ни черта не понимали.
***
Первым делом, после долгих напряженных переговоров с маврами Кортес приказал переводчикам подойти ближе.
-    Спроси у нее, - обратился он к Агиляру, – почему она в таком почете.
Агиляр перевел, но Марина лишь пожала плечами.
-    Она говорит, что она знатного рода, - перевел Агиляр.
-    А почему в рабынях оказалась?
Марина выслушала вопрос и надула губы.
-    Мне кажется, она не хочет говорить об этом, сеньор Кортес, - виновато развел руками Агиляр.
Кортес крякнул и принял все, как есть. Отпустил переводчиков, собрал экстренный совет капитанов, разъяснил ситуацию и тут же отправился в наскоро выстроенную «тюрьму». Сдвинул полог из пальмовых листьев и оглядел поедающих маисовую кашу колодников.
-    Ну, что, Ордас, как там ваши планы, - не изменились?
Бывший губернаторский мажордом, громыхнув цепями, отставил миску в сторону.
-    Зачем пришел?
-    Мириться.
Колодники – все четверо – переглянулись.
-    Нет, - упреждающе выставил узкую ладонь вперед Кортес, - если вам нравится сидеть в цепях, я не настаиваю. Но если хотите быть в доле…
Мятежники снова переглянулись.
-    Ты что… возьмешь нас в долю?
-    Всего золота в одиночку не огребешь, - пожал плечами Кортес, - а мне нужны капитаны.
Ордас усмехнулся.
-    А когда дело дойдет до суда, нас поставят под виселицей рядом с тобой?
-    За что? – искренне удивился Кортес. – У меня все по закону. Даже Королевский нотариус вам это подтвердит.
-    А Веласкес?
-    А что – Веласкес? Я от своих долгов перед ним не отказываюсь.
-    Как так? – не понял Ордас. – Ты собираешься платить Веласкесу?! Даже после всего этого?..
Кортес саркастично ухмыльнулся.
-    Я одного не пойму, сеньоры: почему вы считаете меня дураком? Я университет в Саламанке закончил…
-    Ты не крути! - возмущенно оборвал его Ордас. – Ты прямо скажи! Ты собираешься выплатить Веласкесу его законную часть?! Или нет?!
Кортес легко выдержал его яростный взгляд и весело кивнул.
-    До последнего песо.
***
Они шли вслед за маврами-проводниками два дня, встретив по пути только один городок. Солдаты, хлюпая размокшими от вечной сырости альпаргатами, тут же бросились по дворам, но и это селение было брошено и тщательно вычищено – ни маиса, ни кур. А в полях только и было, что едва проклюнувшиеся острые ростки маиса.
-    Если так дальше пойдет, солдаты вернутся, - мрачно поделился с Кортесом Альварадо. – Лучше уж тухлая солонина и долги…
-    Знаю, - отозвался Кортес.
-    И тебя приведут к Веласкесу в цепях, - не унимался Альварадо.
Кортес поморщился. Ему и без уколов Альварадо было плохо. А вечером второго дня, когда тучи разошлись, а солдаты впервые за несколько дней увидели солнце, разведчики привели несколько посланных навстречу и увешанных ананасами гонцов. И снова повторилась та же некрасивая история, что и при встрече с первыми двумя послами.
-    Малиналли! – панически шарахаясь от лошадей, попадали мавры перед Мариной, а затем и перед Карреро. – Малинче! Великий господин!
-    Да, что за бардак! – рассвирепел Кортес и спешился. – Карреро! Ты не можешь не показывать свои отношения с рабыней при сарацинах?!
-    А что я? – побледнел Карреро. – Ты мне сам ее подарил!
Кортес досадливо крякнул, подошел к Марине и ухватил ее за руку.
-    Все. Хватит. Я тебе другую найду.
-    Ты не смеешь… - ухватился за кинжал Карреро. – Она – моя!
Кортес развернулся и, сдвинув пытающегося прикрыть его Кристобаля де Олида в сторону, встал напротив – глаза в глаза.
-    И что дальше?..
-    Хватит, сеньоры… - вмешался благоразумный Гонсало де Сандоваль. – Не дело друг дружку из-за паршивой сарацинки убивать…
-    Да, пусть потешатся! – гоготнул Альварадо. – А то ни жратвы нормальной, ни баб, ни даже драки!
Карреро быстро вытащил кинжал из ножен и бросил ненужный пояс на землю.
-    Давай! Посмотрим, кто кого…
-    Это же самоубийство, Алонсо, - покачал головой Кортес, становясь так, что заходящее солнце било противнику в глаза. – Не надо.
Но зеваки тут же сгрудились вокруг, сделав кольцо и азартно споря, на каком по счету выпаде Карреро будет убит.
-    Сеньор Кортес! Сеньор Кортес!
Кортес, не рискуя выпускать Карреро из виду, кинул в сторону осторожный взгляд. Это был посланный вперед разведчик – один из четырех.
-    Что там еще?
-    Он весь из серебра!
-    Кто из серебра? – обнажив кинжал и кинув пояс на землю, переспросил Кортес.
-    Город! Сеньор Кортес! Город! Он весь – серебряный!
Зеваки обмерли.
-    Что ты городишь? – зло осадил разведчика Кортес, медленно идя по кругу, так, чтобы не пропустить выпад Карреро.
-    Я правду говорю, сеньор Кортес! – навзрыд произнес разведчик. – Стены из серебра! Дороги из серебра! Там все из серебра! Это – Иерусалим!
Солдаты охнули, и Кортес досадливо чертыхнулся, поднял с земли свой пояс и сунул кинжал в ножны.
-    Все, Карреро. Боюсь, дуэли не будет. Сам видишь…
-    Все из серебра! – истерично орал разведчик, хватая за грудки то одного, то другого. – Я теперь всю Кастилию куплю! Всех девок в моей деревне! Только бы увезти!
***
Змеиный совет, состоящий из самых знатных женщин всех четырех родов, в основном, следил за правильной передачей власти мужчинами – строго по материнской линии, от дяди к племяннику. Но сколько-нибудь реальную власть старухи давно утратили, а потому долго не могли поверить, что им дозволено судить самого Мотекусому.
Затем совет не мог поверить, что Тлатоани солгал. Затем начались «запретные дни» лунного месяца, и старухи были вынуждены ждать. А за полдня до назначенного разбирательства перед Мотекусомой предстал гонец из Семпоалы.
-    Четвероногие уже там! – не подымая глаз, выдохнул он.
-    В Семпоале?! – ужаснулась неотступно следующая за своим супругом Сиу-Коатль. – Что они там делают?! Снова крадут наших женщин?!
-    Нет, Великая Сиу-Коатль, - покачал головой гонец. – Их принимают, как гостей.
Мотекусома застонал и закрыл руками лицо. Он знал, что теперь Змеиный совет будет к нему куда как мягче, но цена была ужасна.
***
Город Семпоала оказался воистину роскошным. Широкие улицы, утопающие в тенистых садах ровные, как по линеечке отстроенные кварталы, пусть и не серебряные, но великолепно оштукатуренные каменные стены высоких белых домов… а главное, - еда. Очумевшие от голодухи солдаты ели и ели, так что почти всех проносило, но остановиться было немыслимо.
И только Кортесу было не до красот. Он сразу объяснил немыслимо толстому вождю, что Их Высочества Женщина-Змея донья Хуана и ее могучий сын, военный вождь всех кастильских племен дон Карлос послали их, своих любимых детей, чтобы они везде искореняли зло и обиды, наказывали несправедливых и оберегали угнетенных.
Теперь Кортес должен был выяснить главное.
-    И что, сеньор, сильно ли вас Мотекусома притесняет? – не обращая внимания на обожравшихся и давно уже клюющих носами капитанов, расспрашивал он толстого вождя.
-    Мой язык отказывается передавать все те гнусности, что он творит, - быстро переводили Марина и Агиляр.
-    Подати? – понимающе вопрошал Кортес.
-    Если бы только это, сеньор, - грустно кивал толстяк, и Кортес тут же превращался в слух.
Как оказалось, Мотекусома ввел в провинции фиксированные цены, и теперь требовал поставлять хлопок строго по этим ценам. Но главное, забирал всех достигших пятнадцати лет юношей в столичные училища, а затем отправлял их на государственную службу. И куда их только не отправляли! – в армию и на почту, учетчиками в хранилища и секретарями в суды, резчиками камня и оружейниками в мастерские, и многих, слишком уж многих – на строительство городов, дорог и акведуков – где-нибудь на самом краю земли.
-    Боже, какой ужас! – сочувственно кивал Кортес.
Понятно, что невесты засиживались в девках, а парни быстро забывали заветы предков, а главное, не могли участвовать в священных войнах, число коих богомерзкий Мотекусома свел до трех в год!
-    Священные войны это важно, - отечески кивал Кортес, чувствуя, что напал на золотую жилу. – Народ это любит…
И только неотступно следящие за ходом первых на этой земле дипломатических переговоров падре Хуан Диас вносил в утонченную беседу вождей отчетливый диссонанс.
-    Что вы несете?! – углом рта шипел святой отец. – Какие такие священные войны?! У них все войны - сатанинские! В инквизицию хотите загреметь?!
-    Не мешайте, - так же, углом рта, парировал Кортес, - что мне, прямо сейчас его переубедить? Попробуйте, если вы такой умный!
Падре вспомнил свое поражение в Сентле, насупился и умолк. И вот тогда Кортес задал самый щекотливый вопрос:
-    А что… велики ли военные силы Мотекусомы?
-    В мирное время около тридцати тысяч, - несколько напряженно перешел к «деловой» части толстый вождь, - Ну, а во время войны, сами понимаете, каждый мужчина – воин.
Кортес оторопело моргнул. Тридцать тысяч это было немыслимо много! У него, включая его самого, было шестьсот восемнадцать душ.
***
Кортес прокрутился в постели всю ночь, - даже юная, упругая телом переводчица от мыслей так и не отвлекла. Хитрый вождь сразу понял, что попал в больное место, а потому на прощание задал самый простой вопрос: «да или нет». И Кортес не знал, что на это ответить. Действительно не знал.
И вот тогда вмешался падре Хуан Диас.
-    Переведите, - кивнул он Агиляру и Марине, - Их католические Высочества еще никогда и никем не были побеждены.
Кортес замер. Он не был уверен, что стоит мешать весьма рискованному в такой момент заявлению падре.
-    И если его народ примет веру Христову и подданство Кастилии, - продолжил святой отец, - здесь через два-три месяца будет ровно столько воинов, сколько надо.
«Черт! – охнул Кортес. – Этого мне еще не хватало?!»
-    Стоп, Марина! – подал он знак юной переводчице и развернулся к Агиляру. – Чуть-чуть измени.
Святой отец недоуменно посмотрел на Кортеса, и тот успокаивающе поднял узкую ладонь.
-    Давайте усилим наши гарантии, святой отец.
Хуан Диас насторожился; он искренне не понимал, куда их еще усиливать.
-    Если его народ примет веру Христову и подданство Кастилии, - с чувством процедил сквозь зубы Кортес, - я, Эрнан Кортес, буду защищать их до последнего солдата. А я еще никогда и никем не был побежден.
Падре Диас хмыкнул.
-    Не много ли на себя берете?
-    В самый раз, - в тон ему ответил Кортес.
А на следующее утро прибыли сборщики налогов от Мотекусомы.
***
Сборщиков налогов было пятеро, и они прошли мимо Кортеса и его солдат столь надменно, словно те не существовали.
-    Мытари… - прошло по рядам. – Прям, как у нас…
-    Разговорчики! – рявкнул Кортес. – Давно у меня палок не получали!
Мытари и впрямь были на удивление узнаваемы и вели себя точь-в-точь, как в Кастилии: блестящие напомаженные волосы, свежие розы в прическах, раб с опахалом позади… и невыносимо важный вид.
-    Что будешь делать? – вполголоса поинтересовался Альварадо.
-    Теперь только вперед, - стиснул зубы Кортес.
Альварадо восхищенно хмыкнул.
-    Вот это я люблю!
А тем же вечером, толстый вождь и Кортес встретились еще раз.
-    Что говорят люди Мотекусомы? – сразу поинтересовался Кортес.
-    Недовольны, что мы вас приняли.
-    Чем угрожают?
-    Забрать двух человек для принесения в жертву, - вздохнул вождь. – Ну, и льготы по взносу в казну снять…
-    А сколько дней пути отсюда до Мешико?
Толстый вождь удивленно поднял брови.
-    Гонцы и за четверо суток могут пробежать.
-    А если армия?
Вождь помрачнел. Он уже догадывался, что речь идет о визите армии Мотекусомы в Семпоалу.
-    Главные отряды не стоят в Мешико, - покачал он головой. – Солдат будут посылать отовсюду.
-    Сколько? – повторил вопрос Кортес.
-    До двадцати-тридцати дней…
Кортес тяжко задумался. Он совершенно не желал дразнить Мотекусому попусту, но и шанс принять в подданство народ Семпоалы упускать не желал. Единственное, что было в его распоряжении, - время и собственная голова, и отыграть следовало, как по нотам.
-    Чтобы не ставить вас под удар, я покидаю Семпоалу, - поднялся он с циновки. – Надумаете принять подданство Их Высочеств, жду вас в своей крепости. Условия знаете.
***
Совет вождей Семпоалы думал недолго, - возможность войти в союз с доблестным супругом высокородной Малиналли, избавиться от ненавистного Мотекусомы и снова зажить по заветам предков была слишком соблазнительной. И уже через два дня все восемь вождей прибыли в стремительно обрастающий частоколом из заостренных бревен город Вера Крус.
-    Надумали? – только и спросил Кортес.
-    Да, - за всех кивнул толстый касик.
-    Тогда пошли, - кивнул Кортес и подозвал Берналя Диаса. – Быстро ко мне нотариуса и всех капитанов. Мы будем под навесом возле церкви.
В считанные минуты капитаны, включая даже опального Диего де Ордаса, были под навесом.
-    Согласны ли вы, сеньоры Семпоалы привести свой народ в подданство и поставить под защиту Их Высочеств доньи Хуаны и дона Карлоса? – громко, так, чтобы нотариус и свидетели расслышали каждое слово, - спросил Кортес.
Диего де Ордас ахнул.
-    Ты что, Кортес, – очумел?! Нас же Мотекусома по всему побережью размажет!
Кортес вскипел и развернулся к бывшему губернаторскому мажордому.
-    Что, снова на мое место метишь?
-    Да, не в этом же дело! – взвился Ордас. – Просто головой надо думать, а не седалищем! Ты же не дикарей за нос водишь! Ты из огромной империи кусок выдираешь!
Кортес кинул быстрый взгляд в сторону напряженно наблюдающих за перепалкой вождей Семпоалы.
-    Я повторю вопрос.
-    Понял! – истерически взвился Ордас. – Ты губернатором хочешь стать! Ценой нашей крови!
Капитаны взволновано загудели. Тот факт, что губернатором чаще всего становится тот, кто привел новые народы в подданство, они как-то упустили.
Кортес побагровел.
-    Я рискую не меньше каждого из вас! – выдавил он и тут же перешел на крик. – Кто видел, чтобы я прятался за чужие спины?! Кто, я спрашиваю!!!
Тишина воцарилась такая, что стало слышно, как плотники тешут колья для крепостной ограды. Кортес тяжело выдохнул и сбавил тон.
-    Я просто выполняю свой долг, сеньоры. Мы обязаны приводить новые земли и народы в подданство Кастилии и Арагона. Это вам хоть Королевский нотариус подтвердит, хоть наши святые отцы…
Он развернулся к вождям и слово в слово повторил вопрос.
-    Согласны ли вы, сеньоры Семпоалы, привести свой народ в подданство и поставить под защиту Их Высочеств доньи Хуаны и дона Карлоса?
-    Вы согласны платить дань Женщине-Змее Хуане и ее сыну Карлосу в обмен на защиту? – тут же, слово в слово перевели Агиляр и Марина.
Вожди сразу встревожились и, перебивая один другого, быстро залопотали на своей тарабарщине.
-    Ты же говорил, что дани не будет… - перевели Марина и Агиляр.
Кортес облегченно вздохнул: вопрос был пустяшный.
-    Не все подданные платят дань, - пояснил он. – Я, как идальго, не плачу, и с вас никакой дани не будет…
-    Как это не будет?! А как же Корона… – опять взвился Ордас, но тут же захрипел и согнулся, получив от Альварадо огромным кулачищем в бок.
-    Ты до завтра сумей дожить, - шепотом, но так, чтобы все слышали, посоветовал Альварадо, - а потом уже о податях думай. Умник…
Вожди переглянулись; простой и понятный военный союз безо всяких там податей и взносов им нравился.
-    Тогда, может быть, нам просто породниться с детьми Сиу-Коатль Хуаны и дона Карлоса? – счастливо улыбаясь, предложил толстяк.
-    Вожди хотят породниться с детьми Женщины-Змеи Хуаны и дона Карлоса, - перевела Марина, и Агиляр, знающий, что значит породниться у мавров, сразу уточнил: - они предлагают сеньорам капитанам своих дочерей. Как залог прочности союза.
Капитаны возбужденно загомонили. Женщин остро не хватало, да и лишними заложницы никак не были. Мало ли что…
-    Соглашайтесь, - шепнул Агиляр. – Другого способа вступить в военный союз здесь нет.
-    Мы согласны, - за всех кивнул Кортес и подозвал Королевского нотариуса. – Зачитывайте «Рекеримьенто»*, Годой, и доставайте оба экземпляра договора. Будем подписывать.
.
*Рекеримьенто – официальный текст ввода земель и народа во владение Короны Кастилии и Арагона, а затем, и Испании.
.
Вожди торжествующе переглянулись: они еще никогда не заключали столь выгодного союза.
***
Послание главного сборщика податей в семпоальской провинции, впрочем, как и все иные документы, Мотекусоме зачитывали в присутствии всего состава Высшего совета. Именно такое условие контроля за лживым Тлатоани назначили родовитые старухи всех двенадцати колен трех правящих родов. Снять Мотекусому они так и не решились.
-    Великий Тлатоани, - громко и внятно читал секретарь. – Я еще не успел собрать и половину взносов на нужды нашего великого Союза, когда семпоальцы привязали меня к столбу и сказали, что принесут в жертву своим богам…
Вожди охнули. Это была не просто дерзость; это был вызов!
-    Дальше, - холодея от предчувствий, распорядился Мотекусома.
-    Они сказали мне, - стараясь сохранять хладнокровие, зачитал секретарь, - что все тридцать селений Семпоалы отложились от нашего великого и могучего Союза и теперь не будут платить взносов. Ни тебе, ни кому другому.
-    Он что, священных грибов объелся? – недоуменно заморгал Верховный судья. – Как это не будут платить?!
«Кастилане! – понял Мотекусома. – Быстро же они их подмяли!»
-    Читай дальше.
-    А потом пришел главный «мертвец» со своими воинами и освободил меня и моего помощника, наказав передать Тебе, Великий Тлатоани, что он всегда был и будет твоим преданным другом.
Теперь уже Мотекусома, приводя себя в чувство, тряхнул головой.
-    Читай дальше.
-    Он вывез меня и моего помощника на дорогу за пределами земель Семпоалы и одарил немыслимо прекрасными нефритовыми бусами. Но, уже находясь в пути, я узнал от гонца, что «мертвецы» забрали у семпоальцев и остальных попавших в плен чиновников Союза, и теперь намерены вернуть их Тебе.
Дальше пошли обычные заверения в преданности и обещание добраться до столицы не позже чем через шесть дней после прибытия письма. И первым опомнился Какама-цин.
-    Раздавить кастилан! – обращаясь к вождям, яростно выкрикнул он.
Мотекусома досадливо покачал головой. Какама-цин определенно уже настроился стать новым правителем Союза.
-    Не за что… - возразил он племяннику. – Не за что их давить.
-    Но это же вызов! – наперебой загомонили вожди. – «Мертвые» украли у нашего Союза целый народ!
Мотекусома поднял руку, и вожди нехотя умолкли.
-    Задумайтесь лучше о другом, - тихо произнес Тлатоани. - В письме сказано, что Семпоала не будет платить взносов не только нашему Союзу, но и никому другому. Верно?
Вожди переглянулись. Да, секретарь зачитал именно так. Но Мотекусома уже продолжал:
-    Значит, он не собираются входить в союз с кастиланами.
-    Верно… - закивали вожди.
-    Но почему? – он обвел вождей напряженным взглядом. – Зачем уходить от нас, если не собираешься породниться с кастиланами? Кто-нибудь может объяснить?
Члены Высшего совета замерли.
-    Какама-цин! – громко обратился Мотекусома к племяннику.
-    Да, дядя… - мрачно отозвался Какама-цин.
-    Съезди в Семпоалу и поговори со всеми, с кем получится. В общем, разберись. Только по-умному, без лишних угроз. Ну, а мы… - Мотекусома вздохнул и обвел совет тяжелым взглядом, – мы с вами будем готовиться к войне.
***
Тем же вечером он пришел к одной из своих младших жен – дочери главной Женщины-Змеи всей Семпоалы.
-    Слышала?
-    Да, - побледнела жена. – Семпоала отложилась.
Мотекусома сокрушенно покачал головой, и жена медленно стащила через голову расшитое цветами платье, подняла и скрепила на темечке тяжелые черные волосы и, встав на колени, склонила голову к циновке.
-    Не надо, - коснулся ее Мотекусома. – Сядь.
Жена всхлипнула и села.
-    Ты же имеешь право меня задушить… - отирая крупные слезы с округлых щек, пролепетала она.
-    Мне не хочется, - улыбнулся ей Мотекусома.
-    А как же закон? – мгновенно перестала плакать ошарашенная жена.
И тогда Мотекусома засмеялся. Он смеялся все пуще и пуще, пока не захохотал во все горло и, не в силах даже стоять, повалился на циновку.
-    Ты знаешь… я уже… о-хо-хо! Столько… законов… нарушил! Ой, не могу!!! Ха-ха-ха-ха-ха…
***
Едва сумев дослушать длинный, на полчаса текст «Рекеримеьенто», Кортес рассеянно принял поздравления капитанов и удалился под свой навес. Его трясло.
«Лихорадка?» – подумал он, повалился на бок и поджал ноги к животу. Знобило.
Лихорадкой болели многие из его людей, хотя это еще было меньшее из зол. Здесь, в жарком, влажном климате у многих набухли в паху огромные, остро ноющие желваки, открылось кровохарканье, а от колотья в боку погибло никак не меньше двух десятков солдат.
«Мне нельзя болеть… - подумал он. – Только не сейчас…»
Но встать и заставить себя двигаться, руководить, жить… сил не было.
Сплетенная из пальмовых листьев занавесь у входа затрещала, и он подумал, что надо бы встать, встретить…
-    Колтес!
Его развернули на спину, и Кортес вяло улыбнулся. Это была Марина. Юная переводчица тронула его лоб, сокрушенно чмокнула губами, стащила через голову просторную полотняную рубаху и легла на него всем телом. Стало теплее.
-    Ты класивый, Колтес, - тихо шепнула ему в ухо Марина. – Очень.
Кортес хотел удивиться кастильскому языку из ее уст, и не сумел.
-    И сильный… Меня взял себе…
-    Угу… - прикрыл глаза Кортес.
-    Женщин дадут, возьми дочку толстяка… Ты понял, Колтес? Только ее… будешь еще сильнее…
Кортес хотел спросить, а хороша ли она, но уже не успел; его стремительно засасывала цветастая, наполненная бредовыми картинами воронка – на полвселенной.
***
Спустя два дня крепость Вера Крус была заполнена народом. Семпоальские землекопы готовили рвы под фундаменты, камнетесы – камни, носильщики таскали бревна, плотники их обстругивали, а вожди союзного Семпоале племени тотонаков не отходили от капитанов, где на пальцах, а где в картинках объясняя особенности местной тактики и детально разъясняя, как и откуда, скорее всего, будут атаковать военачальники Мотекусомы.
А тем временем между здешними жрецами и кастильскими священниками шла настоящая схватка. И сойтись не могли в главном: крестить ли дочерей вождей, а если крестить, то перед тем, как отдать капитанам или после того.
Позиция каждой стороны была по-своему логична, и глубокомысленный теологический спор, изрядно отягощенный переводом Агиляра и Марины, все время вел в тупик. И лишь когда в дело вмешался Кортес, основание для спора иссякло – само собой.
-    Ты что, брат Бартоломе, - взял он монаха под локоть, - во второй раз венчать меня собираешься? При живой жене?
-    Упаси Бог! – перекрестился тот.
-    Ну, а какого черта?! К чему это словоблудие? Разве кто пострадает, если мы отгуляем по-сарацински, а уж потом их окрестим?
-    Но…
-    Хватит, - отрезал Кортес. – Ты прекрасно понимаешь цену этого «брака», так что нечего умника из себя строить.
А когда и частокол, и «невесты» были практически готовы, прибыли послы Мотекусомы – оба его племянники, то есть, по здешним обычаям – самые близкие люди и наследники.
«Если они уже выслали войска, - сразу же высчитал Кортес, - у меня дней пятнадцать осталось… не больше», - и отправился обмениваться дарами. Но вскоре понял, что столько времени у него может и не быть.
-    Как здоровье Женщины-Змеи Хуаны и ее могучего сына дона Карлоса, военного вождя всех кастильских племен? – сразу же после обмена поинтересовался главный посол – Какама-цин.
-    Слава Сеньоре Нашей Марии, Их Высочества здоровы, - вежливо кивнул Кортес. – А как себя чувствует Великий Тлатоани Мотекусома Шокойо-цин и все его жены, сестры и их дети?
-    Уицилопочтли сохраняет их здоровье, - наклонил голову Какама-цин.
Воцарилась неловкая пауза, и Кортес решил не медлить.
-    У меня в гостях еще трое ваших капитанов, - напомнил он о спасенных им от расправы чиновниках, - можете их забрать.
Какама-цин сдержанно кивнул.
-    Великий Тлатоани благодарит тебя за помощь и обещает примерно наказать Семпоалу, из-за которой ты подвергался риску, спасая наших людей.
-    Нет-нет, - рассмеялся Кортес, - ни в коем случае! Мы сами разберемся со своими подданными.
Агиляр и Марина перевели, и лицо посла вытянулось, да так и застыло.
-    Вы… берете с наших братьев дань?!
Внутри у Кортеса промчался ледяной вихрь.
«Ну, что – попрыгаем?» – вспомнил он любимое выражение драчливого Альварадо.
-    Семпоальцы и тотонаки добровольно вошли в состав союза вождей Кастилии и Арагона, - старательно подбирая слова, произнес он и, дабы не пропустить первой реакции, уставился послу в глаза.
Какама-цин выслушал перевод, кивнул… и больше ничего.
-    Я понял, сеньор Кортес, - перевел Агиляр.
«Ну, вот и все… - пронеслось в голове Кортеса. – Теперь драки не избежать…»
Он чувствовал это всем нутром.
***
Тем же вечером, сразу после показательных – специально для Какама-цина – скачек и залповой стрельбы изо всех орудий крепости, начался первый день свадьбы восьми капитанов на восьми – точно по числу родов Семпоалы – дочерях вождей.
Кортес, как старший «в роду кастилан» с улыбкой подошел к восьми юным – и не слишком, - прелестницам, взял за руку самую красивую и развернулся к приосанившимся капитанам. Те замерли: как пройдет «свадьба», никто толком не знал, а святые отцы на все расспросы раздраженно отсылали к Кортесу.
-    Карреро! – громко произнес Кортес, и погруженный в себя, стоящий последним по счету бывший друг вздрогнул и поднял недоумевающий взгляд.
-    Алонсо Эрнандес Пуэрто Карреро! – повторил Кортес. – Тебе вручаю сию дщерь сарацинскую, поручая заботу о ней, пропитание и сохранение, а также всемерное научение слову Божьему.
Карреро, все еще не веря в происходящее, растерянно огляделся по сторонам.
-    Ну, же, Алонсо! – широко улыбнулся Кортес, - прими эту руку!
Карреро густо покраснел и под одобрительные возгласы капитанов двинулся вперед – к самой красивой изо всех невест.
А спустя трое суток, едва праздник пошел на убыль, Кортес нежно потрепал по щечке свою очередную и на редкость безобразную «жену», оделся и чуть ли не силой собрал еще не вполне трезвых капитанов.
-    Нас ждет большая война, - морщась от запаха перебродившей агавы, прямо сообщил он.
-    И что? – громко, со вкусом рыгнул Альварадо.
-    Нам понадобится помощь. Серьезная помощь.
Капитаны замерли. Такое они слышали от Кортеса впервые.
-    Чья? – оторопело хохотнул умненький Гонсало де Сандоваль. – Может, Веласкеса?
-    Точно, - кивнул Кортес. – Мы можем запросить помощи только у Диего Веласкеса де Куэльяра, губернатора Кубы. Для всех остальных мы – пираты.
Капитаны обомлели.
-    Ты ж теперь – его смертельный враг! – мстительно напомнил Ордас.
Кортес улыбнулся. Его отношения с Веласкесом не укладывались в прокрустово ложе простых истин, вот только объяснять это капитанам он не собирался.
-    Возможно, я Веласкесу и враг, - соглашаясь, кивнул Кортес. – Но флот куплен за его деньги, да, и солдаты наняты… Ему есть смысл… поучаствовать. Не пропадать же добру?
Капитаны смешливо переглянулись. Такой наглости не ожидал никто – даже от Кортеса.
-    И вообще, пора отдавать долги, - напомнил Кортес, - и подносить подарки всем, от кого зависит наша судьба.
Капитаны задумались. Вот эта мысль была толковой.
-    Не-е… золото так сразу отдавать нельзя, - с сомнением качнул огненной головой Альварадо, - налетят еще… самим ничего не останется.
-    Рабы, - пожал плечами Кортес. – Тут неподалеку городок есть - Тисапансинго. Ни с кем пока не в союзе… удобный, в общем, городок. Однако тотонаки сказали, у них идут переговоры с Мотекусомой.
-    И что? – насторожился Ордас.
-    Надо напасть раньше, - пояснил Кортес. – Пока они и в Союз не вошли.
***
Едва Какама-цин кончил рассказывать о встрече с Кортесом, вожди гневно, перебивая один другого, зашумели, а потом как-то внезапно стихли и обратили взоры к Мотекусоме.
-    А ты почему молчишь, Тлатоани?
-    Думаю, сколько гарнизонов посылать, - отозвался Мотекусома.
Вожди удовлетворенно переглянулись. Тлатоани снова стал похож на себя самого прежнего – умный, решительный и не врет.
-    Давай отправим туда всех, - решительно рубанул воздух ладонью Какама-цин.
Мотекусома и Повелитель дротиков быстро переглянулись.
-    И оголим наши северные рубежи? – издевательски усмехнулся Повелитель дротиков. – Ты этого хочешь, Какама-цин?
Молодой вождь на секунду смутился, но только на секунду.
-    Кроме того, - напомнил Мотекусома, - воинов надо кормить, а наших зернохранилищ в тех краях нет. Семпоала отложилась, а с Тисапансинго мы пока не договорились.
-    Так ты будешь воевать с ними или нет? – как-то уж очень непочтительно спросил Какама-цин.
Мотекусома заглянул ему в глаза, и племянник – впервые – их не отвел.
-     Буду, - кивнул Мотекусома. – Я предлагаю направить восемь тысяч воинов… хотя главное – вовсе не в их числе.
Вожди переглянулись.
-    А в чем?
-    Главное, застать кастилан врасплох, - медленно проговорил Мотекусома, - а для этого нужны две вещи.
Вожди превратились в слух.
-    Договориться с Тисапансинго о тайном размещении наших гарнизонов – на любых условиях… - Мотекусома обвел членов совета внимательным взглядом. - Понимаете? На любых.
***
Когда падре Хуана Диаса известили о походе в Тисапансинго, он крестил «военных жен» сеньоров капитанов, с удовольствием отмечая, что, по крайней мере, воды недоумевающие сарацинки не боятся. Местные женщины вообще обожали мыться, как ядовито отметил брат Бартоломе, «словно горностаи». Однако, мужчин эти дикарки, что удивительно, стеснялись, и падре Хуан Диас все чаще подумывал, что привить им католические принципы большого труда не составит.
-    Ну, так вы идете, святой отец, или нет? – нетерпеливо топтался на берегу посланец от Кортеса.
-    Иду-иду…
Падре Хуан Диас одну за другой отправил окрещенных женщин в руки брата Бартоломе – для проповеди, а сам отправился надевать хлопчатый панцирь; после боя в Сентле он к безопасности бренного тела относился вдумчиво.
Пожалуй, будь его воля, он бы в Тисапансинго не ходил, но падре Диас до сих пор не держал в руках местных священных текстов, а именно они более всего интересовали Ватикан.
Нет, Хуан Диас искал, - постоянно, - но до сих пор встречал в здешних городках лишь сложенные гармошкой бухгалтерские счета со столбиками примитивных, в виде точек и полосок, цифр. И лишь в Семпоале жрецы показали ему свое Священное Писание, однако, из-за ссоры по поводу смены богов невестами все рухнуло. Даже копию не разрешили снять.
«Кортес прав, - печально признал Хуан Диас и пристроился в хвост колонны конкистадоров, - в делах веры мавров силой не убедишь… надо бы мне сдерживаться».
***
К Тисапансинго они подошли на третий день. Встали неподалеку от города и, стремительно соорудив неподалеку от дороги виселицу на тринадцать персон – точно по числу святых апостолов и Христа, - под руководством лекаря Хуана Каталонца выловили на полях тринадцать сарацинских баб.
Только что пропалывавшие поля с подросшим маисом сарацинки вступили в пререкания, затем попытались орать, но Каталонец это решительно пресек и, после коллективной – всем отрядом и шепотом – молитвы баб вздернули – на счастье.
-    Инквизиции на него нет, - хмуро пробормотал брат Бартоломе.
-    Кто-кто, а уж ты помолчал бы, - обрезал его падре Диас; он прекрасно слышал, что и монах в совместной мольбе участие принял.
Понятно, что святым отцам все это не слишком нравилось, но ни разрушать солдатскую традицию, ни, тем более, связываться с Каталонцем, ни тот, ни другой не рисковал.
Да, по правилам, Каталонца следовало предать церковному суду, и, как говорили, тот уже попадал в руки инквизиции – еще в Кастилии. Но здесь он был неуязвим. Именно Каталонец лечил солдат заговорами и человечьим жиром. Именно Каталонец лучше всех мог раскинуть карты или даже кости и тут же выдать человеку все, что его ждет, – до деталей. И именно Хуан Каталонец подсказал солдатам перед заходом в каждый город ставить виселицу на тринадцать веревок. И это всегда приносило удачу.
Но главное, в отряде все знали: этому лекарю человека угробить, – что вошь меж ногтей раздавить, и потому Каталонец делал, что хотел.
А назавтра, после ночевки, как всегда, поутру, в самый сон, отряд ворвался в Тисапансинго. Только на этот раз выскочившими из домов вооруженными мужчинами занялись не арбалетчики, а семпоальцы.
-    Так, - развернулся Кортес к нотариусу, - начинай зачитывать.
Ко всему привычный Диего де Годой вытащил потрепанную тетрадку с «Рекеримьенто» и начал:
-    От имени высочайшего и всемогущего всекатолического защитника церкви всегда побеждающего и никогда и никем не побежденного…
Кортес привстал на стременах. Вооруженные арканами семпоальцы уже взяли самых сильных, самых желанных их кровавым богам воинов.
-    Я, Эрнан Кортес, их слуга… - читал нотариус, - извещаю вас… что Бог, Наш Сеньор единый и вечный, сотворил небо и землю, и мужчину и женщину от коих произошли мы и вы, и все су¬щие в мире…
-    Троих сюда! – махнул рукой Кортес. – Пусть слушают.
От колонны отделился Гонсало де Сандоваль с несколькими солдатами, и вскоре перед Королевским нотариусом стояли трое багровых от ярости и рвущихся из ошейников вождей.
-    И избрал из всех сущих Наш Сеньор Бог одного, достойнейшего, имя которого было Сан Педро*, - на одном дыхании шпарил нотариус, - и над всеми людьми, что были, есть и будут во вселенной, сделал его, Сан Педро, владыкой и повелителем…
.
*Сан Педро – Святой Петр, апостол.
.
Кортес оценил ситуацию и махнул арбалетчикам.
-    Вперед! Добивайте остальных!
Арбалетчики тронулись и пошли.
-    И повелел ему Бог, чтобы в Риме воздвиг он престол свой, ибо не было места, столь удобного для того, чтобы править миром…
«Черт! А хорошо на этот раз возьмем! – восхитился Кортес. – Тысячи две-три точно будет…»
-    Один из бывших Понтификов… дал в дар эти острова и материки… со всем тем, что на них есть, названным королям…
И вот тогда из домов повалила главная добыча – женщины и подростки.
-    Сантъяго Матаморос! – яростно выкрикнул Кортес. – Кавалерия, вперед!
-    Бей мавров! – подхватили всадники, ставя лошадей на дыбы.
Бабы завизжали, похватали детей и, давя друг друга, рванули вдоль по улице – к площади, в самый центр мышеловки.
-    Чтобы вы… по своей доброй и сво¬бодной воле, без возражений и упрямства стали бы христианами, дабы Их Высочества могли принять вас радостно и благосклонно под свое покровительство…
Стоящие, а точнее, повисшие в ошейниках вожди уже хрипели от удушья и бессильной злобы.
-    И в силу изложенного я прошу вас и я требую от вас, чтобы, поразмыслив… при¬знали бы вы католическую церковь сеньорой и владычицей вселенной…
-    Ну что здесь у тебя?! – подлетел на взмыленном жеребце Кортес. – Дочитал?
-    Немного осталось… - хрипло выдохнул Годой.
-    Ладно, хорош! – махнул рукой Кортес и повернулся к удерживающим вождей на цепях солдатам. – Тащи их сюда! Пусть засвидетельствуют, что все по закону…
***
Добыча была немыслимо богатой. Нет, золота взяли немного, но рабы из горного сурового Тисапансинго были превосходны, – как на подбор! Кортес набил ими шесть каравелл – до отказа и отправил груз на Кубу. Да, приходилось ждать, но в прошлый раз каравеллы обернулись до Ямайки и обратно за месяц, и Кортес искренне молился, чтобы суда вернулись до того, как подтянутся войска Мотекусомы.
А потом случилась эта неприятность. Никогда не воевавший по одной стороне с маврами, взвинченный устроенной ими резней, падре Хуан Диас весь обратный путь до Семпоалы был не в себе. А когда празднующие победу союзники начали сотнями приносить пленных в жертву, святой отец напился, - как свинья. И то ли местная бражки из плодов агавы оказалась чересчур крепка, то ли падре Диас просто потерял меру, но вот в таком виде он и напал на местных идолов.
Кортес поежился; честно говоря, он тогда подумал, что теперь им – точно конец.
Едва семпоальцы увидели, как ревущий от ярости, залитый слезами и очень сильно нетрезвый святой отец крушит их богов, тут же его связали, намереваясь немедленно, в качестве искупления, принести в жертву. Понятно, что Кортесу пришлось вступаться, и дело дошло до самой настоящей сечи, и толстого вождя, а вслед за тем и всю его семью просто пришлось брать в заложники! Никогда еще Кортес не был так близко и к смерти, и к провалу всего похода.
А потом за дело взялась Марина. Кортес не знал в точности, что она говорила, но имя Мотекусомы и ссылки на взятых капитанами дочерей Семпоалы хорошо расслышал. И воины остыли, а через пару дней ожесточенных споров стороны сошлись на том, чтобы ту самую, оскверненную святым отцом пирамиду очистить от многолетних наслоений гнилой крови и передать под католический храм.
Но доверие все одно было подорвано. Люди стали бояться, капитаны напрочь отказались от пьянки, а Кортес по два раза в ночь проверял караулы. И лишь когда примчался гонец с известием о возвращении судов с Кубы целыми и невредимыми и – более того – с новостями, все с облегчением вздохнули.
***
До вождей смысл рассказанного гонцом дошел не сразу.
-    Как это Тисапансинго пал?!
-    Это так, - склонился потный, тяжело дышащий гонец. – Вот письмо.
Члены совета кинулись читать послание одного из ушедших в горы жрецов, а Мотекусома расстелил карту. Теперь столь трудно создававшийся его предками Союз был отрезан от моря двумя враждебными провинциями.
-    Они уже у самых наших границ! – завопили вожди. – Мотекусома! Ты слышишь?!
-    Да.
-    Надо немедленно напасть! Тлатоани! Почему ты молчишь?!
Мотекусома поднял голову.
-    Что пишет жрец? Породнился ли Тисапансинго с кастиланами?
-    Да… - растерянно проронил Верховный судья. – Они отдали кастиланам восьмерых дочерей…
-    Тогда уже поздно, - снова склонился над картой Мотекусома.
-    Почему?!
-    Потому что через кастилан Тисапансинго породнился и с Семпоалой, и с тотонаками. Теперь это союз четырех племен.
Вожди замерли. Ужас происходящего доходил до них с трудом.
-    Теперь нам негде разместить войска, чтобы напасть всеми силами и внезапно, - внимательно рассматривая карту, произнес Мотекусома. – А значит, восьми тысяч воинов мало.
-    Почему?
-    Потому что только в Семпоале – столько же воинов. А есть еще и тотонаки, а теперь еще и Тисапансинго. Но главное, кастилане уже почти достроили крепость. Мы опоздали.
***
Спустя месяц отосланные на Кубу корабли вернулись, и первым делом главный штурман Антон де Аламинос отчитался перед сходкой о главном.
-    Рабов продали удачно. Взяли много, - начал Аламинос. – Сами знаете, почему, - беременных не было. Ну, и подростки всем понравились…
Кортес кивнул. Беременная на рудниках не выдерживала и трех месяцев, да и жрала, как лошадь, – до самой смерти. Девушек же из Тисапансинго отправили на продажу сразу, а потому беременных среди них было меньше, чем обычно, и, понятно, что пошли они по хорошей цене. Что касается горцев-подростков, то были они весьма крепки телом, а потому давали за них даже больше, чем за мужчин – приручению поддаются, считай, как дети, а работать могут, не хуже взрослых.
-    Оружие, кто заказывал, привезли, - продолжил Аламинос и нашел глазами в толпе рыжую голову. – Альварадо!
-    Что? Неужто нашли?! – охнул гигант.
-    Как ты просил… двуручный… толедский. Вот, держи.
Альварадо просиял и, раскидывая солдат прорвался к штурману. Схватил и вытащил сверкнувший на солнце меч и прижался к лезвию щекой.
-    Сегодня ты будешь спать со мной! А завтра мы повеселимся…
Солдаты уважительно засмеялись. Любовь Альварадо к оружию было известна; он обязательно проводил первую ночь в обнимку с каждым новым предметом своего обширного «арсенала», - чтобы тот к нему привык, а рано поутру, с молитвою, обновлял – на первом же мавре. Потому и равных в бою этому сеньору не было, - оружие слушалось, как верный пес.
А потом штурманы переглянулись, и Аламинос перешел к более важным новостям. И вот они заставили Кортеса задуматься больше, чем хотелось.
-    Первое: Веласкес в помощи отказал, - сразу объявил Аламинос.
Капитаны тяжело вздохнули.
-    Это понятно, - кивнул Кортес. – Иначе каравелл было бы больше.
-    Хотя часть губернаторской доли – рабами – мы ему отвезли, - отчитался Антон де Аламинос. – Но сопровождающий не вернулся, и расписки у нас, как вы понимаете, нет.
Капитаны переглянулись. Это было плохо для всех: можно сказать, они просто потеряли деньги.
-    И второе… - Аламинос значительно цокнул языком, - теперь Веласкес – Королевский аделантадо.
-    Что?! – взревел Кортес и тут же осекся.
Этого следовало ожидать. Он сам же в бытность губернаторским секретарем и готовил многочисленные подарки в Кастилию – всем, кто мог повлиять на продвижение Веласкеса вверх.
-    Да-да, наш губернатор теперь аделантадо, - подтвердил Аламинос, – и отныне имеет право от имени Короны посылать экспедиции и назначать подати – да, и вообще, делать все, что угодно!
Кортес лихорадочно думал. Теперь, когда Веласкес на все имеет право, какой-то «висельник» Эрнан Кортес ему точно не нужен.
«Черт! А ведь именно поэтому он и приказал передать флот! – осенило Кортеса. – Веласкес получил назначение уже тогда, перед самым отходом армады! Вот и решил дать мне отставку…»
-    Но главное, сеньоры… - сделал значительную паузу Аламинос, - вы теперь – самые настоящие римляне!»
Все – и солдаты, и капитаны – растерянно переглянулись.
-    Да-да! – довольно захохотал Аламинос. – Их Высочество дон Карлос теперь император!
-    Император чего?.. – настороженно поинтересовался Педро де Альварадо.
Аламинос торжественно выпрямился.
-    Император Священной Римской империи*.
.
*Полное название «Священная Римская империя германской нации». Создана в 1519 году. На выборах императора победил сеньор Кастилии и Арагона Его Высочество дон Карлос (Габсбург), отныне – Его Величество Карл V.
.
Конкистадоры замерли, и лишь спустя почти минуту кто-то выразил общее изумление вслух:
-    Чтоб я сдох!
***
Даже получив долгожданное назначение Королевским аделантадо, Веласкес решился убрать Кортеса не сразу. Во-первых, не хотелось напряжения в отношениях с покровителем этого висельника Николасом де Овандо, а во-вторых, у губернатора было не так много толковых и одновременно с этим решительных людей. Как это ни прискорбно, Эрнан Кортес оставался самым лучшим. А потом Веласкес почти случайно узнал, что Кортес так и не заехал в имение проститься с Каталиной, и это его насторожило.
Нет, понятно, что Эрнан был очень занят. Без устали вербуя солдат и капитанов, входя в доверие к ростовщикам, он за несколько дней собрал столько людей и средств, сколько другой не сумел бы и в год. Понятно, что он попросил молодую супругу прислать ему прощальные подарки прямо на борт, - многие поступили бы так же. И все равно, в груди у Веласкеса словно засела острая ледяная игла.
Под совершенно пустяшным предлогом он заехал в имение… и буквально не узнал Каталину Хуарес ла Маркайда. Юная женщина постоянно что-то роняла, отвечала невпопад, а главное, все время отворачивалась – так, словно чего-то стыдилась.
-    Так, милая, - заглянул Веласкес ей в глаза, - что происходит?
-    Ничего, сеньор, - потупилась Каталина.
Веласкес улыбнулся, с сомнением покачал головой и притянул ее за плечи к себе.
-    А ну-ка, выкладывай… кому еще в беде пожаловаться, если не старому дядюшке Диего?
-    Эрнан… - всхлипнула женщина и вдруг упала ему на грудь и разрыдалась.
-    Что Эрнан? – похолодел Веласкес. – Ну!
Каталина с рыданиями втянула в себя побольше воздуха и словно окатила его из бочки.
-    Он… ко мне… не прикасается…
  У губернатора потемнело в глазах. Он с трудом нащупал спинку стула, присел, а когда отдышался, устроил Каталине настоящий допрос. И подтвердил себе худшее, что чувствовал в Кортесе.
Кроме поцелуя через фату – в Божьем храме – Эрнан не прикоснулся к законной супруге ни разу. В первую же ночь он бросил плащ у порога, лег, и до самого утра они оба делали вид, что спят. То же самое повторилось и следующей ночью. А потом он просто уехал – сначала наводить порядок в энкомьенде*, затем – торговать скотом, а теперь и еще дальше – к маврам.
.
*Энкомьенда – пожалованный от королевского имени участок земли с прикрепленными к нему местными или привозными туземцами.

22

http://img-fotki.yandex.ru/get/5818/108287837.31/0_6a0b9_bf84cebf_L.jpg
-    Ч-черт… - только и смог выдавить губернатор.
Такого плевка в лицо он еще не получал. Никогда.
Впрочем, дело было не только в оскорблении. Веласкес вполне осознавал, что Кортес явно считает себя свободным от родственных обязательств, а значит, в любое время может затребовать церковного суда и доказать, что брак был изначально фиктивным. Но главное, вся экспедиция оказалась под угрозой, поскольку надежды на честность и в их отношениях – теперь никакой.
Едва не загнав лошадей, Веласкес прибыл в Сантьяго де Куба и немедленно послал в Тринидад два письма: одно своему шурину Франсиско Вердуго – с категоричным требованием сместить Кортеса, а второе Диего де Ордасу и Франсиско де Морла – с настоятельной просьбой помочь Вердуго справиться с этим непростым поручением. Но ничего не вышло.
Тогда Веласкес отправил Педро Барбе, своему заместителю в Гаване прямой приказ – взять Кортеса под арест и в кандалах доставить в столицу. Однако почуявший неладное Кортес выслал армаду вперед, а сам вошел в бухту Гаваны в последний день и то ненадолго.
Если бы у Веласкеса были деньги, он бы не поскупился, - выслал бы армаду вслед. Но ни денег, ни судов у него уже не было: все ушло на возглавленную Кортесом экспедицию. А спустя два месяца, когда до губернатора дошли слухи о продаже на Ямайке рабов из новых земель, он понял, что Кортес окончательно отложился – и от него, и от Каталины.
Нет, Веласкес терпел; он знал, что все решают время и деньги. И спустя четыре месяца, получив от Кортеса нежданное и очень почтительное письмо, он действительно обрадовался – возможности примерно наказать злопамятного, мстительного мальчишку. Он уже знал, как это сделает.
***
Услышав это протяжное «Чтоб я сдох!» Кортес как очнулся.
-    Кто сказал? – быстро оглядел он замерших солдат.
Те молчали.
-    Над императором Священной римской империи смеяться?! – заорал Кортес. – Что, забыли, что такое бастонада?!
Сходка потрясенно молчала.
-    А ну… - набрал он в грудь воздуха, - покажите мне, как должны приветствовать победу своего сеньора кастильцы! Гип-гип!
-    Ур-ра! Ур-ра! Ур-ра! – грянула сходка.
-    Вот теперь вижу, что вы – римляне! – выкинул побелевший от напряжения кулак вверх Кортес, - ну, что, послужим нашему императору?!
-    Конечно… да… послужим… - наперебой заголосили солдаты.
Кортес печально усмехнулся.
-    Тем более что Веласкес от нас отказался…
Капитаны переглянулись, и наиболее благоразумный Гонсало де Сандоваль тут же выступил вперед.
-    Подожди, Кортес. Что ты хочешь этим сказать?
-    А что тут говорить? – горько проронил Кортес. – Если Веласкес, даже став аделантадо… даже получив от нас превосходных рабов, не собирается помогать…
Сходка замерла.
-    … наших долей он тем более признавать не станет, - завершил Кортес и развел руками.
Ордас напрягся, но от повторного упрека в том, что это произошло из-за самого Кортеса, воздержался.
-    И что нам делать? – растерянно заголосили солдаты.
-    Служить Его Величеству, - широко раскинул руки в стороны Кортес. – Это, конечно, решать вам, но я думаю, императору дону Карлосу давно пора отправить его пятину. Золотом.
Он сделал паузу и вдруг рассмеялся.
-    И уж, конечно, не через Веласкеса!
Солдаты загоготали, а Кортес, дождавшись, когда они отсмеются, выкинул кулак вверх.
-    Ну, что, воины! Сантьяго Матаморос!
-    Бей мавров! – в один голос выдохнула сходка.
-    Стоп-стоп, - поднял руку Аламинос. – Чуть не забыл…
Внутри у Кортеса все оборвалось, но Аламинос тут же внес ясность:
-    Папа Римский повелел считать эти земли Восточной Индией.
-    И что? – настороженно прищурился Кортес.
-    А значит, здешние туземцы уже не мавры, а индейцы, - пояснил главный штурман. – И священный боевой клич должен звучать иначе…
-    Это как же? - хмыкнул Кортес, - Сантьяго Матаиндес? Так, что ли?
-    Точно.
Кортес на долю секунды задумался и тут же снова вскинул кулак.
-    Сантьяго Матаиндес!
-    Бей индейцев!!! – счастливо взревела сходка.
***
Весь месяц после безобразного пьяного погрома в пирамидальной мечети падре Хуан Диас не знал, куда прятать глаза, – так было стыдно. Не за погром – за опасности, которым он подверг ни в чем не повинных земляков. Чтобы хоть чем-то занять ноющее сердце, он столь глубоко залез в геометрию, что уже не обращал внимания ни на сортировку золота для подарка императору, ни на составление коллективного письма Его Священному Величеству. И, как ни странно, геометрия его впервые увлекла.
Первым делом Диас переговорил со штурманами и сопоставил градусы с расстоянием в днях пути по морю, – разумеется, пока без поправок на штормы и течения. Затем он выкрал в Семпоальском храме новенький каучуковый мяч, мастерски обклеенный перьями под человеческий череп, ободрал их и аккуратно разметил ножом главные параллели и меридианы. И лишь тогда, внимательно сверяясь с таблицами, принялся наклеивать перья обратно, очерчивая границы островов и материков.
Получалось красиво, однако тут же поперла и всякая чертовщина. Великая Европа на каучуковом мяче выглядела мелкой и незначительной, а Кастилия и вовсе почти незаметной – хватило одного перышка!
-    Чтоб тебя! – ругнулся падре и кинулся перепроверять таблицы.
Арифметических ошибок не было.
Он застонал, открыл книгу путевых заметок в самом начале, там, где когда-то сопоставлял выписанные из книг положения светил с днями пешего хода по степям Тартарии, и снова растерялся. Выходило так, что дикая, забытая Богом Тартария чуть ли не больше Европы! Но даже она занимала на каучуковом мяче не так уж и много места.
И тогда падре яростно крякнул и сделал главное: нанес предполагаемое место расположения Вест-Индии – ровно в семидесяти двух днях пути от Гибралтара. Он вертел обклеенный перьями мяч и так и эдак, и ни черта не понимал. Выходило так, что от побережья Вест-Индии до ее западных земель около Аравии – половина Земного Шара!
-    Чертова геометрия! – расстроился падре.
Он совершенно точно знал, что Индия меньше. Намного меньше!
Можно было, конечно, обратиться за советом к Аламиносу, но падре Хуан Диас хорошо знал, как строго бдит Королевское картографическое управление за соблюдением секретности, - за длинный язык штурманам сносили головы легко и быстро… как капусту.
Он промучался три дня, в бессчетный раз проверяя каждую цифру, и с инквизиторской дотошностью сверяя положение каждого перышка на каучуковом мяче. Однако вывод был столь же математически строг, сколь и беспощаден: берег, на котором они высадились – не Индия.
«А как же Иерусалим?» – мелькнула непрошеная мысль, но падре тут же ее отогнал и быстро завернул мяч в большой кусок полотна. Побежал вдоль по улице, отыскал крытый пальмовыми листьями навес главного штурмана армады Антона де Аламиноса, ввалился внутрь, привычно благословил его и осторожно развернул свою обклеенную перьями теорию.
Главный штурман заинтересованно хмыкнул, тронул индейский мяч пальцами, узнал очертания материков… и как обжегся.
-    Вы… сделали?
Хуан Диас кивнул.
-    Я этого не видел, - решительно тряхнул головой Аламинос. – Все. До свидания. У меня дела.
-    Значит, все правильно?.. - обмер падре.
Штурман замер.
-    Зачем вам неприятности, святой отец? – наконец-то выдавил он. – Вы же не мальчишка. Должны понимать…
-    Я… я ни-че-го не понимал, пока вот это не увидел… - чуть истерично хохотнул падре.
Аламинос подошел и дружески положил ему руку на плечо.
-    Сожгите это и забудьте. Вот и все.
Падре издал булькающий звук и отер с лица крупную слезу.
-    Знаешь, Аламинос… я шел сюда, поближе к Иерусалиму восемнадцать лет… - и вдруг разрыдался… в голос. – Боже!.. Восемнадцать лет!.. Все – коту под хвост!
***
Личное письмо Его императорскому Величеству Кортес писал четыре дня. Он знал, что рискует, в нарушение всех правил прыгая через голову аделантадо Веласкеса и даже Королевской Асьенды*. Но и вечно оставаться в мальчиках на побегушках не желал. Он уже сейчас видел шанс разом встать в один ряд с губернаторами Кубы, Эспаньолы и Ямайки.
.
*Асьенда Его Величества - Реал Асьенда (Real Hacienda) - королевское казначейство, в его ведении были финансы и имущество испанской короны.
.
Понятно, что шанс нужно было подкрепить золотом, и Кортес проделал колоссальную работу. При помощи ребят Берналя Диаса, он уговорил солдат отказаться от своих долей в пользу Короны и теперь отсылал в Кастилию почти все дары Мотекусомы. И что это были за дары! Роскошные, воистину королевские плащи из перьев колибри и кецаля, золотой диск размером с тележное колесо и сотни золотых же статуэток и украшений на сорок с лишним тысяч песо. Такое подношение Корона не заметить не могла. А значит, не могла не заметить и самого Кортеса.
Но главная изюминка была в том, что Кортес отплыл с Кубы уже ПОСЛЕ обретения Веласкесом титула аделантадо, и, следовательно, эта экспедиция была абсолютно легальной! Даже, случись разбирательство, Веласкес не стал бы настаивать на том, что Кортес присоединил новые земли и выслал Короне ее часть добычи вопреки закону – себе дороже.
Более того, теперь Кортес, как легальный первопроходец, мог смело присвоить все сделанное до него пиратскими экспедициями Эрнандеса и Грихальвы! И ни тот, ни другой до самой смерти не посмеют напомнить о своих открытиях, ибо тогда их, - бравших золото и рабов без разрешения Короны, а, следовательно, не плативших пятины, - ждет суд и виселица.
Теперь Кортесу оставалось получить одно – победу. Ту самую победу, после которой даже мысль о судебной расправе над бывшим «висельником» всем кажется кощунственной. Ту самую победу, что мгновенно возносит ее творца на самый верх установленной Господом власти над людьми.
***
Выслушав исповедь бывшего губернаторского мажордома, падре Хуан Диас принял решение мгновенно.
-    Я отправлюсь на Кубу вместе с вами, Диего.
-    Вы?! – обомлел Ордас. – Но почему?
Падре невесело усмехнулся. Чтобы объяснить, почему он более не хочет оставаться в этой дикой чужой стране посреди бескрайнего океана, ему пришлось бы начинать с того дня, когда он, вопреки заповедям Христовым, поклялся – достигнуть священного Иерусалима или умереть.
-    Лучше скажи, чем я могу вам помочь, Диего.
-    Судно-то мы захватим, - посерьезнел Ордас, - но нам нужен штурман.
-    Подойдите к Гонсало де Умбрии, - мгновенно отреагировал падре. – Он согласится.
Ордас обомлел.
-    Умбрия?! Вы уверены?
Падре кивнул. Ничего более, памятуя о святости исповеди, он сказать не мог.
А потом началось ожидание. Уже вышла в Кастилию нагруженная золотом каравелла. Уже число недовольных, собранных Ордасом, достигло сорока с лишним человек, а условного сигнала все не было. И лишь на четвертый день к Хуану Диасу подошел матрос.
-    Сегодня после заката, - только и произнес он.
Падре кивнул и начал собираться: книга путевых записей, изрядно поношенное, но чистое белье да кошелек с двадцатью песо – больше ему никогда и не было нужно. Дождался сумерек и, следуя инструкции Ордаса, взял пустую корзину и вышел в западные ворота города – как бы к реке, помыться. Прошел берегом, быстро миновал заросли местной колючки и оказался  в заранее оговоренном месте – на просторной утоптанной поляне. Огляделся и недоверчиво хмыкнул; он и не думал, что желающих вернуться так много.
-    Успели… - подошел к нему Ордас и развернулся к ожидающим приказа сообщникам. – Все на месте. Теперь – в лодки.
Так же тихо, в почти полной темноте, один за другим, они тронулись по двум ведущим к берегу бухты тропинкам, слаженно приняли у состоящих в сговоре матросов лодки, сели на весла и в считанные минуты оторвались от берега на арбалетный выстрел.
-    Провизии достаточно? – повернулся падре к Ордасу.
-    Только то, что в трюмах, - признал тот.
Хуан Диас вздохнул. В трюмах была лишь опостылевшая, давно уже несвежая солонина, да заплесневелые сухари из кассавы.
-    А пресной воды много?
-    Только две бочки и не очень свежей, - озабоченно вздохнул Ордас, - но ничего… если по прямой идти, здесь до Кубы четверо суток ходу. Выдержим.
-    Может, зайдем за водой на острова? – благоразумно предложил падре.
Ордас отрицательно мотнул головой.
-    Нет времени. Нам важно, как можно быстрее добраться до Кубы, чтобы сообщить Веласкесу об ушедшем вперед золоте. Если послать самые быстроходные суда, можно их обогнать и перехватить у Гибралтара.
Хуан Диас удивленно поднял брови. На исповеди Ордас ничего о своих планах в отношении отправленного Кортесом золота не говорил.
-    Иначе нельзя, - правильно оценил его удивление Ордас, - Корона должна получать свою долю из рук аделантадо, а не его капитанов.
Лодка стукнулась в борт небольшого суденышка, и падре, вслед за Ордасом быстро поднялся по скинутой сверху лестнице. Ощутил под ногами легкое покачивание, вдохнул свежий морской бриз и тихо рассмеялся. Это была свобода.
-    Господи, наконец-то! – пробормотал он, переглянулся с таким же ошалевшим от счастья солдатом, и они тихонько рассмеялись и обнялись.
-    Теперь домой…
И вот тогда раздался этот крик.
-    Бог мой!
-    А ну, потише! – в полной темноте скомандовал Ордас. – Что там еще случилось?
Из рубки вылетел штурман Гонсало де Умбрия.
-    Штурвала нет… - с ужасом в голосе выдохнул он. – И компаса тоже…
-    Как?! – оторопел Ордас и кинулся в рубку. – Ч-черт!
Падре, пытаясь понять, что происходит, растерянно огляделся и увидел огни факелов. Их были десятки – на соседних судах, на берегу, - повсюду!
-    Ордас! Ты в западне! – раздался с далекого берега слабый, но отчетливо слышный в ночи голос Кортеса. – Жди утра и сдавайся.
-    А если не хочешь сдаваться, - громыхнул с одного из соседних судов голос Педро де Альварадо, - можешь прямо сейчас в воду сигать. Похороним по-христиански. Обещаю.
***
Вопли пытаемых заговорщиков раздавались у здания суда весь следующий день, и «доброжелатели» только и делали, что уговаривали Кортеса не пачкать рук и на время суда и приговора уехать в Семпоалу – якобы по делам.
-    Зачем тебе это надо? – вопрошал благоразумный Гонсало де Сандоваль. – Они ведь запомнят!
-    Мне и надо, чтобы запомнили, - отрезал Кортес.
Главный секрет власти – никогда не уклоняться ни от ссоры, ни от драки, ни от расправы Кортес выучил наизусть. И спустя еще двое суток он лично огласил короткий список тех, кого счел справедливым предать судебной расправе.
-    Это несправедливо! – наперебой заорали попавшие в список. – Нас там втрое больше было!
-    Я бы и вас пощадил, - строго свел брови Кортес, - но ваши преступления перед Его Величеством слишком велики. Так решила вся судейская коллегия. А я, как избранный сходкой Главный Королевский судья должен следовать закону.
Судейская коллегия из двух ребят Берналя Диаса важно закивала головами, и Кортес нахмурился и зачитал первый приговор.
-    Гонсало де Умбрия… штурман… за участие в подлом сговоре против интересов Священной Римской империи… приговорен к отрубанию правой ноги по колено.
-    Не-ет! – заорал штурман. – Я требую, чтобы меня судили Карреро и Монтехо, а не эти полудурки!
Но его уже тащили в центр площади.
-    Хочу пояснить, - мгновенно отреагировал Кортес и нашел глазами стоящего неподалеку Королевского нотариуса. – Поскольку я поручил Карреро и Монтехо доставить в Кастилию королевскую долю, сходка выбрала новых судей – на совершенно законном основании.
-    Верно, - кивнул Диего де Годой. – Все правила соблюдены.
-    Они даже грамоты не знают! – верещал штурман, вырываясь из рук палачей. – Какие из них судьи?!
Но это уже никого не интересовало.
-    Педро Эскудеро… приговорен к повешению за шею.
-    Господи, прими душу мою грешную… - забормотал главный подручный Диего де Ордаса, покорно предаваясь в руки альгуасилов.
-    Хуан Серменьо… приговорен к повешению за шею.
Почти невменяемого от перенесенных пыток Хуана Серменьо подхватили подмышки и вслед за Эскудеро поволокли к виселице.
-    Падре Хуан Диас… приговорен к бастонаде. Двести ударов палкой по спине.
-    А ты хорошо подумал, Кортес? – громко, на всю площадь поинтересовался падре.
-    Вы нарушили закон, святой отец, - развел руками Кортес. – Судейская коллегия выяснила это совершенно точно. И я это решение одобряю и поддерживаю. Не может святой отец поддерживать бунт и мятеж против интересов Церкви и Короны.
Подошли смущенные таким приговором палачи, но падре презрительно отодвинул их связанными перед собой руками.
-    Тогда пусть судейская коллегия заглянет под обложку моей книги для записей, - насмешливо посоветовал он.
-    А что там? – прищурился Кортес.
-    Разъяснение, сеньоры, разъяснение. Как раз по поводу интересов Церкви и Короны…
Королевские судьи переглянулись, и падре вдруг осознал, что, выдав ему охранную грамоту, Ватикан впервые за все то время, что Диас ему служил, сделал что-то действительно полезное.
Судьям принесли дневник святого отца, и они, оторвав обложку, вытащили сложенный вдвое листок пронзительно белой, почти год не видевшей солнца бумаги. Склонились над ним, с уважением потыкали черными пальцами в огромную печать Ватикана и тут же передали Кортесу.
Хуан Диас ждал.
-    Падре Хуан Диас, - наконец-то справился с собой побагровевший Кортес. – Оправдан.
***
Едва разведка принесла Мотекусоме свежие новости, он собрал Тлатокан.
-    Некоторые из кастилан пытались вернуться домой, - со значением произнес он.
-    «Мертвые» испугались?! – восторженно охнули вожди.
Мотекусома улыбнулся.
-    Сколько их было?! – наперебой загомонили вожди. – Хотя бы один из четырех есть?!
-    Разведчики пишут, что тех, кто струсил, было около двух сотен. А это – каждый третий.
Вожди торжествующе переглянулись.
-    Но радоваться пока рано, - предостерегающе выставил вперед ладонь Мотекусума. – Колтес всех поймал, а самых опасных казнил.
-    И что ты предлагаешь? – настороженно поинтересовался Верховный судья.
Мотекусома задумчиво забарабанил пальцами по бедру.
-    Разведчики предположили, что сила кастилан должна зависеть от привоза новых Громовых Тапиров и черного порошка для Тепуско.
-    Да… - закивали вожди. – Это у них самое сильное оружие…
Мотекусома, соглашаясь, кивнул и расстелил на циновке детально прорисованную карту бухты со старательно изображенными парусными пирогами кастилан.
-    Я думаю, надо уничтожить весь их флот и ждать, - предложил он.
Вожди растерянно заморгали. Так они еще не воевали никогда.
-    Это не так сложно, - все более воодушевляясь, начал Мотекусома, - я это сегодня ночью понял. Нужно выслать пироги с отборными воинами и множеством факелов, как-то забраться на борт каждой пироги… и поджечь!
Вожди восторженно переглянулись.
-    А потом напасть?
-    Нет-нет, - поднял брови Мотекусома. – Ни в коем случае! Потом нужно отрезать город от подвоза еды и дождаться, когда они покинут крепость… И вот тогда…
Замершие вожди выдохнули и принялись вытирать рукавами взмокшие лица. Такой тактики войны не применял еще никто.
-    Ты действительно велик, Тлатоани, - за всех подытожил Верховный судья.
***
Едва Кортес выехал в Семпоалу – на встречу с вождями, в городе вспыхнула внеочередная сходка.
-    Почему Херонимо повесили, а Ордас, как ни в чем не бывало, с Кортесом в Семпоалу поехал! – орали солдаты.
-    Эти богатеньким сеньорам всегда все с рук сходит!
Берналь Диас дождался, когда накал достаточно возрастет, вскочил и, как бы теряя терпение, прорвался в круг.
-    Братцы! – яростно стукнул он себя в грудь. – Почему мы должны вместо них кровь проливать?! Они ведь тоже присягу давали!
-    Верно! – поддержали его из толпы. – Если драться, так всем!
-    А если одни будут драться, а другие в сторону Кубы смотреть, толку не будет! – болезненно выкрикнул Берналь Диас.
-    Да выколоть им глаза, и все! – зло и насмешливо предложил кто-то. – Чтоб не смотрели…
-    Не-ет, - замотал головой Берналь Диас. – Если мы из-за паршивых гнилых каравелл друг дружке глаза будем колоть, мавры… то есть индейцы, нас мигом одолеют! Сами знаете…
-    Сжечь эти чертовы каравеллы! – строго по плану заголосили со всех концов его люди. – Чтоб никто удрать не пытался!
-    Правильно! Сжечь каравеллы! Идти, так до конца – всем, как один!
-    Ага… - прогремел вдруг настороженный голос, - а кто потом возмещать убытки будет?
Толпа мигом смолкла и растерянно, вполголоса загомонила.
Берналь поджал губы, но тут же взял себя в руки и насмешливо прищурился.
-    Ты, наверное, брат, последнюю рваную рубаху заложил, чтобы тебе каравеллу доверили…
Сходка загоготала.
-    Вот и я никому ничего не должен, - развел руки в стороны Берналь Диас. – Ибо нищ, аки церковная мышь. Ну, нечего с меня взять! Нечего!
***
Каравеллы под руководством старшего альгуасила Хуана де Эскаланте разгружали целых восемь дней. Понятно, что сомнений было множество, и наиболее осторожные солдаты даже прислали к генерал-капитану целую делегацию под руководством опытного и очень уважаемого солдата Хуана де Алькантара, известного под кличкой «Старый». Но Кортес лишь развел руками.
-    Вы сами знаете: сходка есть сходка. Она имеет право на все.
-    Но кто за все это будет платить? – от имени делегации возразил Алькантар.
-    Ты что, отвечаешь перед кем за эти каравеллы? – словами Берналя Диаса, парировал Кортес. – В долговую яму к ростовщикам влез?
-    Не-ет.
-    Ну, и какого черта тебе об этом думать? Твое дело – Священной Римской империи служить, а обо всем остальном пусть у сеньоров капитанов головы болят.
Делегаты растерянно переглянулись.
-    Одно могу посоветовать, - усмехнулся Кортес. – Не надо жечь; можно просто посадить на мель, а все железное снять – и в кузницу.
Делегаты развернулись, и Кортес проводил их удовлетворенным взглядом. Он не только раз и навсегда решил проблему с побегами и смутой, но еще и поставил в строй добрую сотню человек – всех матросов. Но – Бог мой! – как же ему не хватало солдат!
***
Капитан Алонсо Альварес де Пинеда подошел к едва обозначенной на карте речушке под утро, незадолго до рассвета.
-    Сеньор! Сеньор! – влетел в его каюту штурман. – Крепость!
-    Индейская? – вскочил, протирая глаза Пинеда.
-    Нет, сеньор, наша, кастильская!
Пинеда охнул и выбежал на палубу.
-    Матерь Божья!
Высоченный частокол, рвы, подъемные мосты, амбразуры для артиллерии – даже в неверном свете утренних сумерек, было видно, как же великолепна эта крепость.
-    Я думаю, это Эрнан Кортес, сеньор, - зачастил штурман. – Больше некому.
-    Лишь бы не португальцы, - прищурился Пинеда и принял у штурмана карту. – М-да… похоже, что это Кортес.
Известия о сказочно богатой добыче, взятой Кортесом, пошли гулять по всей Ямайке сразу же после того, как его каравеллы привезли на продажу рабов, но вовсе не из-за рабов. Просто кто-то из матросов неосторожно сбыл здешнему идальго фигурку танцующей обезьянки в полторы пяди длиной – из чистого золота.
Понятно, что фигурка вмиг оказалась на столе у губернатора Ямайки Франсиско де Гарая, и уже через день Гарай вызвал к себе Пинеду.
-    Пристроишься в хвост, - только и сказал губернатор.
-    Не позволит, - с сомнением покачал Пинеда.
-    А голова у тебя на что? – язвительно усмехнулся губернатор. – И потом, патент у меня есть; если что пойдет не так, покажешь…
Пинеда криво улыбнулся. Выданный Гараю патент Его Величества на открытие и колонизацию земель касался только тех земель, что расположены к северу от реки Сан Педро и Сан Пабло. В любом ином краю Пинеда будет вне закона, и армада Кортеса из одиннадцати судов имела полное право оказать вооруженный отпор трем его каравеллам.
Однако соблазн был так велик, а слухи – особенно после доставки на Кубу каких-то особенно превосходных рабов – столь умопомрачительны, что Пинеда рискнул. Едва основав на реке Пануко небольшой городок, он со всеми предосторожностями отправился вдоль побережья и вот, на третьи сутки, отыскал. Но какое решение принять, пока не знал.
Собственно, вариантов было два, но первый – самый лучший – отпал сам собой, как только Пинеда увидел эту крепость. Оставалось высылать парламентеров и навязывать товарищеское соучастие в «разработке» этой немыслимо богатой «золотой жилы».
«Лишь бы он согласился на совместное капитанство, - подумал Пинеда. – А уж потом я найду способ его отодвинуть…» Судя по слухам, Кортес крепко рассорился с Веласкесом как раз перед отплытием, а значит, на покровительство Кубы висельник Эрнан может теперь даже не рассчитывать.
-    Санта Мария! Они нас увидели!
Пинеда прищурился и удовлетворенно хохотнул. Весь берег у крепости буквально переливался огнями факелов, а на тонком, еле заметном на фоне бледного утреннего неба шпиле взвился приветственный флаг.
-    Кажется, дело выгорит, - мурлыкнул под нос Пинеда и повернулся к штурману. – Армаду ставим на рейд. Всем готовиться к высадке.
Палубы всех трех каравелл загрохотали от топота десятков ног, на мачтах взвились сигнальные флажки, а едва Пинеда отправился в каюту – облачиться в парадное платье, в дверь снова ворвался штурман.
-    Сеньор! Вы должны это видеть!
-    Что там еще?! – раздраженно отозвался Пинеда и, на ходу застегивая камзол, выбрался наружу. – Ну?
-    Посмотрите вон туда, - указал штурман.
Пинеда пригляделся, и ничего не увидел.
-    Где?! Куда смотреть?
-    Да, вон же, вон!
И в этот миг солнце, самым краешком своим, вышло из-за холмов.
-    А это еще что?!
У берега, омываемые пенистыми волнами, стояли каравеллы.
-    Раз… два… три… - считал штурман. – Санта Мария! Все одиннадцать!
Пинеда растерянно моргнул. Он и сам уже видел, что здесь, по ватерлинии вросшая в песок и уже порядком разбитая прибоем, стоит вся армада Кортеса.
-    Господи! Кто мог сделать такое? – выдохнул штурман.
Внутри у Пинеды все оборвалось.
-    Всем назад! – заорал он. – Отменить высадку! Немедленно назад!
Кроме капитана армады Эрнана Кортеса, правом уничтожить суда, отрезая все пути к отступлению, не обладал никто. И Пинеда уже представлял себе, что ждало бы его флот, а затем и его самого, если бы он поверил призывным береговым огням.
***
Кортес двинулся вдоль берега вслед за судами Пинеды немедленно. Он знал, что этот шакал все равно попытается встать на его земле – хотя бы одной ногой. И не ошибся. Уже спустя сутки ему удалось выловить разведчиков Пинеды, и, когда он пригрозил поджарить им пятки, то узнал об армаде главное: на трех судах приплыли двести семьдесят свежих солдат.
Санта Мария! Что только он не испробовал! Под прицелом арбалетов заставил пленных вернуться на берег и махать руками, приглашая всех высадиться. Сам со своими лучшими людьми переоделся в платье ямайских самозванцев, пытаясь захватить отвалившую от капитанской каравеллы шлюпку. Но Пинеда слишком хорошо понял, и что происходит, и с кем едва не связался.
Оставалось возвращаться в Семпоалу – без добычи.
***
Когда, спустя четыре дня, круглосуточно бегущие гонцы, сообщили об уничтожении мертвецами всех одиннадцати парусных пирог, Мотекусома не поверил.
-    Разведка уверена, что это не хитрость? – принялся он судорожно разворачивать документы. – Может быть, они уничтожили маленькие пироги? Те, что без парусов…
И осекся. На великолепно исполненных рисунках были отображены все этапы, а идущий сбоку текст сухо и точно комментировал происходящее.
-    Что случилось? – подошла Сиу-Коатль.
-    Посмотри, - сунул ей документы Мотекусома и схватился за голову.
-    Я ничего не понимаю… - растерянно пробормотала Сиу-Коатль, быстро просматривая рисунки. – Они что – сошли с ума?
Мотекусома досадливо крякнул, вскочил и заходил по комнате – из угла в угол.
-    Может, я чего-то не понимаю, - вдруг рассмеялась Женщина-Змея, - но ты ведь получил как раз то, что хотел!
-    Да, - мрачно отозвался Мотекусома.
-    Ну, так убей их!
Мотекусома резко остановился и притянул ее за плечи к себе.
-    А что, если я ошибся?! А что если они еще сильнее, чем я думал?!
-    Убей их, - повторила Сиу-Коатль. – Просто убей – и все. И отпусти меня, мне больно!
Мотекусома как очнулся и медленно выпустил старшую жену.
-    Я боюсь… - тихо проговорил он, - что теперь просто убить уже мало, и за ними все равно придут другие.
-    Ты слишком часто стал бояться, - потирая плечи, покачала головой Сиу-Коатль. – Уйди, если боишься. У тебя столько племянников! Любой согласится стать Великим Тлатоани.
-    Они еще мальчишки… - вздохнул Мотекусома. – Только драться и умеют. А мне нужно сделать так, что кастилане остановились. Понимаешь? Чтобы более ни одно их судно не смело пристать к этой земле.
-    И как ты этого добьешься? – с подозрением уставилась на явно заговорившегося мужа Сиу-Коатль.
-    Для начала замирюсь с Тлашкалой, - поджал губы Мотекусома.
Сиу-Коатль обмерла.
-    Ты с ума сошел!
***
Этой ночью Марина снова залезла к нему под одеяло. Переплела свои крепкие, изящные ноги с его ногами и прижала голову к плечу.
-    Почему Колтес не идет в Тлашкалу?
Кортес рассмеялся.
-    Лучше расскажи, откуда ты такая взялась?
-    Малиналли – дочь своей мамы, - серьезно ответила Марина. – А больше Колтесу знать не надо.
-    Вот и тебе не надо знать, почему я не иду в Тлашкалу, - в тон ей отозвался Кортес.
-    Если Колтес возьмет дочку вождя Тлашкалы, Мотекусома сделает вот так, - перевернулась она на спину и смешно раскинула ноги в стороны.
Кортес хохотнул и подмял ее под себя.
-    Ты не ошибся? – иронично подняла бровь индианка. – Я – не Мотекусома.
-    Ты – то, что мне нужно, - впился губами в молодую упругую грудь Кортес.
***
Через два дня Кортес оставил в крепости Вера Крус только больных, убогих и ненадежных и вышел в Семпоалу.
-    Я поставил править крепостью и всем этим краем своего родного брата Хуана де Эскаланте, - объявил он и для пущего веса добавил: – если что пойдет не так, обращайтесь к нему, он победит любого врага.
Вожди уважительно глянули в сторону Эскаланте; родной брат самого Колтеса-Малинче это и впрямь была значительная фигура.
Из Семпоалы, взяв у толстого вождя в подмогу две сотни носильщиков – тащить на себе артиллерию, да четыре тысячи отборных воинов – так, на всякий случай, Кортес и выдвинулся в Тлашкалу.
Понятно, что падре Хуан Диас думал недолго и присоединился к солдатам в первый же день. Торчать за частоколом крепости, все время думая о том, как он, думая попасть в Иерусалим, оказался на другой стороне земли, было хуже, чем даже идти в неизвестность. И в выборе не ошибся: в этом походе вообще всем было на удивление хорошо.
Сгрузившие поклажу на семпоальских носильщиков солдаты шли налегке; силы оставались, а потому все они нет-нет, да и позволяли себе побаловаться с местными прелестницами. Из тысяч вышедших в поля – надламывать початки маиса – индианок попадались очень даже ничего. Да, и в заросших виноградом и вишней чистеньких беленьких городках их встречали, как родных, наперебой называя своими зятьями и стараясь угостить повкуснее. Даже брат Бартоломе, чувствовал себя чуть ли не Иоанном Златоустом. Полуграмотный монах в каждом селении просил Кортеса уступить ему на время Агиляра и Марину и чуть ли не до полуночи пересказывал дикарям сильно урезанную версию Ветхого Завета, вызывая массовое восхищение и по-детски настойчивые требования быстрее рассказать, чем там все закончилось.
А потом они вышли на перевал, и все мигом переменилось. Селения сразу исчезли, а с близких, рукой подать, заснеженных вершин засвистело так, что, сколько падре ни кутался, пронизывало до костей. Затем небо затянуло черными тучами, и пошел дождь, затем забарабанил по каскам крупный, с фасолину, град, и, в конце концов, их даже присыпало снежком.
Застывшие вконец солдаты богохульничали и пытались согреть закоченевшие руки подмышками и чуть ли не между ног. Но даже когда они обнаружили огромные запасы дров у стоящего при дороге пирамидального храма, радость была подпорчена. Греться у огня было еще можно, а вот сварить простейшую похлебку не выходило.
-    Даже не пытайтесь, - мгновенно сообразил, отчего стоит такая ругань, падре Хуан Диас. – Здесь на высоте вода при другой температуре кипит.
Солдаты уставились на святого отца непонимающими глазами, и он крякнул и объяснил доходчивее:
-    Волей Божьей, чем к небу ближе, тем меньше надо о брюхе думать. Просто горячей водички попейте, и хватит с вас.
Солдаты переглянулись… и смирились.
А потом было три дня пути по стылой каменистой пустыне, а затем – новый перевал и первое селение – уже в землях Мотекусомы.
-    Куда идешь? – перевели Агиляр и Марина первые слова здешнего вождя.
-    Бог даст, к Мотекусоме, - осторожно ответил Кортес. – В гости…
Вождь внимательно оглядел его стальной шлем и узкий кастильский кинжал.
-    Без приглашения можешь не пройти… в гости.
-    Почему?
Вождь улыбнулся.
-    Столица стоит на острове посреди озера… - перевел Агиляр. – И ведут к ней три дамбы. И в каждой по четыре-пять подъемных мостов… пока еще никто не прошел.
Внимательно слушающий каждое слово падре Хуан Диас достал подклеенную во многих местах книгу для путевых записей. Он о столь хорошо укрепленных городах даже не слышал.
-    Там каждое здание – крепость, - спокойно, со знанием дела, продолжил вождь. – Крыши – площадки для лучников. Каналы – преграда для меченосцев. Не-ет, без приглашения не пройти.
Кортес на секунду задумался и вдруг широко улыбнулся и развел узкие ладони в стороны.
-    Я пришел с миром. Думаю, пока дойду, Мотекусома это поймет.
Вождь внимательно выслушал перевод и усмехнулся.
-    Ты говоришь не то, что делаешь. Если ты пришел с миром, ну так иди к Мотекусоме через наши земли, через Чолулу. Почему ты идешь в Тлашкалу?
Едва Агиляр это перевел, наступила такая тишина, что стало слышно, как там, за стенами отчаянно пытаются отогнать солдаты облепивших лошадей местных мальчишек. А Кортес все молчал и молчал.
И тогда Марина что-то произнесла.
Вождь удивился и переспросил, но тут же получил подтверждение и приложил руку к сердцу.
-    Вождь извиняется за нетактичное обвинение мужа высокородной Малиналли в злом умысле, - перевела Марина, а затем и ни черта не понимающий Агиляр.
И тогда Марина перешла на кастильский – на людях впервые.
-    Малиналли объяснила, что в Тлашкале у нас племянники. Колтес не обиделся, что Малиналли сказала это сама?
Капитаны переглянулись. Такой наглости от – пусть высокородной, пусть и спящей с генерал-капитаном, - и все-таки рабыни они не ожидали. И только знающий, как уважаются здесь родственные связи, Кортес лишь улыбнулся.
-    Умница, Марина, умница. Хороший козырь…
***
Тлатокан отреагировал на желание Мотекусомы замириться с Тлашкалой взрывом.
-    Ты с ума сошел, Тлатоани! – забыв о приличиях, брызгал слюной Верховный судья. – Такого позора еще никто не допускал!
-    Ты забыл, сколько наших воинов они принесли в жертву своим богам! – не отставал Какама-цин. – И что теперь – все это Тлашкале простить?!
-    Да, - кивнул Мотекусома.
Вожди оторопели.
-    Что ты сказал?! – опомнился первым Верховный судья.
-    Да, простить, - повторил Мотекусома.
Вожди пооткрывали рты и переглянулись.
-    А как же честь?
Мотекусома склонил голову, долго думал, а потом совершенно серьезно произнес:
-    Лучше бесчестие вождя, чем гибель его народа.
Теперь уже замолчали вожди – тоже надолго. А потом Верховный судья переглянулся с остальными и покачал головой.
-    Твой старший брат Мальналь-цин был бы куда как более достойным правителем.
Мотекусома стиснул челюсти, но Верховный судья даже не заметил, как ему больно.
-    Наше терпение истощилось, Мотекусома. Мы будем переизбирать Великого Тлатоани. И следующим будешь не ты.
Мотекусома замер и заставил себя собраться.
-    Я знаю, - почти спокойно кивнул он. – Но время у меня еще есть.
***
Это было странно, но, потеряв надежду увидеть Иерусалим при жизни, падре Хуан Диас словно вышел из тюрьмы и с удивлением обнаружил, сколь многие вещи ему интересны. Взял у Кортеса переводчиков, переговорил с местными жрецами и тут же напросился осмотреть их пирамидальный храм. И не без оторопи отметил, что столько старых, выбеленных временем черепов не видел еще нигде. Здесь их были сотни… тысячи!
-    Это наши враги, - с гордостью указал на груды черепов главный жрец. – Поэтому-то наш город столь прославлен.
Падре понимающе кивнул. Если сложить в одном месте черепа всех врагов католической церкви, наверняка выйдет, что и Рим не менее славен.
-    Переведи ему, - повернулся падре к Агиляру, - что Бог гораздо более радуется смиренному духу своего раба, нежели убиенному телу его недруга.
Вожди растерянно заморгали, и падре досадливо поморщился, - его снова не понимали.
Вообще, понятие «раб» несло у индейцев совершенно дикий смысл. За редким исключением, вроде Агиляра, раб – это взятый в плен воин, сидящий в клетке и нетерпеливо ждущий, когда жрецы с почестями принесут его в жертву. Хуже того, дикари высокомерно считали себя прямыми потомками богов и термин «раб Божий» вызывал в них истерический смех.
-    Ты глупый совсем, кастиланин! – хохотали жрецы. – Чтобы стать божьим рабом, надо сначала вступить с ним  в войну! Затем попасть в плен… и уж потом…
То же происходило и со словом «золото». По странной иронии богов, деньгами у дикарей служили похожие на овечий помет бобы какао, из которого они варили совершенно омерзительный на вкус напиток, а столь вожделенное для кастильцев золото индейцы иначе как «божьим дерьмом» не называли, – наверное, из-за цвета.
-    Если бы ты рискнул попробовать какао, - уверяли жрецы, - ты бы уже не поменял его на все золото земли!
И уж совершенный кавардак возникал, едва падре Диас касался понятия Троицы или противостояния Сатаны – Творцу всего сущего. По их версии, лиц у Бога было не три, а четыре, и власть над миром периодически переходила от одного лица к другому – так же, как сменяются времена года или суток.
Нечто подобное происходило и сейчас. Падре начал объяснять теософскую суть креста, но индейцы тут же все извратили. Едва увидев крест, жрецы радостно закивали и показали, как точно соотносятся стороны креста с количеством тепла, приходящего со всех четырех сторон света.
Падре пошел дальше и рассказал о крещении, исповеди и причастии. Жрецы переглянулись и восторженно, наперебой забалаболили: у них все точно так же! А стоило расспросить, и оказалось, что исповедуются они, большей частью, два раза в жизни, – когда принимают крещение, да перед смертью.
Падре досадливо рыкнул и понял, что пора переходить к самому основному. Коротко рассказал, как Сеньор Наш Бог запретил Иакову приносить в жертву своего сына, но и здесь получил столь же иллюзорное «понимание».
-    Раньше, когда мы были дикими, как людоеды с островов, - перевели Марина и Агиляр, - мы тоже проливали кровь своих родственников. Но Уицилопочтли запретил это – раз и навсегда. Теперь мы охотимся только за чужаками.
-    Но ведь в лице Господа чужаков нет… - осторожно продолжил мысль падре, - а все люди – братья. Как же можно убивать брата своего?
Жрецы дружно рассмеялись и начали тыкать руками в кинжал на поясе Агиляра.
-    Они говорят, - смутился переводчик, - что впервые видят столь хорошо вооруженных миролюбцев.
На том и расстались. А спустя два дня, убедившись, что посланные в Тлашкалу послы мира уже не вернутся, Кортес отдал приказ выдвигаться вперед.

***

23

http://s7.uploads.ru/sqyUA.jpg
Мотекусома добивался встречи с тлашкальцами три дня, и лишь на четвертое утро с лично приехавшим на золоченых носилках и вставшим лагерем у самой границы Тлашкалы Великим Тлатоани вражеского Союза согласились переговорить.
-    Что тебе нужно? – на скорую руку исполнив ритуал приветствия, перешел к делу Шикотенкатль – тот самый молодой вождь, что обыграл Мотекусому.
-    В твои земли движутся четвероногие, - сразу же принял эту сухую манеру переговоров Мотекусома.
-    Знаю, - кивнул Шикотенкатль.
-    Я предлагаю перемирие, чтобы мы вместе могли убить их, - заглянул ему в глаза Мотекусома.
Эти глаза его были полны презрения и превосходства.
-    Сам справлюсь, - отрезал молодой вождь.
Мотекусома удержал готовый прорваться наружу гневный всплеск.
-    Тисапансинго не справился, - напомнил он.
-    Там никогда не умели воевать, - отрезал Шикотенкатль.
Мотекусома, соглашаясь, кивнул и вытащил из кожаного футляра документы – самые важные из тех, что у него были.
-    Смотри, Шикотенкатль, - развернул он первый. – Это донесения купцов. – За три года четвероногие трижды разорили почти каждый прибрежный город – от самого Косумеля.
Шикотенкатль дернулся, было, посмотреть, но удержался и высокомерно усмехнулся.
-    Что знают купцы о войне?
-    Кастилане уничтожили все свои парусные пироги, - развернул Мотекусома следующий лист. – Я думаю, они отрезали себе путь назад.
Молодой вождь не выдержал, – кинул-таки на отлично исполненный рисунок быстрый взгляд, и вновь исполнился высокомерия.
-    Правильно сделали. Пироги мертвым ни к чему.
Мотекусома сокрушенно цокнул языком, но упрекать вождя в зазнайстве не стал.
-    Разреши моим воинам воевать рядом с твоими.
-    Ни за что.
Мотекусома на миг – не более – стиснул челюсти, но тут же взял себя в руки.
-    Хорошо. Пусть они воюют с четвероногими под твоим руководством. Ты будешь ими командовать, больше никто!
Брови Шикотенкатля поползли вверх.
-    Я? Твоими?
-    Да, - твердо кивнул Мотекусома. – Я дам тебе право казнить всякого, кто ослушается.
Молодой вождь покраснел. Предложение было исключительно лестным. Но он и тут нашел подвох.
-    А потом все будут говорить, что Шикотенкатль настолько испугался кастилан, что попросил подмоги у Мотекусомы? Ну, уж нет!
Мотекусома вспыхнул… и все-таки снова удержался.
-    Я поставлю свои войска на самой границе, - стиснув кулаки, известил он. – Понадобятся, - бери. Орлы и Ягуары – сам знаешь, каковы они в бою. И еще…
Он быстро свернул документы в трубочку, сунул их в футляр и с поклоном положил перед юным вождем.
-    Это тебе. Здесь о кастиланах самое важное, что знаю о них я сам.
Шикотенкатль отвел глаза. Похоже, он уже понимал, что Мотекусома и правда не собирается подминать его под себя, но отказаться от всего только что сказанного было для молодого вождя уже немыслимо.
***
После первых же двух стычек с тлашкальцами, стало ясно, что это – не Тисапансинго. Да, здешние индейцы, как и везде, старались не убить врага, а взять в плен, но вот в стойкости и военном мастерстве превосходили соседей на голову.
-    Значит, так, - хрипло помогал переосмысливать тактику ближнего боя Альварадо, - действуем по-итальянски.
Конная разведка переглянулась.
-    Сюда смотреть! – рявкнул Альварадо и вскочил на коня. – Бьем только в лицо!
Он взвесил в руке длинное тяжелое копье и сделал отточенный многократной тренировкой удар.
-    Ни в коем случае не в хлопковый панцирь, - застрянет!
Разведчики усмехнулись. Это они и сами знали.
-    А если копье перехватили рукой, делаем так…
Альварадо повернул коня кругом, четко показывая, как вместе разворотом всадника, проворачивается в руках противника и копье.
-    Ни за что не удержит!
-    А если он сумеет перехватить? – раздалось из гущи отряда.
-    Зажми копье подмышкой и тащи его за собой, - тут же продемонстрировал Альварадо. – Это же азбука! Что вы, как дети?!
Разведчики загудели.
-    И держаться всем вместе! Чтобы не вышло, как с Педро де Мороном!
Воины потупились. Морона – отличного наездника подвела самонадеянность. При поддержке всего двух товарищей он врезался в ряды врага, и лошадь была убита, а всадника мигом связали, взвалили на спины и потащили прочь.
Лишь с огромным трудом уже простившегося с жизнью Морона спасли, но вот лошадь… тлашкальцы мгновенно сообразили, какую удачу даровали им боги, точно так же подхватили Громового Тапира и, несмотря на яростные попытки Альварадо отбить павшего боевого товарища, мгновенно уволокли коня в глубокий тыл.
Как спустя несколько дней сообщили пленные, внушающего суеверный ужас Громового Тапира воины-гонцы расчленили, а части тела и особенно голову пронесли по всем селениям, объясняя, что если даже это чудовище можно отправить к праотцам, то уж якобы сбежавших из преисподней «мертвецов» – тем более.
Это и было самым опасным.
***
Все шло даже лучше, чем думал Шикотенкатль. Пронесенная сначала по войскам, а затем и по самым отдаленным горным селениям голова Громового Тапира произвела колоссальное впечатление. И когда войска сошлись под Теуакасинго, тлашкальцы уже не боялись – ни лошадей, ни, тем более, кастилан. Бойцы даже делали ставки на то, чей отряд первым убьет очередное чудовище и, как сообщили вождям наблюдатели, ранили не менее четырех свиноподобных гигантов.
Определенно были потери и среди самих кастилан. Нет, пока Шикотенкатль трупов не видел; наученные горьким опытом с павшей лошадью и, поддерживая о себе славу давно уже мертвых, и в силу этого бессмертных «духов», кастилане хоронили солдат в обстановке полной секретности. Но опять-таки наблюдатели утверждали, что серьезные ранения получили никак не менее полусотни врагов. Да, и отступали «мертвецы» с поля боя у Теуакасинго, пусть и в полном порядке, но явно потрясенные своим внезапным и страшным разгромом.
И только избалованные символическими войнами с Мотекусомой старые вожди и особенно предводитель союзников Чичимека считали, что цена войны уже слишком высока.
-    Мои воины ранили четверых мертвецов, - напирал Чичимека, - а потеряли убитыми восемьдесят! А главное, не напрасны ли наши потери? Я еще не видел ни одного убитого врага! Может, они и впрямь бессмертны?
Но Шикотенкатль не считал нужным слушать выжившее из ума старичье.
-    Бессмертный – еще не значит, непобедимый! – отрезал он. – Если они духи, то пусть отправляются обратно в преисподнюю, а в моей Тлашкале им делать нечего!
-    Ты слишком самоуверен, - покачал головой Чичимека, и старые вожди, соглашаясь со сказанным, сдержанно закивали.
-    А вы все слишком пугливы, - парировал Шикотенкатль и с усмешкой оглядел стариков.
Вожди обиженно засопели.
А потом «мертвецы» засели в брошенной крепости, боясь даже высунуть нос, и Шикотенкатль с удовольствием прослушал последние военные сводки и подозвал гонца.
-    Пойдешь по западной дороге. Там у наших границ найдешь отряды мешиков – Ягуары и Орлы.
Гонец мгновенно напрягся.
-    Скажешь им, Тлашкала уже бьет тех, кого они так испугались. Пусть убираются домой.
Гонец скрылся, и Шикотенкатль повернулся к своему лучшему другу – Иш-Койотлю.
-    Пора кастиланам принять наши покаянные дары. Как думаешь?
Иш-Койотль рассмеялся. Слухи о том, что «гости» уже сожрали в брошенных селениях всех собак и перешли на человечину, были весьма настойчивы и небезосновательны – трупы со срезанным с ягодиц жиром находили вслед за кастиланами почти повсюду.
-    Возьми с собой всех, кого сочтешь нужным, и съезди к ним, - кивнул Шикотенкатль. – Пора дать «мертвецам» понять, кто они здесь, и что их ждет.
Иш-Койотль расцвел. Такого почетного поручения он ждал давно.
***
Израненный, обложенный примочками из топленого человечьего «масла» – за неимением лампадного – Кортес, как всегда, сидел на индейском барабане и доедал последнего щенка.
-    Мы проигрываем, Кортес, - тихо произнес не отрывающий взгляда от наскоро прожаренной щенячьей лапки Гонсало де Сандоваль.
-    Знаю, - мрачно отозвался генерал-капитан.
-    Мы уже потеряли сорок пять человек, - проронил Диего де Ордас.
-    Я помню, - кивнул Кортес и швырнул обглоданные дочиста кости в огонь.
-    Лошади изранены, - склонил огненную голову Альварадо. – А от твоих послов никакого толку.
Кортес поджал губы. Он возвращал плененных в боях вождей уже трижды – с четко зафиксированными Королевским нотариусом дарами, каждый раз требуя лишь одного – мира. И каждый раз получал из Тлашкалы твердое «нет».
Но хуже всего было то, что они стремительно проигрывали.  Судя по оценкам разведки, Тлашкала выдвинула против них порядка четырех тысяч воинов – опытных, привычных к горам, а главное, сытых. Те четыре тысячи семпоальцев, что он взял с собой, в бою с тлашкальцами сравниться не могли, а кастильцев было слишком уж мало – триста пятьдесят душ.
Даже лошади уже не приводили врага в ужас. Их военные вожди определенно изучали особенности Громовых Тапиров, а местами уже опробовали в деле новую, специальную тактику боя против конницы. Они нападали ночами и подходили так тихо, что если бы не натасканные на запах индейца еще на Кубе и регулярно поощряемые человечиной собаки, его отряд можно было перебить уже раза три-четыре.
А еще и артиллерийский боезапас… Кортес тяжело вздохнул, - как только они вошли в эти земли, доставка пороха и ядер сразу же стала невозможной, - тлашкальцы просто перекрыли дороги. И, сколько он еще продержится, было не столько вопросом личной отваги и вооружения, сколько времени…
-    Тлашкальцы! – заорали часовые, и Кортес встрепенулся.
Стоящий на взгорке разведчик отчаянно махал укрепленным на копье флажком, и эта весть мгновенно разлеталась по всему лагерю.
-    Подъем! – вскочил Кортес. – К оружию!
-    Нет-нет, подожди, - озабоченно тронул его за рукав Ордас. – Это не нападение!
Кортес пригляделся, и в его груди прошла горячая волна.
-    Сеньора Наша Мария! Наконец-то!
Разведчик определенно показывал знак «идут парламентеры».
***
Собственно парламентер был один – высокий, самоуверенный индеец. Выполнив обязательный ритуал приветствия, он знаком приказал носильщикам разгрузить дары в трех местах, и Кортес недоуменно переглянулся с капитанами. Такого он еще не видел.
Справа стояли четыре страшные морщинистые старухи. В центре лежали огромные, учтиво вскрытые носильщиками тюки, доверху набитые цветастыми перьями и мелкими, похожими на зерна какао шариками копала – главного здешнего благовония. Ну, а слева стоял мешок с маисом… и раскрашенный перьями под череп каучуковый мяч для здешней игры.
-    Я что-то не пойму, - насторожился Кортес. – Это что?
Агиляр принялся переводить, но Марина оборвала его скупым жестом.
-    Отошли их назад, Колтес, - процедила она – уже на кастильском. – Или убей.
-     Ну-ка, объясни… - потребовал Кортес.
Марина ухватила Агиляра за ворот и подтянула ближе.
-    У Малиналли мало слов. Скажи Колтесу то, что Малиналли скажет.
-    Это насмешка, Кортес, - глотнув, начал переводить Агиляр. – Если вы – злые духи, говорят они, возьмите в жертву и сожрите старух. Если вы добрые, украсьте головы перьями и вдыхайте дым от копала. А если вы люди, поешьте напоследок маиса, потому что скоро право принести ваши сердца в жертву разыграют на стадионе.
По спине Кортеса словно пронесся ледяной ураган, и он привстал с барабана.
-    Взять их.
***
Сначала закричали стоящие на каждом холме дозорные, затем – воины, а когда Шикотенкатль вышел из походного шалаша и увидел поддерживающих один другого соплеменников, он заорал и сам.
-    Иш-Койотль! Что это?! Что с тобой, брат?!
Иш-Койотль покачнулся и протянул руки вперед. На месте кистей торчали перетянутые бечевкой, чтобы посол не истек кровью по пути, розовые обрубки. А кисти… связанные в пару кисти свисали у него с шеи, - как и у всех остальных.
-    Что это?! – протер глаза Шикотенкатль.
-    Его ответ… - выдавил друг и побрел в сторону.
-    Куда ты?!
Иш-Койотль приостановился, покачнулся, и привязанные к шее отрезанные кисти ударили его в грудь.
-    Скажи, Шикотенкатль… как я возьму в руки копье?
Шикотенкатль не знал.
-    А как я обниму любимую?
Шикотенкатль растерянно мотнул головой.
-    Я теперь кто? Мужчина? – произнес Иш-Койотль. – Или меня будут кормить старухи? До конца дней…
Внутри у Шикотенкатля все оборвалось. Он мог предположить, что парламентера убьют. Или принесут в жертву. Но только не это…
-    Помоги мне, Шикотенкатль, - попросил друг и вдруг болезненно рассмеялся. – Мне даже петлю сделать нечем.
И тогда Шикотенкатль закричал еще раз – горько и страшно. Размазывая руками слезы, кинулся к шалашу, выдернул скрепляющую кровлю веревку и стремительно вернулся назад. Стараясь не разрыдаться, перекинул веревку через толстую ветку старого дерева, бережно, под руку подвел друга к петле.
-    Прости меня, Иш-Койотль.
-    Помоги мне, Шикотенкатль, - вместо ответа пробормотал друг и вытянул шею, сколько мог.
***
Спустя минуту, когда друг уже полетел на север, в страну предков, к сидящему под деревом Шикотенкатлю подошли.
-    Сынок…
Военный вождь тлашкальцев поднял голову.
-    Чичимека отложился, и вместе с ним ушли домой еще четыре недовольных тобою вождя, - тихо произнес отец. – Пора просить помощи у Мотекусомы. Своими силами нам уже не справиться.
И тогда Шикотенкатль – вопреки всем запретам – заплакал. Потому что сегодня пошел бы на союз даже с Мотекусомой – лишь бы отомстить. И потому что сам же… буквально вчера… с позором выставил отборные отряды Орлов и Ягуаров назад, в Мешико.
***
Мотекусому лишали титула по всем правилам. Сначала осмелевший Змеиный совет внимательно рассмотрел все обстоятельства дела и – с перевесом в один голос – дал свое одобрение на детальное расследование преступлений своего правителя, и только затем Тлатокан, опираясь на полученное разрешение, начал предъявлять обвинения – одно за другим.
-    Ты, Мотекусома Шокойо-цин, виновен в том, что солгал Тлатокану.
-    Это так, - кивнул Мотекусома.
-    Ты, Мотекусома Шокойо-цин, виновен в тайных сношениях с приморскими врагами Союза.
-    Это так, - признал Тлатоани.
-    Ты, Мотекусома Шокойо-цин, виновен в попытке оказать помощь нашим самым заклятым врагам – Тлашкале.
-    Да, я это сделал.
Верховный судья повернулся к остальным членам Тлатокана.
-    Он признал все три обвинения. Что вы решите?
-    Сместить, - решительно произнес Какама-цин, племянник Мотекусомы и правитель Тескоко.
-    Сместить, - отвел глаза в сторону Тетлепан-кецаль-цин, племянник Мотекусомы и правитель Тлакопана.
-    Сместить, - глухо проронил Иц-Кау-цин, военный правитель Тлателолько и Повелитель дротиков.
И тогда Мотекусома поднял глаза. Оставался лишь один, кроме него самого, член Тлатокана – его главная жена Сиу-Коатль. И она молчала.
Мотекусома вдруг вспомнил свое последнее откровение – там, в Черном доме, во время путешествия по слоям всего мироздания. Он усмехнулся; боги прямо сказали, что главным виновником его падения будет женщина, очень родовитая женщина…
-    Сместить, - поджала губы жена.
***
Все понимали, насколько сложной будет процедура передачи власти. Ибо тому, кто станет новым Тлатоани, придется либо брать от каждого племени новую жену, - как залог будущих братских отношений, либо, если свободных дочерей у главного вождя не будет, добиваться развода нужной женщины с Мотекусомой и брать в жены ее. Но иного выхода никто не видел.
А спустя час, когда Тлатокан, в присутствии лишенного голоса, но обязанного оставаться вплоть до завершения Мотекусомы, горячо обсуждал кандидатуру нового правителя, из Тлашкалы прибежал военный гонец.
-    Впустить, - распорядился Верховный судья.
Мокрый, разгоряченный бегом гонец вошел и, по обычаю не глядя в глаза Мотекусоме, протянул пакет.
-    Я возьму? – спросил разрешения бывший Тлатоани. – Или кто-то из вас возьмет?
-    Возьми ты, - разрешил Верховный судья и на всякий случай отодвинулся.
Объяснять гонцу, что происходит, было некогда, а право убить всякого, кто посягнет на военную почту Великого Тлатоани, он имел.
Мотекусома принял почту, вытащил послание из футляра, развернул, и его обдало могильным холодом.
-    Тлашкала пала, - мгновенно севшим голосом произнес он.
-    Что?! – не поверили своим ушам члены совета.
-    Но это еще не все, - поджал губы Мотекусома. – Их вожди хотят отдать своих дочерей вождям четвероногих.
Члены совета потрясенно замерли. Они знали: если это произойдет, все тлашкальские племена станут военными союзниками кастилан.
***
Кортес встречал послов, как всегда, - сидя на небольшом индейском барабане, и сначала к нему пришли добравшиеся первыми вожди окрестных сел. Подойдя прежде всего к переводчице и выразив ей глубокое почтение, они многословно объяснили, что, будучи окружены вечным обманом со стороны Мотекусомы и прочих недостойных людей, наивно и преступно не могли поверить в добрые намерения отважного мужа высокородной Малиналли.
Кортес чертыхнулся; это ему уже стало надоедать.
-    Марина! – оборвал он переводчицу на полуслове, - что, черт подери, происходит?! Почем они все время сначала идут к тебе, а уж потом – ко мне?!
-    Здесь много моей родни, - быстро перевел Агиляр. – А больше ничего не происходит.
Кортес хотел вспылить, но глянул в округлившиеся маслины девчоночьих глаз и рассмеялся.
-    Ладно! Бог с тобой! Лишь бы дело шло.
А едва щедро одаренные синими стеклянными бусами вожди откланялись, ему доложили, что идут послы Мотекусомы.
-    Как?! – не поверил Кортес. – Ты не ошибся? Не Тлашкалы?
-    Нет, - замотал головой запыхавшийся дозорный. – У Тлашкалы знак – белый орел, да, и больно уж эти послы богато одеты… не чета тлашкальцам.
У Кортеса перехватило дыхание.
-    Приглашай.
Он готовился к этой встрече несколько месяцев, а все еще не был готов. Настолько не готов, что когда послы подошли, невольно вскочил с барабана и буквально заставил себя сесть и принять расслабленную и по возможности царственную позу.
Они и впрямь были одеты роскошно. Невиданных расцветок и немыслимо скроенная одежда красиво переливалась при каждом движении, волосы были напомажены и скручены в замысловатые прически, и уж держались они, что папские легаты.
-    Позволь вручить тебе, Элнан Колтес, подарки Великого Тлатоани, - сразу же после ритуального приветствия перевели Марина и Агиляр.
-    Они знают мое имя? – оторопел Кортес.
Никто из индейцев никогда не называл его полным именем, - или кличка «теулес», что означало то ли «дух», то ли «бог», или «вождь кастилан», а чаще всего, «Малинче» – муж Марины.
-    Великий Тлатоани многое знает, - перевели Марина и Агиляр.
Кортес растерянно крякнул. Полным именем его называли очень и очень немногие, и он уже представлял себе, скольким людям и сколько дней подряд нужно было собирать сведения, чтобы отыскать человека, услышавшего и запомнившего его полное имя.
-    А знает ли Великий Мотекусома Шокойо-цин, - решил он козырнуть и своей осведомленностью, - сколь велик и мой повелитель – дон Карлос?
-    Чтобы вырастить таких сильных сынов, и отец должен быть могуч, - не без труда перевели дипломатически уклончивый изыск Марина и Агиляр.
Кортес взволнованно выслушал и сделал еще один шаг на сближение.
-    Тогда почему Великий Тлатоани так и не нашел времени, чтобы назначить мне прием?
Послы ответили мгновенно.
-    А разве у самого Элнана Колтеса выдался свободным хоть один день?
И тогда Кортес рассмеялся; он понимал, какая превосходная выучка должна стоять за этими столь же стремительными, сколь и уклончивыми ответами. А едва он решил сделать и третий шаг на сближение, дозорный сообщил, что идут парламентеры из Тлашкалы.
Кортес обмер: шанс был воистину божественным.
-    Приглашай, - хрипло распорядился он.
Послы переглянулись, но что происходит, им перевести было некому. И лишь когда появился Шикотенкатль, они вздрогнули и замерли, а тишина воцарилась такая, что, казалось, щелкни кресалом, и все взорвется.
Высокий, выше многих в отряде Кортеса, Шикотенкатль повел широкими, плечами – так, словно ему не хватало места, и склонил непроницаемое, изрытое шрамами лицо.
-    Я пришел от имени своего отца и Машишка-цина и всех остальных вождей Тлашкалы с изъявлением покорности, - перевели Марина и Агиляр. – Ты победил.
Кортес глотнул. Еще сутки назад он так не думал.
-    Много времени Тлашкала окружена жадными и злобными врагами, - покосился военный вождь в сторону послов Мотекусомы, - а посему и получилось прискорбное столкновение с вами. Мы об этом сожалеем.
-    Сожаления мало, - понял, что можно давить, Кортес, и переводчики мигом донесли эту короткую мысль до тлашкальца.
Лицо Шикотенкатля на мгновение дрогнуло и снова стало непроницаемым.
-    Мы просим тебя стать нашим зятем, - так же бесстрастно произнес он. – Вместе мы победим любого врага.
И вот тогда дрогнули лица послов Мотекусомы. Язык Тлашкалы был и их языком.
-    Я подумаю, - демонстрируя глубокую удовлетворенность, кивнул Кортес.
-    Нет, - покачал головой военный вождь, – время слишком драгоценно. Вожди приглашают тебя прибыть в Тлашкалу немедленно.
Послы Мотекусомы заволновались еще больше.
-    А если ты сомневаешься в правдивости наших намерений, - все так же бесстрастно проронил Шикотенкатль, - я и мои самые близкие родственники, которых я привел, становимся твоими заложниками. Вплоть до свадьбы.
В груди Кортеса словно зажгли солнце.
***
Высший совет Союза – Тлатокан не покидал зала для совещаний почти три недели. Судя по донесениям послов, те делали, что могли, и тянули, сколько могли, уговаривая кастилан не идти в Тлашкалу и не доверять ее заверениям о готовности породниться. Но и предложить Кортесу что-либо иное послы не имели права, – столица молчала.
-    Вам придется приглашать их в Мешико, - первым осознал неизбежность встречи Мотекусома.
Он, хоть и утратил титул Тлатоани, но все еще оставался нужен Высшему совету, а права говорить, что думает, его не мог лишить никто.
Вожди молчали.
-    И хватит тянуть, - покачал головой Мотекусома. – Кто тратит время впустую, тот проигрывает. Всегда.
Но вожди продолжали молчать. И вот тогда Мотекусому прорвало.
-    Что вы молчите?! Вы хотя бы нового Тлатоани выберите! Сколько можно?! Двадцать дней прошло, а у Союза даже правителя нет!
-    Я не знаю, что делать, дядя, - первым признал Какама-цин. – И в Тлашкалу их впускать нельзя, и сюда приглашать опасно.
-    Но что-то же делать надо! - закричал Мотекусома.
Вожди вздохнули. Проблема не имела решений – вообще никаких. Скорость, с которой «мертвецы» поставили Тлашкалу на колени, потрясла всех, - Мешико пытался это сделать лет двести. Теперь же, если Кортес еще и породнится с Тлашкалой, произойдет слияние пяти племен: Кастилии, Семпоалы, Тотонаков, Тисапансинго и Тлашкалы.
-    У вас только два пути, - нарушил тишину Мотекусома, - или убить их, или породниться с главным вождем кастилан – так, чтобы встать выше Элнана Колтеса.
-    А что говорят разведчики, у вождя Кастилии Карлоса Пятого есть дочери, которых можно взять замуж? – осторожно поинтересовался Верховный судья.
-    Разведчики его ни разу не видели, - за всех ответил ему Какама-цин.
-    Да… в такой сильный род войти на равных трудно, - вздохнул Повелитель дротиков.
-    Да, и кому он вручит свою дочь, даже если и захочет? – саркастично хмыкнул Мотекусома. – Тлатоани, которого все еще нет?
Вожди пристыжено опустили глаза. Змеиный совет, ревностно следящий за правильностью передачи власти строго по материнской линии, – от дяди к племяннику либо от брата к брату предложил четыре кандидатуры. Но ни один племянник и ни один брат Мотекусомы взять на себя ответственность в столь опасный момент не решился – даже Какама-цин.
-    Может быть… ты согласишься… - с трудом выдавил Верховный судья. – Все равно лучше тебя нам сейчас правителя не найти…
Мотекусома криво улыбнулся. У него украли двадцать бесценных дней. Двадцать дней, за которые не сделано ровным счетом ни-че-го.
***
Падре Хуан Диас был потрясен: встречать будущих «зятьев», казалось, вышла вся Тлашкала. В Кастилии такие почести доставались разве что особам королевской крови.
Каждое племя и каждый род шли в своих одеждах и со своими знаменами и полковыми значками на длинных копьях. Затем под жуткий барабанный бой и завывания по улице прокатилась огромная процессия забрызганных жертвенной кровью и обросших космами до пояса жрецов с кадильницами, и падре тут же отметил, сколь похожи они на считающихся в Кастилии чуть ли не святыми юродивых и кликуш.
А потом начались бесконечные заверения в вечной дружбе, угощения, и вконец изголодавший брат Бартоломе так обожрался, что заболел, и падре Диасу снова пришлось отдуваться вместо него.
Впрочем, это было даже интересно. Необходимость присутствовать при каждой официальной церемонии, позволяла святому отцу все глубже вникать в душу этого народа, а однажды тлашкальцы по-настоящему его ошарашили.
-    Здесь до нас только великаны жили, - ответил на какой-то вопрос одного из капитанов старый слепой вождь – отец Шикотенкатля. – Но Уицилопочтли их истребил.
Падре замер. Совпадение с Ветхим Заветом было налицо.
-    Спроси его, откуда им известно про великанов, - дернул он за рукав Агиляра.
Старый вождь выслушал перевод, отдал короткое распоряжение, и в считанные минуты прислуга внесла… бедерную кость.
Капитаны охнули. Кость определенно была выше человеческого роста! Страшно даже подумать, каких же размеров достигал этот индейский «Голиаф» при жизни.
-    Вот с кем стоило породниться, – хихикнул захмелевший Хуан Веласкес де Леон. – Мы бы тогда Мотекусому мигом в подданство привели…
Капитаны мгновенно помрачнели. Пожалуй, только в Тлашкале они осознали, насколько же силен Мотекусома. Богатый и сильный союз мог отправить на войну даже тридцать тысяч воинов! А, судя по рассказам, первоклассным было в Союзе и вооружение: копьеметалки легко пробивали любой панцирь, и даже камни для пращей были предусмотрительно заточены в форме пули.
А затем капитаны включились в игру под названием «очередная индейская жена», и лишь падре Хуан Диас да брат Бартоломе с сомнением покачивали головами, представляя, во сколько золотых песо обойдется капитанам покупка индульгенций, – конечно, если те останутся в живых.
И только затем, бесконечно поздно, дней через восемь после свадьбы, послы Мотексомы наконец-то получили из столицы внятный и однозначный ответ.
-    Мотекусома готов принять Элнана Колтеса, - мгновенно передали они волю своего правителя.
В груди у Кортеса защемило, так, словно он прождал этого всю жизнь.
***
Послы Мотекусомы сразу же настояли, чтобы кастилане шли по хорошей дороге – через город Чолулу.
-    Да, можно пройти и через Уэшоцинко, - признавали они, - но еды там почти нет, и холодно. Зачем вам такая плохая дорога?
-    Эта дорога – гарантия безопасности, - встрял в разговор сидящий рядом с Кортесом старый слепой вождь. – Люди Уэшоцинко наши союзники, а мы теперь – самые близкие родственники Колтеса.
-    А разве наш Союз когда-либо был опасен для кастилан? – резонно парировали послы.
Возразить было нечего. До сего дня Мотекусома не дал Кортесу ни единого повода к войне.
-    Я подумаю, - пообещал Кортес.
Однако думал он совсем недолго – ровно столько, чтобы выслушать всех, вернувшихся из окрестностей Чолулы тлашкальских разведчиков.
-    Леса возле Чолулы полны отборных войск Мотекусомы, - доложил первый.
-    В городе уже готовы десятки «волчьих ям» для Громовых Тапиров, - принес жуткую весть второй.
-    На крышах Чолулы спешно создаются запасы камней и устанавливают щиты для лучников, - сообщил третий. – Весь город – одна сплошная ловушка.
И тогда настал черед капитанов.
-    Нам нельзя туда идти, - после недолгого, но напряженного обсуждения вынесли они окончательный вердикт. – Пушки в городе почти бесполезны, конница толком развернуться не сможет, а каменные стены даже аркебузы не пробьют.
Кортес невесело улыбнулся.
-    Помните, сеньоры, сколь хорошо мы продвигались, пока индейцы верили, что мы – чуть ли не боги?
Капитаны помнили.
-    А как легко мы одерживали верх, пока не убили нашего коня, помните?
Капитаны помнили и это.
-    У нас остался только один козырь, - подытожил Кортес, - их вера в то, что мы непобедимы.
-    Но мы ведь обычные солдаты… - печально возразил благоразумный Гонсало де Сандоваль. – Нас можно победить, и кто, как не ты, это знает.
Кортес посерьезнел.
-    Главное, что они этого не знают. До сих пор. Лишь поэтому мы с вами еще живы. Но стоит нам дрогнуть…
***
План Мотекусомы был также безупречен, как и все, что он делал.
-    Смотрите, - развернул он карту перед вождями. – Город просто предназначен стать ловушкой.
-    Это так… - закивали вожди.
-    Много тлашкальских воинов кастилане с собой не возьмут – из опасения, что мы начнем подозревать их в трусости или в чем дурном.
-    Верно! – обрадовались вожди. – В гости с оружием не ходят…
-    Более того, можно углубить ловушку и предложить Чолуле отложиться от нас и начать переговоры о том, чтобы породниться с Кастилией…
Вожди оторопели.
-    А это еще зачем?
Великий Тлатоани улыбнулся.
-    Если план не удастся, и кастилане победят, они так и так породнятся с Чолулой. Так что мы не теряем ничего.
-    Как это не теряем?! – наперебой заголосили вожди. – Мы целую провинцию теряем!
Мотекусома досадливо крякнул.
-    Повторяю: если кастилане победят…
Вожди не понимали.
-    Единственный способ не испачкать рук, - терпеливо объяснил Мотекусома, - это сделать так, чтобы Чолула напала без нашего участия. Если кастилане победят, мы останемся чисты! И начнем переговоры – с полным правом.
Вожди обомлели. Они знали, что Мотекусома умен, но такого даже они не ожидали.
-    Конечно же, наши войска всегда будут рядом, - улыбнулся Мотекусома, - и если Чолуле не хватит сил, мы добьем кастилан уже сами.
***
В конце концов, совет капитанов – полным составом – встал на дыбы, так что Кортесу пришлось напомнить им о своих полномочиях и судьбе безногого штурмана. Но капитаны столь отчаянно сопротивлялись заходу в Чолулу, что Кортесу пришлось объявить войсковую сходку.
-    Надо через в Чолулу идти! – громче всех орал Берналь Диас. – Там хоть жратва будет нормальная!
-    Правильно! Хватит по горам шастать! – со всех сторон кричали изрядно сдобренные золотом сообщники. – Через Чолулу идем!
Насупленные капитаны большей частью помалкивали, лишь изредка позволяя себе язвительные замечания. Но едва они подошли к Чолуле, самые худшие предчувствия начали сбываться – одно за другим. И первым делом здешние вожди вышли навстречу и попросили Кортеса тлашкальских воинов в город не вводить – ввиду прошлых обид. Кортес подумал… и согласился, а едва вожди ушли, не обращая внимания на шипение святых отцов, приказал привести Хуана Каталонца.
-    Давай, солдат, делай, что нужно.
Тот мгновенно собрал человек сорок самых толковых ребят, ушел по боковой дороге, а часов через шесть, почти под утро они приволокли-таки тринадцать разновозрастных индейских баб.
-    Пришлось аж за два легуа уходить, - устало объяснил Каталонец. – Ближе, как назло, - ни одной деревни! А в городе брать… опасно.
.
*Легуа (legua) - мера длины; 1 легуа = 5,572 км
.
Кортес приказал поднимать солдат,  и те, мгновенно собрались для коллективной мольбы, а едва женщин вздернули, тут же расхватали нарубленные Каталонцем обрезки только что использованных тринадцати веревок. И все равно, едва солдаты переступили порог выделенной для них чолульскими вождями квартиры, все перекрестились. Обнесенный высоченной толстой стеной гостиный двор более всего напоминал именно западню.
Были и другие, известные лишь капитанам да Кортесу, приметы явной опасности. Чолульский правитель не только одарил капитанов превосходными подарками, но и слишком уж легко, почти сразу пошел на обсуждение идеи о грядущем слиянии с Кастилией.
И вот тогда, выждав для приличия около суток, появились послы Мотекусомы.
-    Великому Тлатоани хорошо известно о тайных переговорах Чолулы с кастиланами, - сходу объявили они.
«Вот оно! – понял Кортес. – Началось!»
-    Великий Тлатоани напоминает, что Чолула, начав переговоры о побратимстве с Кастилией без разрешения Союза, поступила бесчестно.
Внутри у Кортеса все затрепетало от предвосхищения перемен.
-    Великий Тлатоани ни в чем не обвиняет Эрнана Кортеса, однако в приеме кастиланам отказывает – до тех пор, пока не закончит переговоры с Чолулой.
Капитаны обмерли. Мотекусома завел их в ловушку и умыл руки.
-    Нет-нет, так не годится! – вскочил с барабана Кортес. – Я с Чолулой не братался! Это вы признаете?
Послы переглянулись и были вынуждены это признать.
-    Значит, я чист перед Великим Тлатоани! – заглянул в глаза каждому из послов Кортес, – и потом… я уже приглашен ко двору! Что же мне теперь – уходить ни с чем?
Капитаны обмерли: вместо того, чтобы немедленно бежать из Чолулы, Кортес делал все, чтобы остаться в западне!
-    Значит, так, - подытожил Кортес. – Я убежден, что Мотекусома, как всегда, проявит мудрость, и я смогу увидеть его славную столицу.
Послы старательно подавили готовые прорваться язвительные улыбки. Уж они-то знали, что скоро глаза Кортеса закроются навсегда.
-    А сеньора Чолулы, - повернулся Кортес к замершему вождю, - я попрошу вплоть до известий из столицы поставлять моим солдатам хорошую, вкусную еду. Поскольку идти нам еще далеко.
Вождь посмотрел на послов, послы на вождя, а затем они – все вместе – на Кортеса. Всех все устраивало.
***
Разведка служила исправно, и когда пронырливые тлашкальцы сообщили, что город уже собрал порядка двух тысяч воинов, а в главном храме принесли в жертву семерых человек, Кортес понял, что дальше тянуть нельзя. Обычно индейцы приносили столь обильные жертвы непосредственно перед важным делом. Он пригласил капитанов, быстро объяснил им боевую задачу и тут же нанес визит правителю города.
-    Мое терпение истощилось, - сразу перешел он к делу. – Послы молчат, а я не могу терять столько времени понапрасну!
Вождь заметно заволновался.
-    И потом тлашкальцы говорят, здесь в городе заговор, - требовательно заглянул ему в глаза Кортес. – Я не знаю, чьи это происки – твои или Мотекусомы, но покорно ждать нападения не намерен.
Вождь побледнел.
-    Я ни о каком заговоре не знаю…
Кортес, останавливая его, поднял руку.
-    Мне некогда выяснять, кто главный заговорщик, - четко обозначил он свою позицию. – Просто пришли нам две тысячи отборных носильщиков – завтра же. И мы уйдем.
-    Две тысячи? – изумился правитель.
-    А ты что думал? – прищурился Кортес. – Кто будет тащить в столицу мои тяжелые Тепуско? Тлашкальцев-то вы в город не пустили!
Вождь замялся… он действительно просил не вводить в город тлашкальцев, но организовать за одну ночь две тысячи носильщиков?
-    Значит, завтра с утра? – растерянно переспросил он и вдруг расцвел.
-    Да-да, – настойчиво повторил Кортес. – И чтоб поздоровее носильщики были! Покрепче!
А спустя полчаса он нанес визит и послам.
-    Тлашкальцы говорят, в городе заговор, - прямо известил он, - и я не хотел бы думать, что в этом замешан Мотекусома.
Послы оторопели.
-    Разумеется, нет.
-    Значит, я могу рассчитывать на понимание Великого Тлатоани, если мне придется отбиваться? Кто бы ни напал…
-    Безусловно! – дружно закивали послы. – Чолула подло отложилась от Союза и не может рассчитывать на поддержку Мотекусомы!
А той же ночью Марина за волосы притащила в Гостиный двор старуху.
-    Колтес, она сказала, вас всех убьют.
Кортес заинтересовался.
-    Кто она?
Марина задумалась, но кастильских слов ей все еще отчаянно не хватало, и она быстро нашла и привела Агиляра.
-    Она говорит, что старуха – мать здешнего жреца, - перевел Агиляр. – Предложила выйти замуж за ее сына. Сказала, что они тоже хорошего рода. Обещала много украшений для ушей…
-    Когда назначено нападение? – оборвал его не имеющий времени слушать об украшениях для ушей Кортес.
-    Сначала они хотели напасть этой ночью, - перевел Агиляр. – Но недавно время внезапно перенесли. Первыми нападут носильщики и нападут они завтра утром, прямо здесь.
Кортес улыбнулся. Все шло, как он и предполагал.
-    Старуху связать и – на задний двор, - махнул он рукой. – А с ее сынком я завтра буду разбираться. И еще Агиляр… сходи к капитанам. Я назначаю внеочередную сходку.
***
Едва солнце взошло, к Гостиному двору потянулись крепкие, плечистые, покрытые шрамами носильщики. Они шли и шли – из каждого квартала города, и стоящая в воротах охрана пропускала всех, отнимая и складывая у стены только совсем уж плохо спрятанное оружие.
-    Потом заберешь, - вставляя заученные при помощи Агиляра и Марины местные слова, объясняли они, - как ты будешь со всем этим барахлом пушку тащить?
А едва похожий на мышеловку двор был заполнен, и ворота закрылись, показался Кортес. Он выехал из пустого по местному обычаю дверного проема на коне, в сопровождении обоих переводчиков и нотариуса, и был спокоен и уверен.
-    Здесь есть вожди? – громко поинтересовался он.
Переводчики донесли смысл, и кое-кто вышел из толпы.
-    А оружие с собой кто-нибудь принес?..
Вожди переглянулись.
-    Или здесь одни бабы собрались? – хохотнул Кортес.
Толпа возмущенно загудела.
-    У них есть оружие, - перевели толмачи.
Кортес удовлетворенно кивнул.
-    Тогда объясняю. Поскольку, три дня назад мною и вождем Чолулы были начаты переговоры о принятии города в подданство Кастилии, территория Гостиного двора считается посольством.
Вожди внимательно слушали. Но пока ничего не понимали.
-    А значит, на этой территории, - продолжил Кортес, - действуют законы Священной Римской империи.
Он повернулся к нотариусу.
-    Верно, Годой?
Тот кивнул.
-    Однако вы не только пришли с оружием, - возвысил голос Кортес, - но и замыслили предательское нападение на посольство дружественной Чолуле страны. Свидетели у меня уже есть.
Вожди заволновались, их явно обеспокоила наглость, с какой их обвинял повелитель «мертвецов».
-    Теперь, по кастильским законам все вы, как преступники и убийцы, подлежите смерти.
Кто-то рассмеялся, его неожиданно поддержали, и постепенно весь обнесенный высоченными стенами двор наполнился громовым хохотом. Уже то, что им угрожает один-единственный человек, да еще попавший в такую западню, было немыслимо смешно.
И тогда Кортес жестом отправил переводчиков и нотариуса в укрытие, подал знак откинуть от стены здания гостиницы тростниковые маты и прямо на коне въехал обратно в гостиницу. Индейцы загомонили, потом загудели, все громче и громче, потянулись к спрятанному на теле оружию… но было уже поздно. Из пробитых в стене гостиницы больших круглых отверстий показались жерла орудий, и уже в следующий миг они ухнули и наполнили двор огнем и смертью.
-    Теперь главное, чтобы Тлашкала не подвела! – прикрывая уши ладонями, крикнул Кортес капитанам, и те рассмеялись.
А спустя четверть часа, когда солдатам оставалось лишь добить оставшихся агонизирующих «носильщиков», Кортес пригласил пройти во двор капитанов и четырех взятых в плен и еще вчера во всем признавшихся, еле ковыляющих на обожженных ступнях вождей и обвел кровавое, шевелящееся месиво рукой.
-    Вот видите, как все просто… Если все по закону делать.
Пристыженные капитаны молчали.
***
Тлашкала вошла в город со всех сторон. Счастливые от возможности наконец-то свести счеты с предательски вступившим когда-то в Союз Мотекусомы соседом они резали и резали, оставляя, однако, почетных воинов живыми – для принесения в жертву. А когда мужчин почти не стало, на улицы вышли все, кто хотел.
Хуан Каталонец оставил часть добровольцев заготавливать «масло» – прямо в гостинице, а сам рыскал по городу в поисках особых снадобий, размещенных лишь в особых, нужным образом помеченных родинками телах.
Известный неукротимой страстью к мальчикам бывший матрос Трухильо бродил из дома в дом с томными, полными вожделения глазами и время от времени отыскивал воистину бесценную красоту.
Ну, а свободные от караулов солдаты развлекали себя как могли. Нет, поначалу, обшарив на удивление бедный золотом город, они принялись вылавливать и клеймить женщин и подростков. Но затем Кортес объявил, что отсюда рабов отправлять не станет, и мигом ставший бесполезным товар принялись топить в городском пруду.
Они привязывали им к ногам тыквы, и выросшие в горах не умеющие плавать дикарки потешно подвывали, пытаясь изогнуться и забраться-таки на тыкву, а едва тыква уходила в воду, орали и панически пускали пузыри. А потом кто-то придумал связывать спинами родственников, и уж тогда гогот стоял такой, что, казалось, что кто-нибудь точно надорвет живот. Ибо едва мать начинала цепляться за жизнь, она невольно принималась топить своего сына. И наоборот.
И только штатные псари, да помешанные на оружии старые вояки на подобные глупости не отвлекались. Псари пользовались удобным случаем, чтобы еще и еще раз поддержать в собаках интерес к индейскому мясу, а вояки, как всегда, совмещали приятное с тем, что позже пригодится в бою.
-    Ставлю сто песо, что разрублю его наискосок, - показывал на стоящего перед ним толстого индейца Альварадо.
-    Двуручным, кто угодно разрубит! – хохотнули опытные бойцы. – Ты обычным попробуй…
Альварадо на миг замешкался и тут же презрительно усмехнулся.
-    Черт с вами! Я его и простым надвое разложу.
-    Идет, - криво улыбаясь, принимали ставку бойцы.
Даже если Альварадо его все-таки разрубит, шанс отыграться был. Чего-чего, а уж индейцев здесь было – море.
А тем временем ненасытные тлашкальцы все выносили и выносили из города соль и хлопок, медь и перья попугаев, оружие и крашенные ткани – все, что должно было поддерживать быт многочисленных родственников и семьи до следующей священной войны.
Кортес в этом не участвовал: ни родинки, ни мальчики, ни пруды, и уж тем более перья попугаев его не интересовали. Он вершил правосудие: принимал от тлашкальцев пленных вождей, быстро допрашивал их, уличая в предательстве, и в присутствии нотариуса и обоих духовных лиц отправлял на костер – здесь же, во дворе гостиницы.
А потом пришли послы Мотекусомы. Едва войдя в почти очищенный от трупов, но отчаянно воняющий горелым мясом двор, они сразу же оглядели стены, и Кортес улыбнулся. Послы определенно отметили, что казавшаяся им ловушкой гостиница уже ощетинилась жерлами орудий, мгновенно став неприступной крепостью.
-    Тлашкальцы не пытались причинить вам вреда? – первым начал Кортес.
-    Нет, - замотали головами послы.
-    Ну, вот видите, - отечески улыбнулся им Кортес. – Подданные дона Карлоса Пятого быстро становятся миролюбивыми и законопослушными…
Прошедшие через пылающий город послы поежились, и один, наиболее значительный выступил вперед.
-    У меня нет права просить об этом, и все же я прошу: уведи тлашкальцев из города. Хватит.
Кортес улыбнулся.
-    Только из уважения к Мотекусоме…
Посол выслушал перевод и покачал головой: комплимент был слишком уж сомнителен.
-    Сделай это из уважения к себе, Колтес.
***
Получив известие о провале в Чолуле, Мотекусома мгновенно собрал Тлатокан и велел секретарю зачитать письмо вслух.
-    Как вы слышали, вести из Чолулы пришли ужасные, - озабоченно произнес он, едва секретарь прочел все, - однако по счастью наши войска проявили выдержку и в бой не ввязались.
Члены совета сидели, понурив головы. Тлатоани, как всегда, был прав, но и позор был велик.
-    И вывод здесь может быть один: нам нужно учиться воевать.
Вожди недоуменно подняли головы.
-    Смотрите, – попытался донести суть Мотекусома. – У них все наоборот! Мы думали, что загнали их в ловушку, а они использовали двор, как крепость…
-    Точно, - согласился Повелитель дротиков, - я тоже заметил: наши любят бой на открытом месте, а они, как трусы, жмутся в укрытие!
-    И побеждают, - поднял палец вверх Мотекусома.
-    Им не нужны жертвы, - подал голос Верховный судья. – Им нужны трупы.
Вожди загомонили; вся армия Союза была нацелена взять врага живьем – для жертвоприношений богам, а значит, и для славы. В то время как кастилане предпочитали просто убивать.
-    Этому нам и надо учиться у кастилан! – стал настаивать Мотекусома и вдруг увидел, что все умолкли.
-    И что же нам теперь, тоже честь потерять? – хмыкнул Какама-цин.
Воцарилось неловкое молчание; фактически Какама-цин только что обвинил своего дядю в бесчестии. Но Мотекусома лишь усмехнулся.
-    Нам надо не честь потерять, а глупость, - ответил он в полной тишине. – Наши солдаты должны научиться воевать не для славы, а для победы. Понимаете? Для нашей общей пользы!
Вожди потупились. Сделать смерть – самое священное событие человеческой жизни чем-то полезным, а войну превратить в работу?!
-    Ты же предлагаешь сделать солдат преступниками, - брезгливо посмотрел на него Повелитель дротиков. – Сделать их такими же, как «мертвецы», воюющие за золото.
Вожди замерли; в таком Тлатоани еще не обвинял никто. Но Мотекусома лишь восторженно улыбнулся, ушел в себя и поднял палец, чтобы не мешали думать.
-    Кастилане готовы воевать за золото, - тихо произнес он. – Что-то в этом есть…
Члены Тлатокана ждали.
-    Я должен это обдумать, - озабоченно вздохнул Мотекусома. – А пока я хочу остаться один.
***
Едва Кортес проводил посольство Мотекусомы, вопреки всем ожиданиям давшее твердое и окончательное согласие на дипломатический визит в столицу, капитаны переглянулись, и к нему – от имени всех – подошел Диего де Ордас.
-    Прости, Кортес. Я не верил, что тебе это удастся. Мы все не верили. Никто не верил.
Кортес молчал.
-    Если ты добьешься хотя бы установления дипломатических отношений с этой державой, ты войдешь в историю всей Кастилии.
-    Да что там Кастилии! – вскочил Альварадо. – Всей Священной Римской империи! Гип-гип!
-    Ура! Ура! Ура! – грянули капитаны. – Качать Кортеса!
Его подхватили, куда-то понесли, а потом было горькое местное вино из агавы, горячечные споры, но Кортес как ничего не видел и не слышал. Нет, он поднимал бокалы, принимал поздравления, улыбался, но был не здесь. И лишь глубокой ночью, оставшись один, всхлипнул и с силой ударил кулаком в продавленный от вечного сидения индейский барабан.
Тот вяло отозвался.
И тогда Кортес рассмеялся, ухватил барабан так же, как берут его индейцы, выхватил узкий кастильский кинжал и, тихонько постукивая рукояткой по вибрирующей коже, пошел вкруг костра. Он шел и шел, все ускоряя и ускоряя шаг, а потом отшвырнул барабан и помчался, высоко подпрыгивая и рубя кинжалом воздух, словно окончательно свихнувшийся от бесконечной крови и лишь поэтому достигший блаженства индейский жрец.
-    Висельник, говорите?! – страшно и хрипло орал он. – Висельник?!! Я вам еще покажу, кто такой висельник!
***
На следующий день, в самом начале короткого, энергичного совещания Кортес приказал выступить в Мешико.
-    Кому ты поверил?! – кричали возбужденные тлашкальские вожди. – Тебя же убьют! Возьми хотя бы восемь тысяч тлашкальцев!
-    Нет! - яростно мотнул головой Кортес. – Я не настолько глуп, чтобы входить в этот город с войсками. Тысячу носильщиков я возьму, - и хватит!
-    Мы туда не пойдем, - тут же известили семпоальцы. – Мы с Мотекусомой как-никак тоже в родстве. Как и с тобой. Если вспыхнет стычка, может пролиться братская кровь. Нам этого нельзя.
-    Значит, катитесь домой! – весело рявкнул Кортес и повернулся к интенданту. – Алонсо! Одари наших родственничков, чем бог послал, и с почетом выставь!
-    Вот это я люблю! – заключил Кортеса в медвежьи объятия Альварадо. – В огонь и воду за тобой, таким пойду!
-    Но только по моему письменному приказу, - хохотнул Кортес и мягко высвободился. – Не забывай, что я еще и нотариус.
А потом они вышли, в два дня достигли очередного горного кряжа, еще сутки, двигаясь вверх, чуть ли не ползли на брюхе и, в конце концов, оказались на такой высоте, что попали в буран.
-    Не отставать! – весело орал Кортес на тлашкальцев. – Что вы, как бабы брюхатые возитесь?! Живее двигайтесь! Живей!
И те крякали, скользили по снегу, падали, но все-таки делали еще один рывок и продвигали орудия еще на полшага вверх.
А едва они поднялись на самый верх, земля дрогнула и загудела.
-    Санта Мария! Что это?
-    Попокатепетль… Человек-гора… - с восторженным трепетом зашептали тлашкальцы. – Он сердит…
Сверху сквозь снег посыпалась горячая каменная крошка, и что солдаты, что тлашкальцы, обуреваемые мистическим ужасом, подхватили каждый свой груз и уже непонятно из каких сил, перевалили на ту сторону и, охая, покатились на задах вниз по склону. И только уже в самом низу, когда впереди показался гостиный двор, всех охватило необузданное веселье.
-    Нет, ты слыхал, как громыхнуло?!
-    А как земля тряслась!
-    Это не земля! Это Педро своим задом камни считал!
Лишь Кортес был уже собран и сосредоточен. Он уже видел вышедшую встречать его делегацию.
***
Когда Мотекусома лично навестил бывшего Верховного судью Союза, Айя-Кецаля, старик был потрясен. Много лет назад именно Мотекусома добился смещения слишком уж влиятельного Айя-Кецаля с поста Верховного судьи, а вот теперь просил об услуге. Нет, поначалу Айя-Кецаль хотел прогнать его, но просмотрел бумаги и понял, что сделает это, – чего бы оно ни стоило.
-    С дороги, - распорядился Айя-Кецаль, и мелкие вожди, сгрудившиеся возле гостиного двора города Амекамека, испуганно расступились, - уж его-то они знали.
Айя-Кецаль, загремев портьерой из раскрашенного тростника, вошел в главную, самую лучшую комнату, и подал добившимся встречи с предводителем кастилан вождям еле заметный знак рукой. Те покорно встали и задом-задом отступили мимо него к выходу. И тогда они остались одни.
Вождь кастилан был именно таков, каким его изобразили художники Мотекусомы: высокий, статный, хотя, пожалуй, и узковатый в плечах. Только вместо щегольских оттопыренных в разные стороны тонких усов, как на рисунке полугодовалой давности, его лицо теперь покрывала борода.
«Сильная борода, - отметил старик. – Волос крепкий…»
Кастиланин что-то произнес, и два переводчика – мужчина и женщина сразу же подключились к разговору.
-    Кто ты?
-    Айя-Кецаль, - присел он неподалеку. – Говорить пришел.
-    Ты от Мотекусомы?
-    Нет, - мотнул головой Айя-Кецаль, - но сил и у меня достаточно.
Кастиланин мгновенно заинтересовался.
-    Ты его враг?
-    Враги… друзья… перед четырьмя лицами Уицилопочтли мы все лишь игроки в мяч! - рассмеялся старик. – Скажи, кастиланин, а кто ты?
Теперь уже рассмеялся и кастиланин.
-    Как ты сам сказал, всего лишь игрок в мяч, – перевела девчонка.
-    Тогда, может быть, мы поладим? – предположил Айя-Кецаль. – В одной команде…
В глазах кастиланина мгновенно зажегся интерес.
-    И что от меня требуется? – перевела девчонка.
-    Твои великолепные солдаты и побольше Тепуско и Громовых Тапиров.
Кастиланин улыбнулся; ему определенно начинал нравиться этот разговор.
-    И какой будет приз?
-    Я слышал, у кастилан золото и рабы в почете, - улыбнулся Айя-Кецаль. – У тебя будет и то, и другое. Много.
-    А что достанется тебе?
Старик улыбнулся.
-    Земля для моего народа.
И вот тогда в глазах кастиланина что-то мелькнуло.
-    И много здесь… этой земли? – поинтересовался он.
Старик насторожился, но вопрос был задан, и не ответить означало разрушить так хорошо начатый разговор.
-    Лет восемь пути, если мы двинемся на север, - осторожно ответил он, - и почти столько же на юг. Ну, что… пойдешь со мной?
И едва он это сказал, в глазах кастиланина словно опустилась плотная завеса – разом.
-    Сначала я навещу Мотекусому, - отстраненно произнес он.
-    Зачем? - холодея, спросил Айя-Кецаль.
-    Обещал.
Это было сказано столь значительно, что любой бы понял, что разговор завершен. И Айя-Кецаль понял. Он поднялся, вздохнул и развел руками.
-    Как хочешь. Только помни: если пойдешь со мной, каждый твой солдат возьмет по восемь тысяч рабов. А если пойдешь к Мотекусоме, против каждого твоего солдата встанут восемь тысяч бойцов.
Толмачи быстро перевели, но кастиланин как не слышал, и лишь когда старик, недоуменно потоптавшись на месте, вышел, Кортес повернулся к Марине и горько рассмеялся.
-    Ты слышала? Мне рабов, а ему землю! Он на мне покататься хотел!
Марина сверкнула маслинами круглых глаз, подошла и прижалась к его груди. Но Кортес уже был не здесь.
«Лет восемь пути на север и столько же на юг!» – все повторял и повторял он, у него и в мыслях не было, что в мире существует столько непокоренных земель.
А тем же вечером Айя-Кецаль вошел в зал для приемов Мотекусомы.
-    Даже не пытайся, Тлатоани, - только и сказал он. – Ему не нужны ни люди, ни золото. Он продается только за власть.
***
Весь следующий день кастильцы спускались в долину по мощеной гладким тесаным камнем дороге. И справа и слева шли бесконечные точно повторяющие рельеф предгорий террасы с бесчисленными садами, где тысячи крепких, загорелых от постоянной работы на солнце селянок собирали тяжелые сочные плоды в огромные корзины и помогали грузить все это на спины рослых носильщиков.
А затем кастильцы спустились в топкую низину, и террасы мигом сменились длинными – до горизонта, широкими насыпными грядками-чинампами. Знающие толк в земле бывшие крестьяне восторженно заохали. Казалось, что чинампы плавают на поверхности воды, впитывая снизу ровно столько влаги, сколько нужно полыхающим огнем томатам, огромным оранжевым тыквам, разноцветным крупным перцам, хлопчатнику, фасоли и маису.
А затем началась окраина белого, залитого солнцем города, и ошарашенные, никогда не видевшие ничего подобного солдаты, так и шли с округлившимися глазами и окаменевшими от изумления лицами.
-    Вот это да! – охнул старый, покрытый шрамами от оспы Эредия. – Как в Венеции!
Огромный город стоял практически в воде, и по широким, до ста шагов каналам во все стороны плыли десятки и десятки доверху груженых плодами, зерном и хлопком тяжелых грузовых гондол.
-    Они изразцами выложены! – заорал кто-то. - Смотрите! У нас богатеи печи такими обкладывают!
Строй сломался, съехал к берегу, и Кортес чертыхнулся, направил коня к любопытным – ставить на место, и обмер. Берега канала действительно были выложены многоцветной изразцовой плиткой.
-    А ну, в строй! – крикнул он, не в силах отвести изумленного взгляда от этой, – куда там Византии! – роскоши.
А затем – через множество разводных мостов – они вышли в центр города, и окрики стали бесполезны. Солдаты вертели головами во все стороны, разглядывая высоченные, до неба белые пирамиды с храмами на самом верху, странные массивные дворцы на еще более массивных, в человеческий рост фундаментах, и стадионы… Санта Мария! Сколько же здесь было стадионов! И на каждом играли в мяч.
-    Они что – не работают совсем?! – недоверчиво загоготал кто-то.
-    Стыдитесь, римляне! – уже с отчаянием выкрикнул Гонсало де Сандоваль. – Что вы, как дикие, рты пораззявили?!
Но это была последняя попытка победить очевидность. Островерхие дома из камня и расточающего аромат на всю улицу кедрового дерева, розовые кусты в каждом дворе, мастерски обрамленные все тем же тесаным камнем полянки душистых трав и маленькие прудики с ярко оперенными утками или мелкими, в палец длиной разноцветными рыбками, - здесь было все!
И все-таки главным, что поражало воображение, были люди. По улицам сновали сотни шарахающихся от лошадей гонцов и носильщиков в ярких, расшитых рубахах. На бескрайних рынках торговали живой рыбой, птицей и щенятами бесшерстной и беззубой породы; бумагой и перьями, бесценным нефритом и золотыми побрякушками, расписной керамикой и причудливыми привезенными за десятки легуа отсюда морскими раковинами. Во дворах покуривали свой табак старики, а в тенистых аллеях сидели на прогретых каменных скамьях чистенькие школяры со сложенными гармошкой учебниками.
Внутри у Кортеса заныло от восхищающих и одновременно тревожащих сердце предчувствий. Но затем был второй город – еще больше и еще богаче, затем они увидели третий – не хуже, а наутро, после практически бессонной ночи, отряд вышел на берег огромного, распростертого вплоть до тающих в дымке гор озера.
-    Матерь Божья… - то ли вздохнули, то ли простонали солдаты. – Что это?
Прямо из сердцевины ярко-синего, полного цветастых парусных лодок озера прорастал дворцами и храмами ослепительно белый – то ли хрустальный, то ли серебряный город.
-    Братья! – взвизгнул кто-то. – Это же Иерусалим!
-    Дошли! Мы дош-ли-и-и!
Кортес охнул, побледнел и размашисто перекрестился.
-    Боже… прости меня грешного! Не верил.

24

http://www.blagievesti.ru/uploads/posts/2011-03/1301506190733g1.png
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

С этого момента отряд пошел уже по дамбе. Широкая, для четырех всадников насыпь, как и все здесь, была аккуратно выложена тесаным камнем, и пока они дошли до самого города, Кортес насчитал пять разводных мостов и несколько промежуточных округлых площадок, на которых могли разминуться слишком уж большие грузы. А за две-три сотни шагов до высоких и тоже из белого камня стен навстречу отряду вышли жрецы и вожди.
-    Ты посмотри, как они одеты! – восторженно шепнул Кортесу прижимающийся поближе Ордас. – Вот это роскошь!
Кортес кивнул, спешился с коня, и один из жрецов подошел и коснулся камня у его ног.
-    Добро пожаловать, - уже без Агиляра и почти выговаривая букву «р», перевела на кастильский язык Марина.
Кортес учтиво поклонился.
-    Великий Мотекусома Шокойо-цин ждет тебя и твоих братьев, Элнан Колтес.
Кортес все так же учтиво склонил голову.
-    С кем имею честь?
Марина спросила и выдала уже совсем непроизносимое имя из полутора десятков слогов.
-    Передай… э-э… достойному вождю, что я очень рад…
-    Кортес, - прошипел за спиной Ордас. – Мотекусома ждет…
Кортес прокашлялся и начал сызнова:
-    Передай достойному… как ты сказала? Как его зовут?
Марина повторила имя жреца.
-    Кортес! – уже не стесняясь, дернул его за рукав Ордас. – Он ждет!
-    Передай высокочтимому…
-    Кортес!
Внутри у Кортеса полыхнуло, и он развернулся к Ордасу.
-    Ты слишком долго числился в прислуге, друг. Так что лучше помолчи.
Бывший губернаторский мажордом побагровел, но заткнулся. А Кортес беспечно расходуя драгоценное время Великого Тлатоани Мотекусомы Шокойо-цина, все расспрашивал и расспрашивал, и оторопевший от столь преступного нарушения регламента и проклявший все на свете жрец, был вынужден отвечать и отвечать. И лишь когда должная пауза была выдержана, Кортес учтиво раскланялся, и прошел отделяющие его от Мотекусомы три десятка шагов.
Крепкие носильщики присели, свита медленно и учтиво помогла Мотекусоме сойти с отделанных золотом носилок, и Великий Тлатоани, ступив на заботливо разостланную на камнях дамбы расшитую золотом ткань, сделал шаг вперед.
Кортес тоже шагнул. Он старался не смотреть на усыпанную жемчугом и нефритовым бисером одежду правителя – только в глаза.
Они оба, строго одновременно, склонили головы, и вот тогда Мотекусома что-то произнес.
-    Я рад встретить столь высокородного и отважного сеньора, как ты, Эрнан Кортес, - перевели Марина и Агиляр. – Здравствуй много лет.
-    Я рад увидеть Великого Тлатоани Мотекусому Шокойо-цина, - в тон ему отозвался Кортес и сунул руку за пазуху.
Носильщики напряглись, и Кортес приостановил движение руки.
-    Это подарок, - объяснил он и вытащил надушенный мускусом платок.
Носильщики хищно повели ноздрями. Этого запаха здесь не знали.
Кортес торжественно развернул платок и вытянул сверкнувшие на солнце разноцветные стеклянные бусы – лучшие изо всех, что у него были. Замерла даже дрессированная свита: они такой красоты не видели никогда.
Кортес осторожно шагнул вперед, на расстояние вытянутой руки, затем еще ближе, аккуратно водрузил бусы на шею Мотекусомы и развел руки, чтобы обнять… как равного.
Сильные чужие руки подхватили его под локти мгновенно, и Кортес, едва подавив смущение, был вынужден отказаться от объятий и вернуться на шаг назад.
Мотекусома улыбнулся – не снисходительно, нет, - просто улыбнулся и что-то произнес. Марина и Агиляр перевели, что сейчас их проводят в апартаменты. Кортес на секунду прикрыл глаза; никогда прежде он не встречался со столь высокопоставленной особой.
***
Едва Мотекусома проводил гостей в их покои и водрузил на шею Кортеса ответный подарок – изящную золотую цепь в виде сцепившихся креветок, он первым делом созвал Высший совет.
Все было обсуждено еще накануне, однако перед столь важными переговорами Великий Тлатоани был просто обязан еще раз обсудить с Тлатоканом каждый вопрос. Но на этот раз Высший совет долго помалкивал.
-    Тебе нужно просто породниться с кастиланами, - наконец-то выдавил изрядно перепуганный последними событиями Верховный судья.
-    Разведчики заметили среди четвероногих кастиланскую женщину по имени Малия де Эстлада, - осторожно напомнил Какама-цин, - может быть, ее в жены возьмешь?
Мотекусома задумчиво покачал головой.
-    Вряд ли это дочка великого вождя Карлоса Пятого. А ничто другое нас не устроит.
-    Не можешь поймать черепаху, - нравоучительно произнес Верховный судья, - поймай хотя бы ящерицу.
-    Нет-нет, - замотал головой Мотекусома. – Нам нужны гарантии долгих и мирных отношений. Надо настаивать на дочке главного вождя.
Вожди озабоченно вздохнули.
-    А если не согласятся? – озаботился Повелитель дротиков. – Неужели своих дочерей отдавать?
Мотекусома развел руками. Можно было поступить и так, но это стало бы политическим проигрышем.
-    В крайнем случае, мне придется предложить Карлосу Пятому в жены свою дочь, - досадливо крякнул он.
Вожди приуныли. Проблема сватовства была крайне важной, и все понимали, насколько выгоднее взять дочку главного вождя кастилан, нежели отдать ему свою. Ибо в первом случае старшим в кастилано-мешикском союзе становился Мотекусома, а во втором – вождь кастилан Карлос Пятый.
-    Настаивай на равных отношениях, - подытожил Верховный судья. – Это самое честное.
-    Правильно, - поддержали вожди, - ты отдашь Карлосу Пятому свою дочку, а он тебе - свою.
-    Если он хороший вождь, должен согласиться…
Мотекусома невесело усмехнулся. В отличие от членов Тлатокана, он уже понял, насколько непрочны союзы, созданные на равных. Потому что власть поровну все одно не делится.
***
Проведя через весь огромный, наполненный торговцами, перевозчиками, солдатами, ремесленниками и чиновниками город, ошеломленных кастильцев лишь спустя три или четыре часа доставили на место – в покои отца Великого Тлатоани. Эти покои примыкали к дворцу самого Мотекусомы стена к стене, и когда-то здесь и размещалась главная резиденция. Но при Мотекусоме, когда в казне появились сотни дополнительных мешков драгоценного какао, к покоям быстро пристроили новую резиденцию – поближе к стадиону.
Впрочем, и старый дворец сверкал поистине Константинопольской роскошью.
-    Это для твоих воинов, - перевела Марина, и Кортес не без оторопи оглядел роскошное, завешанное сверкающим золотой нитью балдахином и покрытое расшитым одеялом ложе посреди огромной комнаты.
Юркий индейский мажордом быстро забалоболил.
-    У твоих капитанов комнаты будут намного больше, - перевела Марина. – Не беспокойся Кортес.
Кортес рукавом вытер взмокший лоб, но его тут же провели в его собственные покои, и он, – не веря, – на секунду прикрыл глаза. Так не жил ни один из кастильских королей.
-    Заходи, Кортес, - взяла его под руку Марина.
Кортес прикусил губу, осторожно ступил на ковер самых немыслимых расцветок, подошел к своему ложу и не без усилия заставил себя присесть. Ложе мягко спружинило. И тогда он рассмеялся и повалился на расшитое цветастое покрывало всей спиной. Марина осторожно, так, чтобы не мешал заметно округлившийся живот, пристроилась рядом и обняла его за талию.
-    Это все – твое, Кортес.
***
Тем же вечером падре Хуана Диаса и брата Бартоломе вместе с Кортесом и его капитанами пригласили к Мотекусоме на ужин, и для обеих сторон это застолье стало самым необычным за всю жизнь.
Во-первых, кастильцы, ссылаясь на священный для них воинский обычай, наотрез отказались расстаться с оружием и после долгих препирательств с начальником дворцовой гвардии, по личному приказу Великого Тлатоани, их впустили в покои, как есть, – с маленькими, удобными и очень мощными арбалетами в руках.
Во-вторых, Мотекусома распорядился не задвигать расписанные змеями и птицами ширмы, так, чтобы он мог постоянно видеть своих гостей. Как сказали переводчики, это было немыслимое исключение, ибо по традиции Мотекусома никогда не ест в обществе.
А в-третьих, кастильцы мало того, что сидели, так и еще и не опускали глаз перед Великим Тлатоани, и даже присылаемые с его стола яства поедали сидя! Такого во дворце не знали лет триста…
Но всего необычнее была еда. Понятно, что поначалу капитаны смущались, но, усевшись на низенькие скамеечки вокруг невысокого круглого стола, поняли, что приличия следует соблюдать, и принялись осторожно пробовать печеные яйца неведомых птиц, нежные щенячьи лапки и странные на вид фрукты.
Впрочем, и беседа шла такая же диковинная, и Кортес, пытаясь не смотреть на цельнолитое золотое солнце в полтора человеческих роста за спиной Мотекусомы, первым подал пример, учтиво спросив, сколько же человек готовили это удивительный ужин.
Мотекусома рассмеялся.
-    Я не знаю, - перевели Марина и Агиляр. – Надо спросить у мажордома.
-    А рыба в вашем озере водится? - взволнованно поддержал светскую беседу Диего де Ордас.
-    Да, конечно, - кивнул Мотекусома, - но на этом столе ее нет. Здесь рыба лишь из горных ручьев.
-    А человечину вы едите? – заинтересованно шмыгнул носом брат Бартоломе.
-    Иногда.
Капитаны замерли и судорожно обыскали стол настороженными взглядами.
-    А вы разве нет? – понял, что вышло неладно, Мотекусома.
Брат Бартоломе громко икнул и выронил щенячью лапку.
-    Нет, - ответил за всех падре Диас. – Нам это запрещено.
Мотекусома удивился.
-    Даже воинам и духовным лицам?
Капитаны переглянулись. Здесь все знали, что кое-кто из них человечинку пробовал – там, на Кубе, но обсуждать же это на дипломатическом приеме?..
-    Никому нельзя, - сделал отметающий жест падре Хуан Диас. – Перед Божьим законом у нас равны все.
Мотекусома выслушал перевод и сочувственно закивал.
-    Да… заветы предков следует соблюдать. Вы кушайте, кушайте…
Но настроение было испорчено, и даже выслушав заверения, что человечины здесь не может быть хотя бы потому, что день сегодня самый обычный, не священный, капитаны к еде уже не притронулись.
Мотекусома вздохнул, подал знак, чтобы столик – целиком – вынесли, и вместо него поставили новый и принесли черный дымящийся напиток и трубочки из скрученных коричневых листьев.
-    Какао? Табак? – жестом предложил Мотекусома и прикурил от услужливо поднесенного дворецким фитиля.
Кастильцы замотали головами. Черный терпкий напиток из похожих на овечий навоз орешков двое из них уже пили и так возбудились, что до утра не спали.
Мотекусома выпустил из ноздрей синий дым и вмиг стал похож на Люцифера.
-    Я тебе говорил, святой отец, - яростно прошептал на ухо Диасу брат Бартоломе, - это самое настоящее сатанинское гнездо!
Падре пожал плечами. Если честно, он уже совсем запутался, пытаясь понять, откуда пошла и во что может произрасти столь причудливая религия, как у индейцев. Если им, разумеется, не помешать.
-    Смотри, что делает, нехристь! – яростно прошептал брат Бартоломе.
Падре кинул взгляд в сторону Мотекусомы и снова опустил глаза. Если честно, пускание дыма из ноздрей и его приводило в замешательство.
-    Попробуйте, - улыбнулся Мотекусома, - это вкусно.
Но кастильцы лишь подавленно молчали.
Падре Диас оглядел капитанов и понял, что положение следует спасать, или отношения могут не наладиться. Вздохнул и потянулся за дымящейся чашечкой раскаленного напитка.
-    Ты что? – охнул брат Бартоломе. – Начнешь с чертового какао, а кончишь человечиной! Я тебе точно говорю!
Но падре уже решился. Набрал напитка в рот, отметил, что, несмотря на приятный запах, у него, как и говорили, омерзительно горький вкус, и глотнул. Капитаны не отрывали от него глаз.
В голову ударило, а во рту появился жуткий привкус. У падре разгорелось лицо, и он подумал, что надо бы это чем-нибудь заесть, чтобы не опьянеть. Но еду уже унесли.
-    Все у вас, не как у людей, - пробормотал падре.
Нет, он не был пьян. Напротив, по всему телу разлилась бодрость и желание наставлять и просвещать – без устали.
-    А людей в жертву приносить вы прекращайте, - решительно выпалил он. – Папа Римский этого не одобряет.
Агиляр оторопело посмотрел на Кортеса, и тот, глянув на заинтересованно пускающего из ноздрей дым Великого Тлатоани, поморщился и нехотя кивнул:
-    Переводи.
***
За одни эти сутки Мотекусома узнал о кастиланах чуть ли не столько же полезного, сколько за все предыдущие годы.
Во-первых, кастилан пересчитали, а банщики, с трудом уговорив Кортеса, испытать здешнюю, дворцовую – не чета остальным – баню, и внимательно разглядев моющихся по очереди солдат, отметили, что многие из них не только завшивлены, но и серьезно больны. У одних в паху вздувались такие огромные желваки, что они передвигались, лишь расставив ноги. Другие беспрерывно кашляли, а уж это лихорадочное сияние в глазах банщики наблюдали у всех.
Во-вторых, единственная женщина в отряде определенно ни была никому близкой родней. Более того, у банщиц возникло подозрение, что она склонна к беспорядочным отношениям, как с мужчинами, так и с женщинами, что делало ее непригодной в качестве невесты Великого Тлатоани или его племянников.
Но наиболее потрясающей оказалась проповедь опьяневшего от какао жреца. Нет, в целом она почти совпадала с тем, что Мотекусома уже знал, – от перебежчика Мельчорехо. Но были и детали… ох, какие важные детали!
***
Совещание капитанов проходило бурно.
-    Не будь же таким идиотом, Кортес! – позабыв про не так давно опробованные кандалы, орал Ордас. – Не пойдет он в подданство дону Карлосу!
-    А ты что предлагаешь? – играл желваками челюстей бледный от бешенства Кортес.
-    У него людей больше, чем во всей Кастилии, - нестройно, однако почти полным составом поддержали Ордаса капитаны.
Кортес вскочил.
-    Хватит юлить! Говори прямо: что… ты… предлагаешь?!
Бывший губернаторский мажордом смутился. Варианта равноправных отношений с дикарями разработанное лучшими юристами Кастилии «Рекеримьенто» не предполагало. Только ввод во владение, крещение и подчинение отеческой руке монарха.
-    Кортес прав, - поддержал генерал-капитана сидящий у стены Альварадо. – Сказано, ввести во владение, значит, надо вводить.
Кто-то саркастично хохотнул. Этот набитый людьми, словно рыбье брюхо икрой, город видели все. И был этот город, по мнению бывалых солдат, пожалуй, побольше, чем Рим.
-    Ладно, там видно будет, - внезапно вздохнул Кортес. – Я и сам еще не знаю, как все пойдет.
Он повернулся к тростниковой занавеси на пустом дверном проеме.
-    Марина!
-    Да… - зашелестела занавесь.
-    Узнай, как там Мотекусома. Когда нас примет?
-    Уже узнала, - кивнула Марина. – Мотекусома играет в мяч с вождями. Пока с тобой говорить не может.
Кортес раздраженно махнул рукой. Он категорически не понимал этой страны, где сюзерен может купаться в золоте и при этом играть с вассалами в какую-то дурацкую игру, - словно мальчишка. А когда Марина стремительно скрылась за тростниковой занавесью, Кортес повернулся к своим капитанам.
-    Со мной пойдут пятеро: нотариус, Альварадо, Ордас, Веласкес де Леон и Сандоваль, - он критически оглядел капитанов. – И, ради всего святого, сеньоры, держите язык за зубами! А не как вчера падре Хуан Диас…
***
Мотекусома со своей командой выиграл у сборной команды Тлатокана со счетом 14:12, - новый состав толкователей, помня о позорном изгнании предыдущего, подсуживать противнику Мотекусомы уже не смел.
-    Только будь с ними поосторожнее, - напоследок попросил старый Верховный судья. – Игра игрой, а как в переговорах мяч ляжет, никто заранее не скажет.
Мотекусома кивнул и неторопливо двинулся отмываться от запаха игры. Позволил снять с себя шлем и щитки, затем вымокшую одежду и улегся на теплую каменную плиту, предоставляя делать остальное зрелым, не моложе сорока лет мойщицам.
Так было не всегда, и еще его дядя Ауисотль содержал как раз наоборот – лишь юных, чтобы девочки еще успели выйти замуж. Однако те времена закончились вместе со смертью дяди, и новая Сиу-Коатль, прощала новому Тлатоани и своему мужу только его триста шестьдесят девять законных жен – строго по одной от каждого рода.
-    Великий Тлатоани…
-    Да, - не поворачивая головы, отозвался Мотекусома.
Это был секретарь, получивший разрешение отрывать Тлатоани новостями до тех пор, пока в его дворце гостят чужаки.
-    Кастилане настаивают на встрече.
-    Пусть ждут, - улыбнулся Мотекусома. – Я полгода ждал.
Секретарь вышел, а Мотексома, с наслаждением подставляя тело упругим и одновременно нежным щеткам мойщиц, домылся до конца, досуха вытерся большим пушистым полотенцем, неспешно подобрал одежду, выпил божественного какао и закурил.
-    Превосходный табак, - пробормотал он и выглянул в узкую амбразуру, прорубленную специально, чтобы он мог видеть старую часть дворца.
Кортес бегал по двору и орал на солдат.
-    Хорошо… - рассмеялся Тлатоани. – О-очень хорошо.
И лишь убедившись, что ожидание достаточно измотало кастилан, он подал секретарю знак приглашать гостей. А когда пятерых самых главных кастиланских вождей и невысокого человека с кожаной папкой в руке провели, улыбнулся и жестом пригласил проследовать за ним.
-    Сейчас я вам покажу то, что видели лишь несколько человек, - завел Мотекусома дорогих гостей в одно из самых любимых своих зданий.
Капитаны обмерли. Стены огромного помещения – от пола до потолка – были сплошь увешаны оружием… и каким!
-    Можете взять любое и проверить в деле, - перевели Марина и Агиляр.
Секретарь тут же сдвинул в сторону единственную остающуюся пустой стену, и капитаны дружно охнули: за стеной стояли искусно выполненные муляжи противника – руби любого!
-    Ого! – снял длиннющее копье Альварадо и пальцем опробовал одно из четырех кремневых лезвий. – Черт! Да им бриться можно!
-    Мой подарок солнечному Альварадо, - перевели Марина и Агиляр, и капитан удовлетворенно тряхнул рыжей шевелюрой.
-    А вот складные щиты, - едва успевали переводить толмачи, - а вот копьеметалки, с которыми пробивают и доску шириной в ладонь, а вот шлемы из кости и особого дерева…
Ошарашенные капитаны снимали оружие со стен, взвешивали в руках, пробовали, хвастали своими особенными ударами, и лишь когда накал начал спадать, Мотекусома мгновенно провел высоких гостей в следующее здание и переключил их внимание на очередные диковины.
-    Ягуар, - с уважением произнесла Марина.
-    Че-орт… - обомлели капитаны.
Огромные, хотя, вероятно, и меньше льва, кошки метались внутри двух десятков клеток, жутко крича, бросаясь на прутья и пытаясь достать людей когтистыми лапами.
-    В первый раз такое вижу, - признал ошеломленный Сандоваль. – Только на картинках…
Мотекусома улыбнулся и стремительно повел их дальше, показывая все, чем располагал: десятки видов попугаев сказочных цветов, кречетов, соколов и орлов, возле которых капитаны мигом застряли, отчаянно споря, за сколько дней можно выдрессировать такую птицу для охоты, и во сколько золотых песо обошлась бы она в Кастилии…
-    Вам принесут таких, - пообещал Мотексома и решительно повел их дальше. – Смотрите.
Капитаны заглянули внутрь огромной, шагов пятнадцати в длину каменной лохани и отпрянули.
-    Анаконда… - объяснил Мотекусома. – Издалека привезли. Здесь таких нет. Могу подарить.
-    Боже упаси! – перекрестились капитаны. – У нас в Кастилии и своих гадов хватает…
А потом были никогда не виденные кастильцами кайманы и фламинго, гремучие змеи и райские птицы с хвостами в человечий рост, горбуны и карлики, волосатая женщина и невысокий, приветливый индеец, охотно показавший гостям оба своих пениса. И только в самом конце затянувшейся прогулки Мотекусома привел их в главное, стоящее поодаль самое просторное здание.
Капитаны вошли и замерли.
-    Когда вы их арестовали? – перевела Мотекусоме Марина. – И за что?
-    Они совершенно свободные люди, - улыбнулся Тлатоани.
-    Кто они – португальцы? Или… наши? – резко развернулся к правителю Кортес.
Мотекусома выслушал перевод и рассмеялся.
-    Здесь только тлашкальцы и мешики. Больше никого.
-    Но они же белые! – заорал Кортес, тыкая кинжалом в сторону испуганно привставших европейцев, словно для смеху наряженных в изукрашенное индейское платье.
Мотекусома нахмурился, и оба его довольно крепких секретаря зажали вооруженного гостя с двух сторон – так, на всякий случай. Кортес тряхнул головой и сунул кинжал в ножны.
Мотекусома заговорил, толмачи начали переводить, а Кортес все смотрел и не верил.
-    Они все зачаты здесь, нашими женщинами от наших мужчин. Просто раз в десять-двадцать лет кто-то рождается вот таким – светловолосым, а иногда и голубоглазым. Никто не знает, почему.
Кортес шагнул вперед и коснулся груди самого старшего.
-    Ты откуда? Кастилия? Ломбардия? Арагон?
Тот испуганно, словно ища поддержки, посмотрел в сторону Мотекусомы и тут же забалаболил на местном.
-    Я не понимаю, что он говорит, Великий Тлатоани, - перевели толмачи. – Что мне делать?
Кортес оторопел, подошел ко второму, затем к третьему, затем, по возможности учтиво поклонившись, но, уже теряя разум, обратился к немолодой огненно-рыжей женщине с пронзительно-синими кастильскими глазами… изо всех четверых его не понимал никто.
И тогда Кортес просто развернулся и побрел к выходу. Ноги не держали.
-    Вот теперь можно и о деле переговорить, - мягко улыбнулся вслед Мотекусома.
***
Мотекусома вел их, как по ниточке, - строго этап за этапом. Убедился, что оба секретаря на месте, усадил капитанов перед собой, как равных, – на непривычно низенькие мягкие скамейки и распорядился пригласить Повелителя дротиков Иц-Кау-цина – единственного, кто по законам военного времени имел право видеть ход любых переговоров. И тут же, не давая кастиланам опомниться, перешел к делу.
-    Ты, Элнан Колтес, уполномочен принимать любые решения о войне и мире, но сюда пришел с миром. Верно?
Марина перевела, и Кортес непонимающе тряхнул головой, - он еще был не здесь. А Мотекусома уже продолжал:
-    И, как ты мог убедиться, наш Союз также ни разу не проявил враждебности ни к тебе, ни к твоему вождю Карлосу Пятому.
Кортес моргнул, с трудом сообразил, о чем речь, и был вынужден признать:
-    Это так.
-    Тогда, может быть, нам пора поговорить об общем союзе?
Глаза Кортеса заблестели. Он еще не до конца понимал, куда клонит Мотекусома, но чувствовал, что пока тот идет прямо к нему в руки.
-    Почему бы и нет? - он повернулся к нотариусу. – Годой, доставай бумаги…
Годой достал «Рекеримьенто», и Мотекусома, выждав для приличия паузу, но, вовсе не желая выпускать инициативы, тут же продолжил.
-    У твоего вождя Карлоса Пятого есть дочери?
Кортес растерялся, - столь неожиданным оказался вопрос.
-    Так, он еще молодой…
-    А сестры? Или двоюродные сестры по матери?
-    Принцессы? Кажется, есть… а при чем здесь…
И тут до него дошло! А Мотекусома тем временем уже выслушал перевод, очень торжественно что-то произнес, и по спине Кортеса промчался ледяной ураган.
-    Я думаю, мне следует породниться с твоим вождем доном Карлосом Пятым, - с некоторым неудовольствием перевела Марина и с некоторым ужасом - Агиляр. – Я согласен взять в жены его сестру.
Наступила такая тишина, что стало слышно, как на далеком стадионе ревет восхищенная толпа. И вот тогда Альварадо захохотал.
-    Ты?.. Го-го-го! Принцессу Священной Римской империи захотел?! Го-го-го!
Мотекусома встревожился.
-    Ты правильно перевела? – повернулся он к Марине.
Та кивнула.
-    Тогда над чем он смеется?
Марина глянула на Альварадо и с искренним недоумением пожала плечами.
-    Я не знаю.
Альварадо уже буквально рыдал от смеха, и постепенно на лицах даже самых осторожные капитанов появлялись кривые усмешки.
-    Хватит! – заорал Кортес. – Альварадо! Заткнись!
Альварадо еще несколько раз гыгыкнул… и все-таки стих.
-    Думаю… - после долгой паузы протянул Кортес и посмотрел Мотекусоме прямо в глаза, - это невозможно. Все сестры и двоюродные сестры императора Священной Римской империи дона Карлоса Пятого замужем.
Встревоженный смехом Альварадо правитель задумался и тут же нашел выход:
-    Ты говорил, что высокородная Донья Хуана, мать великого вождя Карлоса Пятого – вдова.
-    Ну…
-    Тогда, может быть, она согласится еще раз выйти замуж?..
Кортес прикусил губу, и Мотекусома успокаивающе выставил вперед ладонь.
-    Никто не собирается нарушать ее благочестивый покой против ее воли, но в интересах прочного союза наших народов…
Марина и Агиляр все переводили и переводили, и Кортес все мрачнел и мрачнел, - он понятия не имел, как выйти из этого тупика. А потом Великий Тлатоани закончил, и Кортес был вынужден отвечать.
-    Есть ведь и другой выход, - собравшись в комок, напомнил он, - ты можешь отдать своих дочерей нам. Все так поступают.
-    И стать младшим в союзе? – иронично поднял бровь Мотекусома.
-    Вступить в Священную Римскую империю это очень большая честь, - не согласился Кортес. – Даже младшим.
И тогда Мотексома улыбнулся.
-    Я вот вспомнил, что рассказывал твой жрец, - перевели толмачи. – Если я не могу соединиться с Кастилией на равных, как брат с братом, то, может быть, мне стоит побрататься с правителем бескрайней Турецкой империи?
Кортеса как ударили в грудь.
«Сеньора Наша Мария! – охнул он, мигом вспомнив нетрезвые откровения хлебнувшего какао святого отца. – Ну, падре! Ну, болтун!»
-    Или с «нечестивой» Хазарией? – еще больше повеселел Мотекусома. – А, может, лучше с франками? Вы, насколько я помню, с ними в состоянии вечной войны?
Капитаны сидели ни живы, ни мертвы.
«Он просто торгуется… - старательно успокаивал себя Кортес. – Надо просто что-нибудь придумать…»
-    У Хазарии нет флота, - начал он с самого простого. – У франков постоянная смута… а Турки воюют с Персами, и не похоже, чтобы выигрывали…
Мотекусома озабоченно хмыкнул. Колтес определенно понимал, что вступать в союз со страной, в которой вечная смута или война, никому не выгодно. И тогда он вытащил последний, самый сильный козырь.
-    Португалия, - хитро улыбнулся Великий Тлатоани. – Вот с кем можно договориться о союзе. Ни смут, ни войны, пироги не хуже ваших, а Тепуско и Громовых Тапиров у них, что звезд на небе. Ваш жрец так все красиво описал…
Кортес похолодел. Слухи о шпионских экспедициях Португалии бродили среди штурманов постоянно, и Мотекусома вполне мог стравить две великие страны между собой – за такой-то пирог! Чертов индеец выигрывал переговоры этап за этапом – с самого начала.
-    Сеньор Кортес, - прокашлялись сзади, и Кортес обернулся.
Королевский нотариус протягивал ему бумагу.
-    Это копия нашего договора с Португалией о разделе мира.
Кортес облегченно выдохнул, трясущейся рукой принял из рук запасливого нотариуса копию договора и протянул секретарю Мотекусомы.
-    Португальцы сюда не придут никогда, - торжествуя, провозгласил он.
Мотекусома хмыкнул, внимательно осмотрел обе печати, поинтересовался, переведут ли ему текст, и, получив заверения, решил, что на этом сегодня лучше и закончить. Ему не удалось встать на равных, но совесть Тлатоани была чиста, - он сделал все, что мог.
-    Хорошо, - кивнул он, - завтра я начну подбирать достойных жен для твоих вождей… вот только один вопрос…
Кортес победно оглядел капитанов и приготовился отвечать.
-    Твои вожди… они в какой степени родства с Женщиной-Змеей Хуаной и ее благородным сыном Карлосом Пятым?
Кортес поперхнулся, косо глянул в сторону Королевского нотариуса и понял, что врать нельзя. По крайней мере, не в такой момент и не в такой компании – кто-нибудь когда-нибудь да донесет. И тогда Королевские альгуасилы выловят его и сунут в петлю, где бы он ни находился.
-    Они не родственники императору. Они его преданные и очень родовитые вассалы.
Мотекусома выслушал перевод, растерянно моргнул и побагровел.
-    Наемники?.. Так вы для Дона Карлоса – никто?!
В лицо Кортеса ударила кровь, но он сдержался и принялся судорожно соображать, как донести до этого дикаря простую мысль: служба императору больше, чем любое родство!
И тогда рассмеялся Мотекусома – горько, навзрыд.
-    Я думал, что кастилане – достойные люди, - быстро переводили белые от ужаса толмачи, - а мне предлагают отдать моих дочерей самым обычным воинам…
Альварадо вскочил, но Кортес тут же остановил его яростным жестом.
-    Сидеть!
Мотекусома сидел и мотал головой, словно никак не мог понять, что теперь делать, а потом как очнулся, - встал, метнул в ставших свидетелями его позора секретарей испепеляющий взгляд и развернулся к Кортесу.
-    Прошу вас покинуть столицу. Немедленно.
***
Кортес принял решение мгновенно.
-    Альварадо! К дверям! – заорал он.
Огромный Альварадо мигом перегородил выход и в следующую секунду насадил вздумавшего бежать за помощью секретаря на кинжал.
Второй секретарь метнулся в другую сторону, и его, почти автоматически, принял Гонсало де Сандоваль. Сбросил захрипевшего, схватившегося за лезвие бумагомараку на ковер и развернулся к Кортесу.
-    И что теперь?!
Кортес, даже не слушая, рванулся к Мотекусоме.
-    Т-с-с, - ласково, как ребенку, произнес он и, не отрывая лезвия от высочайшего горла, сорвал жалобно звякнувший золотыми бляшками пояс – вместе с оружием. – Не надо.
И тогда простоявший все это время у стены Повелитель дротиков Иц-Кау-цин побежал прямо на него.
-    Взять его! – заорал Кортес.
Иц-Кау-цин получил арбалетную стрелу в плечо, пошатнулся, на удивление легко уклонился от меча Веласкеса де Леона, отскочил и снова кинулся спасать Мотекусому, и лишь тогда получил еще одну стрелу из арбалета – точно в ухо.
-    Че-орт… – болезненно простонал Кортес. – Вот че-орт…
Он уже чуял, во что вляпался.
-    Глянь, что там, снаружи! – крикнул он Веласкесу де Леону.
Веласкес де Леон с мечом наперевес помчался осматривать ведущий к парадному входу коридор, капитаны заметались по комнате, пытаясь понять, сколько же выходов здесь есть, и лишь Гонсало де Сандоваль остался там, где и стоял, - над трупом секретаря. Но вид у него был совершенно безумный.
-    Что теперь делать, Кортес?! Я тебя еще раз спрашиваю! – заорал он. – Или ты глухой?!
-    Нет, не глухой! - рявкнул Кортес и силой усадил ошеломленного Тлатоани на его скамейку. – Переведите ему: не будет вскакивать, останется жив.
Замершие толмачи стремительно перевели.
-    Вот так… - выдохнул Кортес, захватывая севшего на скамейку и сразу ставшего ему ростом по грудь Тлатоани поудобнее. – Вот так…
-    В коридоре никого нет, - ворвался запыхавшийся Веласкес де Леон, – а дальше, сам знаешь, – охрана.
И лишь тогда капитаны пришли в себя.
-    Ты с ума сошел… - прошипел белый от ужаса Ордас.
-    Помолчи, - оборвал его Кортес.
-    Ты хоть видишь, во что нас втянул?! – взвился Ордас. – Мы же снова в ловушке! И это тебе не Чолула!
Кортес поджал губы и еще плотнее прижал кинжал к горлу Великого Тлатоани.
-    Значит, думай, как нам из этого города выйти.
Мотекусома что-то прохрипел.
-    Что он сказал?
Толмачи перекинулись парой слов и дружно отвели глаза.
-    Он спрашивает, на что вы рассчитываете, - с трудом произнес Агиляр.
Кортес яростно зарычал, - вопрос был откровенно издевательский.
-    Господи! Какой же ты болван, Кортес! – схватился за голову Ордас. – Такое дело загубил!
Кортес стиснул зубы, но тут же взял себя в руки.
-    Если прорвемся в старую часть дворца, нас оттуда и за месяц не вышибут. Пороха навалом.
-    А потом? – жестко поинтересовался Сандоваль. – Что потом, Кортес?
Кортес прикрыл глаза и с ненавистью запустил пальцы в напомаженные волосы Великого Тлатоани.
-    Вот наше «потом». Если не паниковать, мы еще и с добычей выйдем.
***
Насколько все плохо, Кортес осознал полностью примерно через полчаса. В поисках другого выхода капитаны еще раз обошли практически лишенные окон – по жаркому климату – комнаты и коридоры и вернулись ни с чем.
-    Выход в сад есть, Кортес. Даже два, - первым отчитался Альварадо, - и через дверь, и через балкон. Но там во-от такие бугаи стоят. Восемь штук. А в стороне еще и караулка на полсотни бойцов. Без шума не пройдем. А на улице, – сам знаешь, - нас почикают.
Кортес яростно скрипнул зубами, - на сад он рассчитывал больше всего.
Вторым вернулся Сандоваль.
-    Один из коридоров идет в гарем. Но детей полный двор. Мотекусому мимо них не протащить. Шум подымут. Ну, и воспитатели… человек двести… крепкие ребята.
А потом прибежал Ордас.
-    Есть проход на кухню. Но там поваров полно. Все с ножами. А главное, оттуда все равно придется сквозь караулку пробиваться.
Кортес зарычал. Через четвертый, парадный, вход было и вовсе не пройти.
-    Мотекусома сказать хочет, - ткнула пальцем в Тлатоани Марина.
-    Ну, так пусть говорит! – рявкнул Кортес, и Мотекусома расслабленно расправил плечи и принялся балаболить – спокойно и уверенно.
-    Мотекусома говорит, что разрешит всем выйти из города, - перевели толмачи.
-    Гарантии?
-    Честное слово. Заложники. Что вам еще надо? – перевели толмачи, но Марина тут же дернула Кортеса за рукав. – Не соглашайся. Тебя убьют.
-    Почему?
Марина подтянула Агиляра, как всегда, если ей не хватало слов.
-    Ты не в родстве с доном Карлосом, - перевел тот.
Кортес тряхнул головой и вдруг все понял.
-    Мотекусома думает, раз император мне не родня, то и мстить не будет! Верно?
Марина закивала.
Кортес вспыхнул, хотел, было, снова объяснить, что вассал это почти племянник, как вдруг ясно-ясно осознал, что никому он, в общем-то, и не нужен. Даже Веласкесу. Застонал, бессильно стукнулся лбом о стену… и до него тут же дошло.
-    Дворцы соединены! - заорал Кортес.
-    И что? – насторожились капитаны.
-    Значит, есть общие стены! Пробьем дверь!
Капитаны охнули.
-    Точно! А среди своих нас так просто не взять!
Альварадо и Сандоваль кинулись в царскую оружейную залу – за инструментом, Ордас и Веласкес де Леон опять побежали по коридорам, пытаясь вычислить, какую стену рубить первой, а Кортес покрепче ухватил Великого Тлатоани за волосы, на всякий случай придавил высочайшее горло кинжалом еще сильнее и оперся о стену. В голове звенело.
-    Эрнан… - внезапно подал голос так и сидящий на своей скамеечке притихший нотариус.
-    Что?
-    Мне это как… фиксировать?
Кортес не без труда оторвал голову от стены.
-    А я все сделал по закону?
-    Я не знаю, - покачал головой нотариус. – Такого еще не было…
-    Тогда не торопись, - вздохнул Кортес. – Я и сам еще ни черта не понял.
***
Мотекусома понемногу приходил в себя. Да, крушение надежды породниться с кастиланами – пусть и на правах младшего – проходило болезненно и вызвало понятный гнев. Но затем, когда он ощутил возле горла кинжал, весь его гнев моментально улетучился, уступив место горькому осознанию, сколь наивен он был, оказывая достойные вождей почести банде обычных грабителей, пусть и превосходно вооруженных. И лишь затем по всей груди разлилось невыразимое облегчение – почти счастье. Потому что если ни Колтес, ни его братья великому вождю Карлосу Пятому не родня, то ничто не потеряно.
Во-первых, Мотекусоме не грозила кровная месть, когда кастилан перебьют. А значит, следующий набег кастилан может состояться и через год, и даже через два-три. Для переобучения армии по кастиланскому образцу, когда цель – убийство, а не пленение врага, этого вполне хватало. Но главное, Колтес мог запросто солгать, и на самом деле у великого военного вождя Карлоса Пятого вполне могли оказаться незамужние сестры.
«Наша игра в мяч еще далеко не закончена, Элнан Колтес», - почти незаметно усмехнулся Мотекусома и даже взмок от предчувствия достойной развязки всей этой грязной истории.
***
Нужную стену Ордас и Веласкес отыскали даже быстрее, чем Альварадо и Сандоваль принесли инструмент, - помогла странная и определенно не так давно прорубленная узкая амбразура, из которой двор старых апартаментов был виден, как на ладони. Оттуда и сориентировались.
Альварадо ухватил подаренное ему Мотекусомой копье с острым, как бритва, кремниевым наконечником, остальные капитаны расхватали обоюдоострые мечи, и спустя час или два беспрерывной ругани и споров сумели вытащить первый каменный блок. Дальше пошло легче: капитаны пробились насквозь, подозвали сквозь дыру развалившегося в тенечке часового, приказали помогать с другой стороны и бегом вернулись назад.
-    Готово, Эрнан, - выдохнул Альварадо. – Пошли!
Но Кортес, продолжая удерживать Мотекусому, лишь молча смотрел куда-то сквозь него.
-    Ну! Чего ты ждешь! – заорал Гонсало де Сандоваль. – Бери заложника и побежали!
-    А что потом, Сандоваль? – прищурился Кортес. – Ты об этом подумал?
-    Слушай, Кортес, - уже закипая, просвистел Сандоваль, - не я эту кашу заварил, но расхлебывать уже пора! Чего ты ждешь?
Кортес недобро усмехнулся.
-    У нас пороха – на пару недель хороших боев. А они, - мотнул он головой в сторону, - у себя дома. Могут в осаде продержать хоть год, хоть два.
Сандоваль досадливо крякнул, а капитаны зашевелились. Это была чистая правда, но что делать с этой правдой, никто не знал.
-    Поэтому мы остаемся здесь, - подытожил Кортес.
-    Что-о?!
-    Да, здесь, - уже тверже повторил Кортес и неожиданно выпустил Мотекусому.
Тот повертел занывшей шеей, однако со скамейки вскакивать не спешил.
-    У нас же арбалеты! - пояснил Кортес. – Спрячем их под парадные накидки из перьев, что нам преподнесли.
Капитаны непонимающе переглянулись.
-    И круглосуточное дежурство, - рубанул воздух рукой Кортес. – Возле постели, за столом – везде! Пока прислуга не привыкнет, что мы – его гости до гроба.
Альварадо недоверчиво хохотнул. В этом что-то было.
-    И, конечно же, готовимся к отходу, - завершил Кортес и критически глянул на огромное, в полтора человеческих роста, золотое солнце, укрепленное посреди стены. – Берем, что сумеем, и – домой!
***
Когда Сиу-Коатль обошла всех до единого членов Тлатокана и сообщила, что ее мужа взяли в заложники, а Повелителя дротиков Иц-Кау-цина, похоже, убили, ей не поверил никто.
-    Ты думай, что говоришь! – мгновенно одернул ее Верховный судья. – Полный дворец охраны, а она такую чушь несет!
Правитель города Тлакопан выражался осторожнее, но и он был скептичен.
-    Ты говоришь, возле Мотекусомы четверо кастиланских вождей и Колтес…
-    Всегда так, - подтвердила Женщина-Змея, - но эти четверо вождей все время разные, они явно меняют один другого… И еще… мне кажется, что у них под накидками спрятано оружие.
Правитель Тлакопана на секунду оторопел, а потом рассмеялся.
-    Как они могли пронести оружие во дворец?
-    Так ведь Мотекусома разрешил им везде ходить с оружием… - объяснила Сиу-Коатль. – Их даже гвардия не обыскивает!
-    Нет-нет… - выставил вперед ладонь Правитель Тлакопана, - ты какие-то глупости говоришь. Как это разрешил ходить с оружием? Такого просто не бывает!
И лишь Какама-цин сразу встревожился, начал расспрашивать, и Сиу-Коатль рассказала, что Иц-Кау-цин из комнаты для совещаний так и не выходит – уже второй день подряд, а сам Тлатоани даже вождей из провинций не принимает, - одних гонцов… но, в конце концов, от нее отмахнулся и Какама-цин.
-    Сейчас у Мотекусомы очень важные переговоры идут, высокородная Сиу-Коатль. Ты бы в это не вмешивалась. И, кстати, Иц-Кау-цин, как Повелитель дротиков, обязан там присутствовать. Сколько бы переговоры ни длились.
А дни все шли и шли – второй, третий, четвертый, и до членов Тлатокана вдруг стало доходить, что давно пора вызывать их на совещание, а из дворца ничего не поступает. Одни распоряжения об усиленном снабжении кастилан едой для солдат и свежей травой для Громовых Тапиров.
Только вот выводы они сделали свои.
-    Мотекусома опять не собирается нас ни о чем извещать, - сокрушенно покачал при встрече головой Верховный судья. – Ни во что закон не ставит!
-    Я думаю, он хочет породниться с кастиланами в одиночку, а наши дочери останутся без достойных мужей, - ревниво предположил правитель Тлакопана.
-    Все ему власти не хватает… - зло процедил Какама-цин.
И когда прошло шесть дней, Высший совет, наконец-то, созрел. В нарушение этикета все трое прошли на женскую половину, переговорили с осунувшейся Сиу-Коатль и вскоре, сняв обувь и скрыв парадные одежды под одинаковыми служебными накидками, входили в зал для приемов. Огляделись и признали: все именно так, как говорила Женщина-Змея.
Кортес, оба переводчика и четверо кастиланских вождей в почетных накидках из перьев колибри и кецаля напряженно сидели над чашечками с давно остывшим какао и оставлять верховного правителя один на один с Высшим советом страны отнюдь не собирались.
-    Завершились ли твои переговоры с высокочтимыми гостями? - сразу же после приветствия перешел к делу Верховный судья.
-    Нет, - коротко ответил Мотекусома. – Не завершились.
-    А достиг ли Великий Тлатоани хоть каких-нибудь результатов? – осторожно поинтересовался правитель Тлакопана. – Все-таки шесть дней прошло…
-    Нет, не достиг.
Члены Тлатокана переглянулись. Все было очень, очень странно, однако ничего более при чужаках говорить не следовало.
-    А когда ты собираешься пригласить Тлатокан на совещание?
-    Мне это неизвестно.
Вожди обомлели. Таким они своего правителя еще не знали.
-    И что же нам теперь делать? – совсем уже растерянно спросил Какама-цин.
-    У каждого из вас есть свои обязанности, - сухо напомнил Мотекусома, - как перед Союзом, так и перед своим родом. Их и выполняйте. Идите. Я должен говорить с моими гостями.
Потрясенные вожди медленно, не поворачиваясь к Тлатоани спиной, отошли к выходу и, затрещав тростниковой занавесью, вышли. Но обсудить увиденное они отважились лишь, когда вышли на кипящую народом залитую солнцем улицу.
-    Я думаю, Сиу-Коатль не ошиблась, - первым подал голос Какама-цин. – Но нам никто не поверит.
-    И слава Уицилопочтли, что никто не поверит, - мертвым, пустым голосом проронил Верховный судья.
Вожди замерли.
-    Почему?
Верховный судья болезненно сморщился.
-    Если люди узнают, что Мотекусома, а значит, и его жены – доверенные ему дочери вождей всех племен оказались в руках у чужаков, Союз рухнет – еще солнце не успеет сесть.
***
Тлатокан обсуждал свалившуюся на них и почти непосильную проблему горячо и пристрастно. Каждый стоял на своем, однако в одном они сошлись мгновенно – никаких известий о постигшем их позоре вождям других народов. Иначе их собственный народ мог в считанные дни потерять все то влияние, что с таким трудом копилось на протяжении последних трехсот лет.
Поэтому совершенно отпадала идея освобождения Мотекусомы силой извне. Имевший безусловный авторитет среди воинов Иц-Кау-цин пропал без вести. А если штурмовать дворец прикажет солдатам кто-то из них, членов Тлатокана, его просто арестуют! Понятно, что удержать происшедшее в тайне тогда стало бы невозможным, и Союз опять-таки ждал позор и неизбежный распад.
Не смог бы Тлатокан привлечь к освобождению Великого Тлатоани и внутреннюю охрану дворца. Когда Мотекусома вводил правило, что дворцовая гвардия подчиняется лишь ему, он и в мыслях не держал, что когда-нибудь, сидя в самом сердце дворца, даже не сумеет отдать ей приказ.
-    Лучше всего, если их как-то выманить из дворца, - подытожил все сказанное правитель Тлакопана.
Вожди согласились: это и впрямь было бы самым лучшим.
-    Даже если выманить не удастся, они и сами уйдут, - резонно добавил Верховный судья.
Все переглянулись и тоже согласились. Бегство чужаков было вопросом времени.
-    Но мы не можем и ждать. Уже теперь к Мотекусоме почти никого не пускают, - рассуждал вслух правитель Тлакопана. – Скоро пойдут слухи!
-    Так давайте нападем! - предложил Какама-цин.
-    Ты, Какама-цин, как маленький! Мы же это обсуждали! Мы не можем напасть! – зашикали на него вожди.
-    Не здесь, - пояснил Какама-цин. – У моря. Там, в крепости родной брат Колтеса сидит! Нападем на него, и Колтес обязательно выйдет из дворца, чтобы помочь!
Правитель Тлакопана заинтересованно хмыкнул.
-    Можно попробовать…
-    А еще лучше, если они нападут первыми, - прищурился Верховный судья и оглядел членов совета. – Что скажете, можно их обхитрить?
И тогда Какама-цина осенило.
-    Горные племена тотонаков, следуя примеру Семпоалы, давно не платят союзный взнос. Так?
-    Верно, - признали вожди.
-    Но и с кастиланами они породниться не успели.
Вожди заулыбались. Они уже чуяли, куда клонит Какама-цин.
-    Мы начнем собирать с них союзный взнос, - возбужденно развивал мысль молодой вождь, – и кастилане обязательно поинтересуются, не их ли родственников обирают. Где им разобрать, с кем из тотонаков Колтес породнился, а с кем нет?
-    Они выйдут из крепости, и мы их убьем! – радостно завершил правитель Тлакопана.
Члены Тлатокана замерли. Идея была безупречной, а отпор кастиланам при вмешательстве в чужие дела – абсолютно справедливым.
И вот тогда снова подал голос молодой Какама-цин.
-    Не в этом дело, уважаемые. Главное, Колтеса из дворца выманить. А тех, кто в крепости сидит, мы еще двадцать раз убить успеем.

***

25

http://www.blagievesti.ru/uploads/posts/2011-03/1301506190104g2.png
Едва члены Высшего совета вышли, Кортес выбежал в соседнюю комнату и прильнул к амбразуре. Вышедшие из парадного подъезда вожди недолго размахивали руками, а потом вдруг явно согласились. И рожи у них были мрачные…
Он так же стремительно вернулся в зал для приемов и окинул капитанов испытующим взглядом.
-    Ну, что, сеньоры, пора отсюда убираться. Пахнет жареным.
Капитаны дружно перекрестились. Они давно знали, что рано или поздно это случится, и все равно – прорываться сквозь огромную, полную отборных войск столицу было жутковато.
Кортес нервно рассмеялся, вышел из комнаты для совещаний и, ускоряя шаг, двинулся по длинному темному коридору. Добрался до сияющей солнечным светом квадратной дыры меж дворцами, нагнулся и выбрался во двор старых апартаментов. Добежал до своей – самой большой и уединенной комнаты и рывком сдвинул тростниковую занавеску.
Ковров давно уже не было, а по центру апартаментов были сооружены шесть плавильных печей с высокими, выходящими сквозь прорубленную кровлю трубами. Именно в этом секретном месте специально избранные сходкой, самые доверенные солдаты вовсю плавили потихоньку вынесенное из дворца через отверстие в стене индейское золото.
Их было человек двадцать. Одни выковыривали из ювелирных украшений бесчисленные камушки, другие выдирали из плащей, вееров и диадем переплетенные золотой проволокой перья колибри и кецаля, третьи сминали очищенные от перьев ожерелья, диадемы и подвески молотками – для компактности, и лишь наиболее толковые переплавляли все это в одинаковые продолговатые слитки.
-    Много еще? – поинтересовался Кортес.
Берналь Диас кивнул и ткнул рукой в сторону нескольких тщательно укрытых полотном куч. Кортес досадливо крякнул.
-    Тысяч на триста-четыреста песо… месяц еще можно плавить!
Берналь Диас молча кивнул, и Кортес устало чертыхнулся.
Он убил дня три, убеждая сходку не переплавлять украшения, и проиграл. Солдатам было глубоко плевать, что ювелиры – хоть в Генуе, хоть в Мадриде дадут за такую красоту в сто-двести раз больше, чем за чистый вес. Они знали одно и твердо: если не переплавить и не пересчитать слитки поштучно, сеньоры капитаны их обязательно обманут.
В результате, сейчас, когда настало время уходить, они не имели ни того, ни другого. Большая часть ценнейших ювелирных украшений была безбожно изуродована, а переплавить золотой хлам в пригодные даже для самого примитивного учета слитки они просто не успевали.
-    Шевелись! – прикрикнул Кортес на ковыряющих камушки солдат и потер занывшие виски: что-то, а голова у него здесь шла кругом беспрерывно.
Едва Кортес увидел, сколько золота за один только день вынесли из дворца солдаты, его пробил озноб. Таким богатством не обладал, пожалуй, ни один человек в Европе – ну, разве что за исключением монархов. А они все несли и несли…
Кортес был так потрясен объемом свалившихся на него сокровищ, что даже забыл затребовать у хитро помалкивающего Мотекусомы ключи от общей имперской казны! А когда вспомнил, взялся за дело жестко и непреклонно. Сначала пригрозил якобы не понимающему, о чем идет речь, Мотекусоме поджарить ему пятки, а когда это не помогло, распорядился пригласить к папе парочку его детишек. И вот тогда эта скотина поняла все – даже без перевода!
Что удивительно, вся государственная казна оказалась прямо здесь, в потайном подземном хранилище. И когда Мотекусома покорно провел их в святая святых, сдвинул простую тростниковую занавесь, и Кортес увидел эти маленькие, уложенные один на другой, идущие бесконечными рядами мешочки, он думал, что здесь и умрет. Дрожащей рукой выдернул кинжал из ножен, рассек самый ближний и обомлел. Из мешка черной хрустящей струей посыпались круглые, похожие на овечий помет бобы какао.
-    Что это? Марина! Спроси его, куда он меня привел?!
Но Марина как не понимала. На подгибающихся ногах она подошла к струе, подставила руку и завизжала:
-    Ты нашел казну Союза! Кортес! Ты самый богатый человек на земле!
Он их тогда чуть не убил - обоих.
А тем временем солдаты все несли и несли, обшаривая комнату за комнатой, и дней через восемь золота собралось так много, что совершенно очумевший Кортес до сих пор не представлял, как все это вынести. Лошади были нужны для прорыва, солдаты – для боя, а нагрузить золотом тысячу пришедших с ним тлашкальцев, но бросить орудия и порох, было… весьма рискованно.
А Берналь Диас все отливал и отливал – слиток за слитком.
-    Сегодня-завтра уходим, - тихо проронил ему Кортес.
Диас насторожился и отставил пустую форму в сторону.
-    А как выносить будем?
-    Понятия не имею, - убито признал Кортес. – Но то, что осталось в зале для приемов и коридорах, тоже можно забирать. Там оно уже ни к чему, - не перед кем красоваться…
Берналь Диас охотно кивнул и вдруг рассмеялся.
-    Вот только солнце дикарям придется оставить.
-    Какое солнце? – не понял Кортес и глянул на бьющее сквозь тростниковую занавеску вечернее индейское светило.
-    То, что в главном зале стоит, - пояснил Берналь Диас. – Нам его просто не выкатить. Никак.
Кортес мигом вспомнил высоченное, в полтора человеческих роста, отлитое одним куском золотое солнце и рассмеялся.
-    Да, дьявол с ним! Оставим дикарям хотя бы их солнце. И пусть это будет нашей самой большой потерей…
***
На этот раз Какама-цин пришел во дворец один и не с пустыми руками. Холодно оглядев здоровенных гвардейцев у входа и показав им самый обычный, вполне в традициях двора подарок Мотекусоме, скинул обувь, поправил одетую специально для приема простую, безо всяких украшений накидку и двинулся темным коридором.
Мимо промчался взъерошенный кастиланин с мешком, и Какама-цин вежливо пропустил его мимо себя и, дождавшись, когда его осмотрит выскочившая в коридор беременная переводчица, вошел в комнату для приемов. Здесь было все точно так же, как и в прошлый раз. Вот только Кортеса не оказалось, а сидящие напротив Мотекусомы капитаны сменились.
Какама-цин подошел к Великому Тлатоани, коснулся пальцами ковра у его ног, затем – губ и лишь тогда пододвинул скамеечку и сел – спиной к капитанам.
-    Я принес тебе добрую весть, дядя.
Мотекусома удивился. Очень.
-    И… какую?
Какама-цин улыбнулся, поставил подарок себе на колени и аккуратно, так, чтобы не видели кастилане, приоткрыл полотняную обертку.
Лицо Мотекусомы дрогнуло.
-    Это хороший подарок, Какама-цин, - признал он. – Очень хороший. Но во дворце он не принесет пользы. Найди ему более достойное применение… прошу тебя.
Какама-цин просиял, завернул огромную, страшную, бородатую и самую первую голову кастиланина в полотно и, смерив застывших в почетных накидках вражеских вождей презрительным взглядом, попятился к выходу.
-    Я найду ему самое лучшее, самое полезное применение, какое смогу, Великий Тлатоани…
***
Улицы пришли в движение буквально за три-четыре часа до намеченного и все еще горячо обсуждаемого выхода из города.
-    Кортес! – крикнул дозорный из угловой башни. – Иди сюда, Кортес! Быстрее!
Кортес чертыхнулся, сунул найденную в бумагах Мотекусомы схему города Сандовалю, пересек двор, быстро взобрался по лестнице наверх и, тяжело дыша, встал рядом.
-    Что у тебя.
-    Смотри… - ткнул пальцем дозорный. – Во-он там.
Кортес пригляделся. Вдоль пролегающего неподалеку канала двигалась группка до предела возбужденных горожан.
-    Ты посмотри, что у них на шесте…
Кортес пригляделся и презрительно хмыкнул. Это была голова. Самая обычная голова.
-    И ты меня за этим от дела оторвал?
-    Он бородатый, Кортес! – с напором произнес дозорный. – Приглядись!
Кортес пригляделся… и ничего не разглядел.
-    Далеко…
И вот тогда закричали с соседней башни.
-    Вниз посмотри! Вниз! Прямо под вами!
Кортес высунулся из бойницы и обмер. Вдоль стены шла еще одна процессия – человек в пятьдесят, и тот, что был впереди, тоже держал шест с головой. И это определенно была голова кастильца.
-    Черт! Откуда это у них?
-    Это Аргэльо… из Леона, - взволнованно пояснил дозорный. – Неужто не узнаешь? Такого урода, как он, было еще поискать…
Кортес похолодел. Аргэльо он оставил в крепости Вера Крус.
-    Сеньора Наша Мария!..
Он слетел вниз по лестнице, утроил посты, оторвав от дела даже тех, кто паковал золото, приказал трубить общий сбор и срочно укреплять ворота, всем, чем только можно, а спустя два часа из гарнизона Вера Крус прибежали два гонца-тотонака. Протиснулись в осторожно приоткрытые ворота, сунули Кортесу письмо, а, едва отдышавшись, стали рассказывать сами.
Кортес слушал и мрачнел. В письме-то было описано героическое сражение с целым легионом индейцев, но, судя по рассказам тотонаков, оставленного им за начальника крепости и во всеуслышанье объявленного своим родным братом Хуана Эскаланте, просто обвели вокруг пальца.
Начальник мешикского гарнизона из Наутлы выбрал самое близкое к городу Вера Крус, но еще не успевшее породниться с кастильцами селение и начал требовать взноса. Понятно, что тотонаки к уплате оказались не готовы, и военные принялись жечь крыши, поливая их – для дыма – водой.
Не разобравшийся толком, что происходит, Хуан Эскаланте «клюнул» на дым, вывел из крепости две тысячи союзных тотонаков, сорок солдат и две пушки, а когда вражеский гарнизон «дрогнул» и отступил, не придумал ничего умнее, чем «догнать» его на территории Мотекусомы – аж в Наутле.
-    Вот дур-рак! – схватился за голову Кортес, едва услышал, куда занесло чертова Эскаланте. – Ну, дур-рак!
Понятно, что в Наутле на Эскаланте насели по настоящему, а главное, на вполне законных основаниях. В результате Эскаланте был тяжело ранен, а в руках врага осталось шесть кастильских трупов и один конский, головы от которых, судя по всему, показали уже всей стране, а теперь еще носят и по столице. Это было объявление войны, и, судя по торжественным шествиям вокруг дворца, столичные жители это уже понимали.
-    Нельзя нам сейчас отсюда высовываться, - мрачно прокомментировал новости Альварадо.
-    Да, знаю я! – закричал Кортес. – Уж получше тебя соображаю! Ты бы лучше сказал, что мне можно!
-    Без башки остаться можно, - мрачно отозвался Альварадо, - если на меня будешь орать…
Это Кортеса отрезвило. Не без труда пропустив мимо ушей сказанное, он оглядел капитанов и принял решение:
-    Сегодня никуда не прорываемся. Как бы ни сложилось, а Мотекусоме деться некуда, – только нам помогать.
***
Верховный судья очень боялся, но статус обязывал идти с докладом к Мотекусоме именно его. Тщательно собрав бумаги и торжественно простившись с женой и специально приглашенными детьми, он двинулся во дворец и, старательно преодолевая острое желание развернуться назад, вошел в парадный вход. Разулся, набросил на плечи служебную накидку и, пройдя по коридору бесконечное число шагов, оказался в комнате для приемов. Коснулся ковра у ступней Мотекусомы, затем – губ и по праву близкого родственника присел на скамейку.
-    Я пришел с докладом, Великий Тлатоани, - сухо известил он.
-    Говори, - разрешил Мотекусома.
Верховный судья кинул осторожный взгляд в сторону напряженно замершего Кортеса и достал из футляра послание из Наутлы.
-    Наши границы в провинции Наутла беззаконно нарушили войска твоих высокочтимых гостей – кастилан.
Марина и Агиляр беспрерывно переводили белому от напряжения Кортесу.
-    Решать, конечно, тебе, - продолжил Верховный судья, - но в такой ситуации высокочтимых гостей следует выслать за пределы Союза. Таков закон.
Кортес побледнел еще сильнее, а Сандоваль и Альварадо побледнели и поправили спрятанные под накидками арбалеты.
-    Когда кастилане возместят нанесенный Наутле ущерб, ты снова сможешь принять их, как гостей, - тщательно проговаривал заученный текст Верховный судья. – Но сейчас им следует удалиться. Для их же безопасности.
-    Это все? – тихо спросил Мотекусома.
-    Все.
-    Тогда иди.
Верховный судья поднялся, задом попятился к двери, а едва оба переводчика донесли суть сказанного, Кортес подскочил.
-    Как это иди?! Альварадо! Догнать!
Верховный судья охнул и прибавил ходу, а, расслышав позади тяжелые шаги, схватился за сердце и, прихрамывая на обе ноги, побежал изо всех сил. А когда ему оставалось лишь завернуть за угол и преодолеть последние полтора десятка шагов, арбалет тенькнул, и меж лопаток судье вошла маленькая стрела с крепким железным наконечником.
***
Когда Альварадо притащил Верховного судью за ногу, в комнате воцарилась гробовая тишина.
-    Т-ты зачем это сделал? – выдохнул Кортес.
-    Убегал, - коротко объяснил Альварадо и все так же, за ногу поволок труп через комнату. – Куда его? К тем троим?
Ошарашенный Кортес лишь махнул рукой. И тогда Мотекусома что-то произнес.
-    Он говорит, если бы Альварадо его не убил, у вас было бы целых трое суток, - быстро перевели толмачи.
-    А теперь сколько? – как очнулся Кортес.
-    Сутки. Дольше Высший совет Союза ждать не будет.
-    Чтоб им в аду жариться! – охнул Кортес и оглядел капитанов. – Так. Берем Мотекусому и – к нам, в старые апартаменты. А когда солнце сядет, будем прорываться.
Капитаны мрачно кивнули и ухватили Великого Тлатоани подмышки.
-    Кортес, - дернула его за рукав Марина. – Возьми его жен!
-    Зачем они мне нужны? - отмахнулся Кортес и вдруг задумался. – А, может, детей взять?
-    Дети принадлежат Мотекусоме, а женщины – племенам! - волнуясь, объяснила Марина. – Возьми жен! Пока у Кортеса женщины всех племен, никого из кастилан не тронут!
-    Берем всех! – решил Кортес и повернулся к Ордасу. – Давай сюда арбалетчиков! Человек двадцать, думаю, хватит.
***
По ведущему в гарем темному коридору арбалетчики во главе с Кортесом шли медленно, осторожно и на ощупь. Но когда они достигли женской половины, у входа в гарем громоздилась баррикада и матрасов, а из щелей меж матрасами – повсюду! – торчали направленные в них наконечники стрел.
-    Сантьяго Матаиндес! – обернулся Кортес к арбалетчикам. – Вперед, ребята!
-    Бей индейцев! – заорали арбалетчики и в строгом порядке – впереди стреляющий, позади заряжающий – стронулись и пошли.
Засвистели стрелы, и Кортес, прикрывшись деревянным щитом, двинулся вслед за строем. И тут же понял, что все идет не так! Арбалетчики падали один за другим – кто пораженным в глаз, кто – в ухо.
-    Матерь Божья! Что это?!
Он впервые встретил индейцев, никого не пытающихся ранить, чтобы затем взять в плен и еще живыми принести в жертву. Воспитатели просто убивали.
-    Назад! – заорал он и увидел, что команда была излишней, - арбалетчики уже отступали.
-    Они убивают!
-    Педро убит! Диего убит!
Кортес чертыхнулся и спешно отступил вместе со всеми.
-    Эй! – повернулся он к толмачам. – Скажите им, что сопротивление бесполезно. Пусть уходят, пока мы их не прикончили.
Марина послушно прокричала короткий приказ и тут же повернулась к Кортесу.
-    Они не уйдут.
-    Значит, умрут, - процедил Кортес и повернулся к арбалетчикам. – Готовься, ребята! Матаиндес!
-    Нельзя! – дернула его за рукав Марина. – В женщин попадешь!
-    Отстань, - выдернул руку Кортес.
Марина яростно зашипела, схватила его за воротник и с неожиданной силой развернула к себе.
-    Каждая женщина – одно племя! Сколько женщин, – столько племен! Сколько мертвых женщин, - столько племен врагов!
Кортес вырвался… и замер. Кто-то говорил ему, что у Мотекусомы триста семьдесят жен.
«Бог мой…»
Он и подумать не мог, что этот союз так огромен.
-    Я сама все сделаю, - прошипела Марина и шагнула вперед. – Сиу-Коатль!
-    Куда ты?! – заорал Кортес, но было уже поздно.
Марина вышла в самый центр усеянной трупами арбалетчиков площадки и начала звать. Она кричала и кричала и умолкла лишь, когда из-за груды матрасов вышла женщина – лет пятидесяти.
Кортес прикусил губу; он определенно ее где-то встречал.
Марина подошла к женщине, что-то произнесла, и та мотнула головой. Переводчица ткнула рукой в сторону Кортеса и повысила голос. Женщина не соглашалась.
Кортес развернулся и тронул ближайшего арбалетчика.
-    Найди капитанов, скажи, пусть ведут сюда Мотекусому.
Тот кивнул и скрылся в темноте. А Марина уже перешла на крик. Она кричала на женщину, как на непонятливого ребенка, показывая то в сторону кастилан, то в сторону одинаковых корпусов гарема… но добиться ничего не могла. А потом привели Мотекусому.
Капитаны зажали его между щитов, так чтобы ни у кого и в мыслях не было посягнуть на Тлатоани – единственную и последнюю их надежду.
Марина подбежала, начала кричать сквозь щиты прямо в лицо Мотекусоме, снова показывая то на арбалетчиков, то на корпуса гарема, то на Сиу-Коатль. И, кажется, Мотекусома все понял.
-    Сиу-Коатль, - подозвал он.
Женщина медленно двинулась с места. Раздвигая руками ошарашенных арбалетчиков, подошла к самым щитам и замерла.
-    Сиу-Коатль, - задыхаясь от возбуждения, перевела Кортесу Марина. – Если женщин убьют, союза не станет. Сделай это, Сиу-Коатль.
И тогда главная распорядительница над всем гаремом дрогнула. Она вернулась назад, что-то горестно прокричала, и воспитатели, все – зрелые, сильные мужчины, один за другим стали выходить из укрытий, бросать оружие в кучу и становиться на колени лицом к стене.
-    Что ты им сказала? – прошипел переводчице в ухо Кортес.
-    Правду, - пожала плечами Марина. – Если они не отдадут женщин в и детей в заложники, многие из гарема погибнут.
-    А почему они становятся на колени?
-    Сиу-Коатль должна убить воспитателей, - вздохнула Марина.
Кортес обмер.
-    Зачем?!
Марина сердито повела плечами.
-    Они же клятву давали: пока живы, женщин защищать. А мужчину от клятвы только смерть освобождает!
Кортес недоуменно моргнул, а там, у стены уже начиналось освобождение от клятвы. Пятидесятилетняя Женщина-Змея шла от одного воспитателя к другому, что-то говорила, гладила по голове и делала быстрый надрез – от уха до уха.
-    Чтоб я сдох! – выдохнул кто-то сзади. – Вот это баба!
***
Известие, которое принес правитель Тлакопана Тетлепан-Кецаль-цин, повергло Какама-цина в шок. Из дворца исчез не только Мотекусома, но и весь его гарем, - оставив только трупы двухсот воспитателей. И выглядели воспитатели так, словно их просто вырезали – даже без сопротивления.
-    Все думают, что кастилане вывели Мотекусому и его гарем к себе, в старую часть, - произнес правитель Тлакопана. – Больше некуда.
-    Гвардия что-нибудь делает? – напряженно поинтересовался Какама-цин.
Правитель Тлакопана отрицательно мотнул головой.
-    Ты же знаешь, им запрещено отлучаться от своих постов, а уж тем более, заходить в гарем, – что бы ни случилось… но звуки короткого боя они слышали.
Какама-цин вскочил и заходил по комнате. Ситуация была совершенно дурацкой: правителя страны и всю его огромную семью взяли в заложники прямо во дворце, и никто не сумел этому помешать!
-    А Верховного судью нашли? – вспомнил он о еще одной проблеме.
-    Нет, - вздохнул правитель Тлакопана. – Наверное, Колтес его с собой забрал. А вообще, мажордом говорит, у него пять человек пропало: оба секретаря, две мойщицы и счетовод.
Какама-цин вздохнул. У него уже не было сомнений в том, что эти люди просто убиты, - так же, как Повелитель дротиков Иц-Коа-цин, две сотни воспитателей, а, возможно, и Верховный судья…
А под утро двум так ни о чем и не договорившимся членам Высшего совета принесли письмо.
Какама-цин, первым пробежавший его глазами, с облегчением выдохнул и протянул письмо правителю Тлакопана.
-    Посмотри! Мы все-таки побеждаем!
Тот принялся читать, а Какама-цин вскочил и забегал по комнате.
-    Гарнизон мы разбили? Разбили! – громко, сам себе не веря, принялся перебирать он цепочку побед. – Родной брат Малинче умер? Умер! Понятно, что тотонаки от кастилан отложились! Не дураки же они!
-    Смотри, что он пишет! – вскочил вслед за ним правитель Тлакопана. – Семпоала тоже хочет отложиться! Мы и впрямь победили!
Какама-цин выхватил письмо, дочитал последние столбцы и поджал губы.
-    Ну, что, Малинче! – недобро улыбаясь, процедил он. – Теперь вам конец!
Он уже знал, что сделает. Завтра же, как член Тлатокана, предъявит кастиланам предписание о высылке за пределы Союза. Затем соберет совет всех мешикских вождей, дотошно объяснит ситуацию и – плевать ему на Мотекусому!
***
Первым делом, едва занялся рассвет, Мотекусома осмотрел гарем.
-    Никто не пострадал? – не поворачиваясь к Сиу-Коатль, спросил он.
-    Ты же знаешь, четверо твоих сыновей, - зло кинула Женщина-Змея.
Мотекусома досадливо крякнул. Понятно, что подросшие мальчишки пытались ввязаться в бой, и лишь слово отца их с трудом, но остановило.
-    Я о женщинах спрашиваю, - поджал губы он. – С ними все в порядке?
-    Пока не вмешался Колтес, шестнадцать твоих жен успели изнасиловать.
Мотекусома вздохнул.
-    Главное, чтобы живы оставались…
-    А что потом? – сурово поинтересовалась Женщина-Змея.
Мотекусома пожал плечами. Все и так было предельно ясно.
-    Какама-цин отнимет или выкупит женщин, а потом перебьет кастилан. Что тут непонятного?
Сиу-Коатль язвительно усмехнулась.
-    Колтес не дурак. А тут еще эта беременная девчонка при нем… Вот кого надо убить в первую очередь. Слишком уж много говорит, а еще больше из себя ставит… Когда Какама-цин придет, скажи ему, чтобы убил девчонку.
-    Дура… - осадил жену Мотекусома. – Если бы не она, кастилане наверняка устроили бы в гареме резню. И где бы тогда был наш Союз?
Сиу-Коатль обиженно насупилась. Она понимала, что Мотекусома прав, но это была очень болезненная правда.
***
Весь остаток ночи Кортес думал, как именно рассредоточить полуторатысячный гарем при отходе, - так, чтобы ни у кого из индейцев не возникло даже соблазна напасть на колонну. А тем временем возбужденные солдаты то пытались прорваться через капитанские посты к женщинам Мотекусомы, то бегали в плавильню, желая лично оценить объем вынесенного с территории гарема золота. Понятно, что и капитаны, и Берналь Диас всех гнали в шею, и когда солнце встало, сама собой вспыхнула стихийная сходка.
-    Кортес! – ни свет, ни заря начали орать зачинщики. – Иди сюда, Кортес! Дай ответ войску!
Так и не прилегший Кортес потянулся, протер глаза и, мотнув тяжелой головой, вышел во двор. Солнце било прямо в лицо, и он, привыкая к свету, прикрыл глаза ладонью. Народу собралось много.
-    Хорошо, сейчас дам, – вежливо кивнул он и подошел к устроенному в стену искусственному роднику.
Подставил руки под сбегающую из керамической трубы ледяную струю и неторопливо, со вкусом умылся. Что-то, а уж паузу выдержать было важно, и лучше, если в самом начале. Принял из рук пажа Ортегильи утиральник и, промокая лицо, распрямился.
-    Что беспокоит моих отважных римлян?
-    Когда ты собираешься выходить, Кортес? – выкрикнул кто-то. – Ты же сам видел эти головы на шестах!
-    Да… как мы выйдем? – загомонила сходка.
Они и понятия не имели, сколь напряженную работу уж проделал их генерал-капитан, – как раз для того, чтобы выйти из города без боя.
-    Бежать отсюда надо! – взвизгнул кто-то. – И побыстрее!
«Черт! Диаса не хватает!» – цокнул языком Кортес.
Без поддержки изнутри толпы сходка стремительно становилась почти не управляемой.
-    Кто помнит реку Грихальва? – перекрывая гул, поинтересовался Кортес.
-    Ты от разговора не уходи! – загудели солдаты. – При чем здесь Грихальва?!
-    А при том, что там тоже были трусы! – выкрикнул Кортес. – Домой хотели! Мавров испугались! Было такое?!
Сходка недовольно загудела. Здесь многие испугались, когда получили первый организованный отпор. Но вспоминать об этом не хотелось.
-    А кто помнит Сан Хуан Улуа?! – продолжал яростно давить Кортес. – Кто помнит, как наши богатеи не верили, что мы достойную добычу возьмем?! Все на Кубу хотели улизнуть!
Сходка глухо заворчала. Все было именно так, а уж кубинских богатеньких сеньоров здесь недолюбливали все.
-    Но я обещал вам добычу, и мы ее взяли! Верно?!
Сходка затихла.
-    Или вам мало этой добычи?! – вызверился Кортес.
Солдаты подавленно молчали. По самым грубым оценкам они собрали золота на 750.000 песо. У бывших пеонов, для которых и свинья ценой в 3 песо была истинным сокровищем, эта цифра просто не помещалась в голове.
-    Ты лучше скажи, как мы все это будем выносить? – растерянно спросили из первых рядов.
Кортес крякнул. Золота было и впрямь больше, намного больше, чем можно вынести, и от этого сходила с ума не только вчерашняя голытьба, - даже капитанов трясло.
-    Вам не угодишь! – хлопнул себя Кортес по бедрам и через силу захохотал. – Мало золота – плохо! Много золота – еще хуже!
В разных концах неуверенно засмеялись.
-    Вынесем! – уверенно пообещал Кортес. – Я когда-нибудь вас обманывал?
-    Не-ет… - загудела сходка.
-    Обещания выполнял?!
-    Да-а…
-    Так что вам еще надо?!
Сходка замерла, и Кортес уже видел, что победил.
-    Бабы! – внезапно выкрикнул кто-то. – Это наша законная добыча! Почему не отдаешь?!
Кортес покачал головой.
-    Кто из вас лично добыл хоть одну бабу в этом дворце?
Солдаты переглянулись.
-    Я там был! – выкинул вверх один из арбалетчиков.
-    И я!
-    И я!
Кортес тоже поднял руку и дождался тишины.
-    Что я – не помню, как вы оттуда драпали? – язвительно улыбнулся он. – Даже меня обогнали!
Сходка дружно загоготала.
-    А главное, за каждой этой бабой целое племя бойцов стоит… так что лучше их не трогать, - прищурился Кортес и вдруг понизил тон, - Потерпите, друзья… немного осталось.
Солдаты разочарованно загудели. Им снова обещали золотые горы, но когда-нибудь потом, и снова отказали даже в медяке, – но сейчас.
***
Какама-цина запустили в боковое крыло дворца лишь, когда кастилане за огромным забором перестали шуметь. И встреча с Мотекусомой происходила, как всегда, при Кортесе и четырех капитанах.
-    Кто убил воспитателей? – прямо спросил Какама-цин.
-    Сиу-Коатль, - честно ответил Мотекусома.
Какама-цин обмер. Но он знал, что Мотекусома лгать в таком деле не будет.
-    Но зачем?!
-    Я приказал.
Какама-цин стиснул зубы, но в знак принятия и такого ответа склонил голову. Что-либо иное спрашивать о гареме было неприлично. Но, едва он стал говорить о нарушении границы и о законе, требующем немедленной высылки кастилан из столицы, вмешался сам Кортес.
-    Скажи ему, что все было не так, - повернулся он к Марине.
Та перевела, и лицо Какама-цина вытянулось.
-    Ты говоришь, я лгу?
-    Я не обвинял уважаемого Какама-цина во лжи, - напрягся Кортес, - но по моим сведениям, ваши военачальники из Наутлы первыми перешли границы Союза и напали на тотонаков, находящихся с нами в родстве.
Какама-цин оторопел.
-    Но это не так!
-    Так давайте выясним, как было на самом деле! – энергично предложил Кортес, – у вас же есть правосудие?
Какама-цин побагровел. Он видел, что Кортес просто оттягивает время неизбежной расплаты. И вот тут вмешался Великий Тлатоани.
-    У нас-то есть правосудие, - горько проронил Мотекусома, - но я не пойму, чего хочет мой загостившийся кастиланин?
-    Я пошлю человека в Вера Крус, - предложил Кортес, - и пусть придут мои свидетели из крепости. А вы пригласите своих военачальников. Тогда и выясним, кто виновен.
Какама-цин недобро хмыкнул. Он ведел, что Кортес просто пытается связаться со своим отрезанным гарнизоном, и не собирался давать ему такого шанса.
-    Дельная мысль, - вдруг поддержал кастиланина Мотекусома и с улыбкой протянул Какама-цину свой перстень. – Отдай это начальнику гарнизона города Наутлы. Пусть обязательно придет. Мы должны знать, что произошло.
Какама-цин посмотрел в глаза Великого Тлатоани и просиял. Ему вдруг стало совершенно ясно, что если дознание состоится прямо здесь… Кортеса можно будет наказать, даже не выводя за пределы дворца!
***
Взамен умершего от ран Хуана Эскаланте Кортес послал возглавить крепость солдата Алонсо де Градо – весельчака, музыканта и проныру. Рисковать никем другим Кортес не желал. Пока он с трудом представлял, как именно будет идти дознание, но уж время-то выигрывал в любом случае. То самое время, за которое солдаты могли отъесться и отоспаться. То самое время, за которое Берналь Диас отольет золотых слитков еще на одну-две сотни тысяч песо. А главное, то самое время, за которое Мотекусома медленно, но верно будет привыкать к своему странному состоянию.
Кортес проделывал это всякий раз, когда, вместо женщин и подростков, ему приходилось покупать необъезженных мужчин, - еще там, на Кубе. О-о! Какие взгляды они кидали поначалу! Такому не то, что вилы – вилку доверить было опасно. Вот их-то и лишали пищи и воды и, хорошенько отстегав, помещали в цепи – дня на два-три. А затем приходил сам Кортес, ругал нерадивых исполнителей, лично освобождал узников, кормил их со своей руки, и – глядишь, недели через две Кортес мог повернуться спиной к любому из них.
Конечно, с Мотекусомой было сложнее – слишком умен, однако схема была та же и сработала она так же, как – в свое время – и на взбунтовавшихся и тоже попавших в кандалы сторонниках возвращения на Кубу. А уж на что неглупые люди…
Первым делом Кортес поставил в охрану Верховного правителя Союза некоего Трухильо – здоровенного мрачного матроса, не пропускавшего мимо себя ни одного местного мальчика. Понятно, что Мотекусома быстро сообразил, что означают нескромные поползновения Трухильо, и в гневе потребовал его сменить. Кортес немедленно это сделал, при Мотекусоме наказал Трухильо палками и на этот раз подсунул Великому Тлатоани обходительного Веласкеса де Леона – для контраста.
Затем начальник стражи по недомыслию поставил в охрану королевских покоев Педро Лопеса – еще менее приятного типа, чем Трухильо, и уж на этот раз Кортес немного потянул время и заставил Мотекусому повторить свое требование дважды. А это уже почти просьба.
Естественно, что Кортес просьбу услышал и заменил Педро Лопеса своим пажом Ортегильей, к тому времени совсем неплохо говорившим на мешикском языке. И вот с этого момента Мотекусома не оставался один никогда. Даже когда сеньоры капитаны собирались на совещание, в комнате Тлатоани появлялся улыбчивый Ортегильо – шут, картежник и пройда. Он и научил Мотекусому этой кастильской игре, - чтобы меньше думал и больше радовался жизни. А уж когда возобновилась доставка с кухни любимых блюд Великого Тлаотани, Кортес проделал все, чтобы Мотекусома всем изголодавшимся нутром почуял, с чьей руки он взял первый кусок.
А потом были цепи.
Повод был совершенно надуманным, и Кортес орал на «непослушного» Ордаса так, что бывший губернаторский мажордом пригибался, но зато, когда он сам, своими руками освободил Великого Тлатоани от цепей, тот был просто счастлив.
Понятно, что Кортес мгновенно усилил впечатление, позволив Мотекусоме пригласить немного испуганных жонглеров и акробатов, коих Тлатоани давно не лицезрел, и, распорядившись, чтобы его женам доставили из прежнего гарема все их ткацкие принадлежности, а детям – игрушки.
Пожалуй, единственное, что еще выбрасывало Мотекусому из благолепия полурабской жизни, - визиты вождей. Едва они появлялись, Великий Тлатоани снова становился грозен и неприступен, а едва исчезали, - убийственно печален. Вот тогда перед ним и возникали ждущие своего часа партнеры по картам – на удивление хорошие, обходительные ребята.
Нет, Кортес вовсе не рассчитывал на тот же эффект, что и с приручением собаки, и прекрасно знал, что руки ему лизать Мотекусома не станет – другая порода. Но выжать из отпущенного ему Сеньором Нашим Богом шанса Кортес намеревался все и до конца.
А потом из Наутлы и Вера Крус прибыли свидетели сторон.

***

26

http://www.blagievesti.ru/uploads/posts/2011-03/1301506190165g3.png
Вызванные для дачи показаний военачальники прибыли быстро. И двое последних членов Тлатокана во главе с несколько растерянным Мотекусомой выслушивали показания сторон с огромным удовлетворением. Ложь кастилан всплывала мгновенно, а виновность была доказана почти сразу. Оставалось лишь определить меру и порядок наказания. И вот тогда стороны столкнулись с понятием «ответственность».
-    Твой брат Хуан Эскаланте погиб, значит, за нападение ответственен ты, Колтес, - в конце концов, не выдержал Какама-цин. – Просто, как старший в роду. Это же все знают.
Кортес замер. Лично он мог избежать подобной ответственности до смешного легко, - достаточно заявить, что погибший комендант крепости ему не родственник. Одна беда: когда-то он сам объявил Хуана Эскаленте своим братом, а прослыть лжецом здесь было опаснее, чем даже трусом.
-    А по нашим законам, если брат не знал о проступке брата, он невиновен, - после некоторой паузы парировал Кортес и повернулся к нотариусу. – Подтвердите, Годой.
Тот кивнул.
-    Кроме того, - напал Кортес, - тотонаки утверждают, что военачальники Наутлы обманом принудили моего брата к бою.
-    Тотонаки лгут, - возразил Какама-цин.
-    И про то, что ваши солдаты поливали крыши водой? – усмехнулся Кортес.
Какама-цин покраснел. Кортес почти обвинил его в провокации.
-    Это наша земля, – процедил он. – Мы можем поливать крыши, чем захотим.
Кортес оценил свои шансы и общий градус накала и решил, что пора.
-    Да, ваши солдаты просто трусы! – зло рассмеялся он. – Хуже женщин! Им не мечами махать, а сковородки чистить надо! И вожди у вас такие же…
Какама-цин закипел, начал шарить в поисках меча и тут же вспомнил, что оставил его при входе. И тогда вмешался правитель города Тлакопан, за ним – Альварадо, и члены Высшего совета орали, что кастилане бесчестны, а совет капитанов, даже не понимая, что им кричат, обвинял в бесчестии как раз членов Тлатокана...
И вот тогда Марина посмотрела на Мотекусому.
Тот опустил глаза.
Марина ткнула Кортеса в бок, и он тоже посмотрел на Мотекусому. Тот глаз не поднимал. Кортес недовольно хмыкнул, обернулся, кивнул штатному палачу, и тот вскинул связку инструментов на плечо и, гремя железом, побрел в сторону выделенных под гарем апартаментов.
-    Хватит! – заорал Мотекусома. – Я не могу этого больше слышать!
И те, и другие мгновенно стихли.
Мотекусома бросил болезненный взгляд в сторону удаляющегося палача, глотнул и почти по слогам выдавил:
-    Приговор я вынесу сам.
Оба члена Высшего совета охнули.
-    Ты не имеешь права! Пока нет Верховного судьи, выносит приговор Тлатокан!
-    Если Тлатокан оказывается бессилен принять справедливое решение, его принимает Верховный военный вождь, то есть, я, - выдавил Мотекусома. – Уходите.
Вожди обмерли.
-    Ты что говоришь, Мотекусома? Как ты можешь?
Тлатоани кинул еще один взгляд в сторону лениво гремящего железом палача и заорал.
-    Уйдите, я сказал!!!
***
Кортес попытался вознаградить Мотекусому сразу же после оглашения высочайшего приговора, но тот отказался и от жонглеров, и от акробатов и даже от компании закадычных друзей-картежников. И тогда Кортес велел принести Великому Тлатоани побольше вина и начать сооружение трех столбов – строго напротив парадного входа во дворец.
-    Может, не стоит, Кортес? – заволновался Ордас. – Зачем дразнить собак?
-    Ты что – забыл, как надо с дикарями обращаться? – жестко осадил его почуявший просвет надежды генерал-капитан. – Они тебя уважают, лишь до тех пор, пока ты силен.
-    Так нельзя, - поддержал Ордаса благоразумный Сандоваль. – Казнь для них непривычная, - могут подумать, что это мы…
-    Не трясись, - оборвал его Кортес. – Тлатокан дознание проводил? Проводил. Печать Великого Тлатоани на приговоре стоит? Стоит. Чего тебе еще?
И тогда за вождей заступился Альварадо.
-    Не дело это – военачальников такой смертью казнить. Я же их видел – нормальные капитаны! Давай их просто повесим.
Кортес уже начал сердиться.
-    Вы так ничего и не поняли, сеньоры. А тут все просто: или мы их пугаемся, и нас с вами прямо здесь и порежут на куски, или мы показываем, кто есть кто, и нормально выходим из города.
Капитаны молчали. И вот тогда Кортес не выдержал.
-    Как вы собираетесь пройти до Вера Крус?! – взвился он. – Мы даже из дворца выйти не можем!
-    И ты думаешь…
-    А что тут думать?! – заорал Кортес. – Их запугать их надо! До икоты! Чтобы и в мыслях не было остановить! Чтобы каждый чуял, на чьей стороне сила и Сеньор Наш Бог!
Капитаны переглянулись. В общем-то, Кортес был прав.
Однако наутро все пошло не так, как хотелось бы. Всю ночь напролет пивший горькое вино из агавы Мотекусома категорически отказался освящать казнь своим личным присутствием.
-    Я к вам очень хорошо отношусь, - убеждал его Кортес, - и очень почитаю, однако ваше упрямство вынуждает меня быть жестоким!
Однако ни угрозы поджарить попки его младшеньким дочкам, ни обещания отдать его мальчишек небезызвестному Трухильо не помогали.
-    Уйду, посадишь его в кандалы, – раздраженно приказал Кортес начальнику стражи и повернулся к своим капитанам. - Начинаем!
И тогда всех трех приговоренных Великим Тлатоани военачальников – Коате, Куиавита и Куа-Упопока вывели на площадь перед дворцом, привязали к столбам и поплотнее обложили хворостом.
-    Дети мои, - через двух переводчиков обратился к мятежникам падре Хуан Диас. – Примите Сеньора Нашего Бога, и будете в раю – навечно.
Самый старший – Куа-Упопок задумался.
-    А там, в раю… будут христиане?
-    Самые лучшие из нас! – заверил святой отец.
Индеец рассмеялся.
-    Целую вечность жить среди таких, как вы? Ну, уж нет! Лучше в ад.
И лишь тогда, после того, как они сами отказались от жизни вечной, им через двух переводчиков зачитали приговор, пересыпанный бессчетными ссылками на Сеньора Нашего Бога и его мать Сеньору Нашу Марию, и на глазах изумленных гонцов, торговцев, секретарей и гвардейцев подожгли.
***
Сообщение о жуткой, беззаконной и немыслимо жестокой казни потрясло три главных мешикских города до основания. В столицу тут же зачастили гонцы, и вопрос у вождей был простой и ожидаемый: «Что у вас происходит?» И, поскольку Великий Тлатоани молчал, то и просители, и гонцы, и вожди, и старейшины кварталов начали стремительно стекаться к сыну его сестры – Какама-цину, самому вероятному наследнику.
-    Уицилопочтли говорит, что Мотекусома в плену, - шли и шли к нему жрецы и святые. – Он не волен распоряжаться даже собой, а не то чтобы Союзом.
-    Вам, святым людям, виднее, - едва удерживая булькающую внутри ярость, тихо отвечал Какама-цин. – Поговорите с народом. Что по этому поводу думают простые хорошие люди?
И жрецы уходили в твердой убежденности, что власти остро нужна их помощь в деле сеяния слова правды.
-    Ты делай, что хочешь, Какама-цин, - прямо заявляли наследнику старейшины кварталов, а по нашим улицам кастилане живыми не пройдут.
-    Я еще не Тлатоани, а потому ни разрешить, ни запретить вам этого не могу, - сухо ставил в известность старейшин Какама-цин. – Однако ваш гнев мне понятен.
И старейшины немедленно отдавали распоряжения: мужчинам разобрать из арсеналов все оружие, что есть, детям собирать камни для пращей, а женщинам убрать с крыш домов сушеные фрукты, полностью очистив и подготовив площадки для лучников.
-    Мотекусома не молод; его суждения потеряли ясность, а ни встретиться, ни поговорить с ним не удается, - констатировали факт посланцы наиболее нетерпеливых вождей. Так, не пора ли нам подумать о новом Тлатоани?
-    Вы и сами знаете, как непроста процедура досрочных выборов, - жестко напоминал Какама-цин. – Дайте мне достаточно веский повод, и я обязательно поставлю вопрос перед Большим советом.
И вот на этом все и стопорилось. Ни столичные слухи, ни мнение жрецов, ни даже известия о жуткой казни трех военачальников достаточно веским поводом для созыва всех вождей всех племен Союза не были.
Хуже того, провинция вообще все воспринимала иначе!
-    Ну, слышал я о кастиланах, - пожал плечами при встрече пожилой вождь с юга. – Люди говорят, что они бессмертны, и что у них по четыре ноги. Но я в это не верю. И тебе, Какама-цин, не советую.
-    Я так понимаю, ты, Какама-цин, хочешь дядюшку своего поскорее сменить, - прямо в глаза обвинил его другой вождь – с востока.
-    А байки о кастиланах, которые якобы самого Мотекусому Шокойо-цина в плен взяли, ты детям своим расскажи, а не мне, - поддержал его третий провинциал. – Они еще маленькие, может, и поверят.
Выслушав десятки подобных речей, Какама-цин вконец извелся. Он был готов пойти на все, даже честно признать – хоть на Большом совете: ваших дочерей, скорее всего, периодически насилуют, а уж убить могут в любой миг! Но он слишком хорошо знал, что, стоит ему лишь открыть рот, лишь поставить вопрос о засидевшихся во дворце «гостях», как появится новый приговор с личной печатью Мотекусомы. А значит, он, - не то чтобы начать войну, - даже совета не успеет собрать.
Оставался заговор, - пусть тайный и беззаконный, но единственно возможный путь.
***
Первые военные приготовления дозорные Кортеса обнаружили через два часа после казни, а к вечеру факелами переливалась вся столица.
-    Самое время исповедаться, сеньор генерал-капитан, - мстительно уколол Кортеса бывший губернаторский мажордом.
-    Вижу, - хмуро признал Кортес.
-    И это все, что ты хочешь сказать?! – взвился Альварадо. – Это ведь ты из себя карающую длань Сеньора Нашего Бога строил! Не я! Не Ордас! Ты! Мы тебя всем советом уговаривали: не надо, Эрнан! Не испытывай судьбу! И что теперь?
Кортес устало потер лицо узкой ладонью.
-    У нас пороха на две недели осады. А там я что-нибудь придумаю.
Но уже спустя два дня стало ясно: штурмовать их никто не собирается, но и выпустить из столицы – не выпустят. С башен дворца было прекрасно видать: приготовления идут буквально в каждом дворе и на каждой городской крыше.
А спустя неделю Кортес решился.
-    Собирайтесь, - кинул он капитанам.
-    Куда? – с подозрением уставился на него Альварадо.
-    В свет выйдем, по улицам прогуляемся… - невесело усмехнулся Кортес, - святых отцов с собой на прогулку возьмем…
-    Это еще зачем? – побледнел Ордас.
Кортес почесал затылок и засмеялся.
-    Покажем Великого Тлатоани людям. Пусть не думают, что он власть утратил.
Капитаны дружно охнули.
-    Ты, Эрнан, определенно свихнулся!
Кортес понимающе вздохнул и слабо улыбнулся.
-    Надо что-то делать. Марина говорит, если Тлатоани слишком долго не появляется в храме, вопрос о его смещении может поставить даже совет жрецов. Вы представляете, что нас ждет, если наш главный заложник перестанет быть правителем и станет никем?
Капитаны понурились. Они представляли.
***
Осада оказалась тяжким испытанием. И если бы не беседы с Мотекусомой и не рукописи, которые доставили из библиотеки дворца, падре Хуан Диас, пожалуй, не сохранил бы не только благочестия, но даже здравомыслия. Однако беседы и рукописи помогли. И шаг за шагом, где со слов день ото дня мрачнеющего правителя, где при помощи Марины, где благодаря обретенным в монастырях навыкам он сортировал и перекладывал новые знания и удивлялся все больше, - дикие индейцы знали почти все то же, что и он сам!
Они знали движения планет и длину года. Они рассчитывали объем паводков и знали, какой глубины и ширины строить каналы, отводящие воду от посадок. Они сажали на одном поле по две-три культуры и собирали такие урожаи, что египтянам и не снились. У них не было скота, и они вывели мясную породу собак. У них были бедные почвы, и они додумались делать общественные туалеты, чтобы ни капли дерьма не пропало зря. Они совершенно не знали колеса и лошадей, и, тем не менее, построили огромные, на удивление логично устроенные и весьма сложно организованные города.
И только с одной наукой индейцы оплошали почти так же фатально, как и с религией, - с хронологией. Они были абсолютно уверены, что мир существует больше пяти с половиной тысяч лет, а почти стертая катастрофами с лица земли жизнь возобновилась уже, как минимум, в пятый раз! Такой дикой ереси он еще не встречал никогда…
Как раз этим вопросом святой отец и занимался, когда пришел Кортес.
-    Собирайтесь, падре, - без объяснений распорядился генерал-капитан. – В город с нами пойдете.
Падре Хуан Диас иронично изогнул бровь.
-    У нас появились желающие лечь на алтарь Уицилопочтли?
-    А я и не спрашиваю ничьего желания, - отрезал Кортес. – Это приказ.
Падре хотел, было, воспротивиться, но затем переговорил с братом Бартоломе и узнал, что их выведут под прикрытием Мотексомы. Подумал и решил, что ссора с Кортесом все-таки рискованнее этой странной «прогулки». Быстро надел на себя – один поверх другого – два хлопчатых панциря, с трудом натянул еще и рясу и, неповоротливый, словно каплун, пристроился в хвост процессии. Вышел сквозь ворота и сразу же пожалел обо всем.
Более всего процессия напоминала похоронную. Впереди, на позолоченных носилках в окружении слуг, охраны и вождей торжественно несли Великого Тлатоани, и поначалу изумленные горожане начинали бурно приветствовать своего правителя. А потом они замечали, что ближе всего к носилкам идут кастилане в просторных почетных плащах из перьев колибри и кецаля, и восторг мгновенно иссякал.
Но хуже всего были городские мальчишки, неотступно следовавшие за процессией и, – видимо, на спор, - норовящие попасть камешком в одинаковые тонзуры обоих святых отцов. И лишь когда процессия подошла к подножию высоченной пирамиды, мальчишки отстали.
Впрочем, и здесь было не легче. Святой отец насчитал в четырехсторонней пирамиде девяносто одну ступень – как раз, четверть года, и была каждая из них высотой до колена, и, пока он в двух своих панцирях забрался на самый верх, мысль осталась одна – упасть и умереть… до первого взгляда вверх.
-    Сеньора Наша Мария! – охнул падре.
Он видел подобное в каждом городе, но здесь, в главном храме столицы, месте новом и пока еще не намоленном, жрецы обставили все с особой пышностью. Плоская крыша пирамиды была огорожена роскошными фигурными зубцами, а при каждом из двух алтарей стояло по высокому и массивного идолу.
-    Уицилопочтли, - сразу определил брат Бартоломе того, что был справа. – Это у них бог войны.
Падре Хуан Диас, пытаясь не слишком вдыхать запах гнилой крови, поднял взор. Широколицый и широконосый Уицилопочтли был опоясан толстым золотым ужом, а все тело божества целиком покрывали драгоценные каменья.
-    А там дальше стоит похожий на ящерицу Тлалок, - поучительно объяснил брат Бартоломе, - и тело его набито семенами всех местных трав и деревьев. Это чтоб урожай был…
Падре ненавидяще застонал; он этого сукина сына в рясе не мог уже ни видеть, ни слышать!
Кто-то выкрикнул то ли приказ, то ли призыв, и жрецы тут же подожгли местную замену ладана – копал, и процессия разом сдвинулась в сторону, освобождая место перед алтарем.
-    Это большая честь, что нас сюда пригласили, - нравоучительно объяснил ему брат Бартоломе, и падре с наслаждением наступил монаху на ногу.
-    Еще одно слово, и я тебя со ступенек спущу, - шепотом пообещал он. – До самого низу будешь катиться.
Тот зашипел, выдернул ногу и обиженно насупился.
А тем временем события разворачивались весьма необычные. На свободную от процессии площадку вывели полуголого индейца, и капитаны охнули, - это был хорошо знакомый им тлашкалец, один из союзных с кастиланами вождей. И уж, кому-кому, а ему вход в столицу был заказан.
-    Никак, предал, скотина! – прошипел Альварадо.
Но одетый, как на парад, вождь не обратил на него ровно никакого внимания и просто ждал. А едва где-то неподалеку зарокотал индейский барабан, начал танцевать. Он выделывал такие па, которых не видел даже бывалый падре Хуан Диас. Прыгал и корчил гримасы, стучал себя в грудь и бил по бедрам, натягивал невидимый лук и поражал врага копьем, а потом барабан разом умолк, и от процессии отделился Мотекусома.
Изменилось все и сразу. Тлашкальца подхватили за руки и за ноги четыре крепких, заросших спутанными космами жреца, мигом уложили на алтарь, и Великий Тлатоани, приняв из рук одного из них огромный каменный нож, нанес удар.
Кастильцы охнули. Только теперь стало ясно, что тлашкальский вождь – вовсе не предатель, а военнопленный!
Мотексома был мастером этого дела и вскрыл грудную клетку захрипевшего тлашкальца в одно мгновение. Сунул чистую белую руку меж ребер, что-то нащупал, рванул и охнувший падре невольно подался назад. Это было сердце, и оно еще жило.
-    Че-орт! – выдохнул Альварадо.
И вот тогда загудел огромный, в два-три человеческих роста храмовый барабан. Низкий, протяжный, рвущий душу звук понесся над городом, извещая, всех и каждого, что жертва принесена. Мотекусома подошел к идолу Уицилопочтли, мазнул еще бьющимся сердцем по толстым губам и тут же бережно уложил сердце в полыхающий жертвенник.
-    По моему, это намек… - громко, на всю площадку, проронил Альварадо. – Вот скотина!
***
Что бы ни говорил Альварадо, а едва Мотекусому вывели на прогулку, город поуспокоился, и теперь ночами горела от силы четверть прежнего числа факелов. Но опасность все-таки продолжала вызревать – не только снаружи, но уже и внутри. Как сообщил Берналь Диас, солдаты уже оправились от первого страха, и, что еще хуже, начали привыкать к той мысли, что все это золото принадлежит им.
Кроме того, за время похода среди них сами собой начали появляться и вожаки, отнюдь не менее авторитетные, чем сеньоры капитаны, и это было и хорошо, и плохо. На вожаков можно было опереться, если дела пойдут совсем худо, а потому ссориться с ними Кортес не желал. Но сейчас они были настроены против него, и едва Кортес приказал подготовить к выходу из города первый, как бы пробный отряд, мгновенно собралась войсковая сходка.
-    Мы не поняли, Кортес, - начал избранный сходкой вожак. – Что это ты задумал? Только не крути!
Кортес посмотрел ему в глаза. Солдат был настроен достаточно решительно и чувствовал себя уверенно.
-    Хорошо. Я скажу прямо, - кивнул Кортес. – Я задумал выносить золото и небольшими отрядами выводить всех вас.
Сходка насторожилась.
-    Да-да, - поднял брови Кортес. – Но и золото выносить, и вас выводить придется частями. Одни вывозят золото, другие прикрывают.
-    Это еще почему? – прищурился вожак.
-    Они не станут нападать на маленькую группу, - спокойно объяснил Кортес. – Они будут ждать, когда мы выйдем все. А мы все вместе выходить не будем, пока не вывезем всю добычу.
Сходка ненавидяще загудела.
-    Знакомый приемчик! Капитаны с золотом смоются, а нам – разгребать! Даже и не думай, Кортес!
Кортес досадливо крякнул.
-    Ну, хорошо. Если вы капитанам не верите, давайте все вместе выйдем. Налегке.
Солдаты растерянно переглянулись.
-    А добыча как же?
-    Здесь оставим, - пожал плечами Кортес. – В тайнике, конечно… Пригласим подмогу, а когда возьмем город, разделим.
Сходка буквально взорвалась.
-    Знаем мы вас! Понаведете своих капитанских дружков, и от нашей доли одни огрызки останутся! Нашел дураков – с подмогой делиться!
Кортес поморщился.
-    Хорошо. Пусть я не прав. А вы что предлагаете?
Солдаты гудели, перекликались… и ничего предложить не могли. И тогда подал голос Берналь Диас.
-    Озером уходить надо! Всем вместе!
Кортес поджал губы и покрутил пальцем у виска.
-    Ты, Диас, видать, совсем уже в плавильне свихнулся! Как это озером? На чем? Или прямо в твоей каске поплывем?
Берналь Диас обиженно нахмурился и вытолкнул в круг невзрачного солдатика.
-    Вон, Мартин Лопес говорит, он может бригантину построить. Главное, чтобы лес был. Неужели Мотекусома леса не даст?
Сходка замерла. Идея была совершенно свежей и непривычной, но, главное, она исходила не от капитанов!
-    Ну... лес он, конечно, даст, - мигом помрачнел Кортес. – А дальше что? Где мы железо возьмем? Паруса? Канаты, наконец…
Мартин Лопес что-то тихо произнес.
-    Я не слышу! – разозлился Кортес. – Пусть говорит громче!
-    Он говорит, все это можно из Вера Крус принести, - озвучил сказанное корабельным плотником Берналь Диас. – То, что мы сняли со своей армады. А главное, на озере нам соперников нет! Как по маслу из города выйдем!
И вот тогда сходка взволнованно загудела. Это было как раз то, что надо! И лишь Кортес изо всех сил хмурил брови, делая вид, что все его планы только что рухнули.
***
Какама-цина очередные распоряжения Мотекусомы встревожили. Он сразу понял, что замыслил Кортес. И выполнить свой план кастилане могли очень даже просто: все приказы, скрепленные личной печатью Великого Тлатоани, исполнялись, как и прежде – быстро и неукоснительно.
-    Ты напрасно сердишься на меня, Какама-цин, - прямо сказал наследнику трона один из купцов. – Я не могу сорвать распоряжение Мотекусомы о поставках леса во дворец, - они законны. Когда ты станешь Тлатоани, я и твои распоряжения точно так же буду выполнять…
А затем то же самое сказали и поставщики хлопковых канатов, и начальники плотницких бригад, а дворцовый мажордом Топан-Темок превзошел в своей трусливой «разумности» даже Мотекусому.
-    Я вообще не понимаю, что ты так волнуешься, Какама-цин, - пожал плечами главный хозяйственник дворца. – Главное, что вся казна, до последнего зернышка какао на месте. Понимаешь? Эти придурки берут одно лишь «божье дерьмо» – золото…
-    Да, не в казне дело, - поморщился Какама-цин.
-    А в чем еще? – не понял Топан-Темок. – Пусть уходят! Женщин они с собой не возьмут – лишние хлопоты… Казна остается… Мотекусома после плена станет никем. Большой совет на выборах тебя наверняка поддержит… ну, что тебе еще надо?!
-    Их нельзя выпускать из города, - мотнул головой Какама-цин.
-    Какая разница, где ты их убьешь? – улыбнулся мажордом, - были бы солдаты и власть. А и то, и другое у тебя появится, не раньше, чем они уйдут. Дай им уйти…
Какама-цин упрямо поджал губы. Именно такие вот, лишь на первый взгляд разумные, а на деле просто беззубые идеи и привели Мотекусому прямиком в руки кастилан.
***
Лишь когда корабельные плотники изготовили модели двух будущих судов, а купцы доставили весь нужный, распиленный в строгом соответствии с чертежами лес, Кортес по-настоящему поверил в реальность своего плана.
-    Так, Сандоваль, выдвигайся в Вера Крус! – на первом же совете капитанов распорядился он. – Сместишь этого дурака Алонсо де Градо и пришлешь мне паруса, такелаж, смолу, железо.
-    Ты думаешь, они дадут нам достроить флот? – хмыкнул Ордас.
-    А ты можешь предложить что-то иное? – вопросом на вопрос ответил Кортес.
Ордас лишь развел руками.
А едва Сандоваль прислал таки такелаж, смолу и железо, заволновалась и сходка. Увидев стремительно растущие на берегу широкого канала каркасы двух небольших бригантин – как полагается, с веслами и парусами, и почуяв реальность шанса к спасению, солдаты начали требовать переучета золота.
-    Хорошо, - согласился Кортес. – Назначайте выборных лиц и – вперед.
-    Да, там у них в плавильне черт ногу сломит, - резонно возразил кто-то. – Мы днем посчитаем, а они ночью переложат в другое место…
-    Правильно! – заорали солдаты. – Для золота отдельное место подобрать надо! И чтоб не на виду! Мало ли чего?
Кортес обвел сходку критическим взором.
-    Вот вы никогда не слушаете, что вам говорят. Сколько раз я уже говорил, что добычу надо спрятать понадежнее?
Солдаты виновато понурились, но затем снова начали шуметь, громогласно высказывая опасения, что хитрые индейцы заметят сооружение тайника, и, в конце концов, решение было принято вполне изящное: строить часовенку. А что туда стаскивают под видом извести и кирпичей, - издали все одно не разобрать.
***
Подготовив столичную элиту к вооруженному мятежу, Какама-цин – не без колебаний – решил обратиться и к родне. Вернулся в родной город Тескоко и переговорил с братьями, дядьями и некоторыми из племянников.
-    И как быстро ты хочешь их одолеть? – поинтересовались родственники.
-    В четыре дня, - прямо ответил Какама-цин. – Если, конечно, напасть до того, как они достроят парусные пироги.
-    А нас хоть кто-нибудь поддержит?
Какама-цин уверенно кивнул.
-    Я уже говорил с вождями Тлакопана, Истапалапана и Койакана. Время согласовано. Старейшины столичных кварталов нас тоже поддержат.
И тогда подали голос старики.
-    Знаешь, Какама-цин, если бы ты имел на руках приказ Великого Тлатоани, то и мы бы тебя поддержали.
-    Я вас не пойму! – разозлился Какама-цин. – Даже в Наутле научились убивать кастилан! За один день – шесть голов! Чего вы боитесь?!
-    Раскола, - вздохнули старики. – Если начать штурм дворца, Союз рухнет.
-    А если не начать?! – вспылил Какама-цин. – Не рухнет?!
Старики насупились, и Какама-цин махнул рукой.
-    Делайте, как хотите, а я этого позора терпеть не буду.
***
Тревога была буквально разлита в жарком воздухе города. И эту тревогу чуяли все: солдаты, капитаны, святые отцы и уж, конечно, Кортес. И первым делом он снял все ограничения на общение Мотекусомы с подданными, убрал часовых подальше с глаз, а возле Великого Тлатоани посадил превосходно овладевшего языком пажа Ортегильо.
-    Не дай бог, если что упустишь, - сразу предупредил он. – Шкуру спущу.
И дело пошло. За несколько недель беспрерывной смены карт на кандалы, а изысканных увеселений на угрозы поджарить попки его аппетитным дочкам Великого Тлатоани практически сломили. Теперь Мотекусома выслушивал просьбы и доклады вождей в молчании, не давая Ортегильо ни малейшего повода уличить себя в мятеже. А потом Ортегильо старательно записывал все, что услышал, и вечером подавал Кортесу сводный отчет. И чего только не говорили уверенные в том, что юный паж-кастиланин языка не знает, вожди!
И когда градус тревоги стал почти невыносим, Кортес опять отправился к Берналю Диасу.
-    Берналь, - подозвал он солдата, едва тот вышел из плавильни. – Есть дело.
-    Золото… - понимающе ощерился солдат.
-    От тебя ничего не скроешь! – невесело рассмеялся Кортес.
-    А тут все понятно, - пожал плечами Диас. – Когда загорается дом, надо вытаскивать самое ценное. Но как ты его вывезешь?
Кортес поднял брови.
-    Я могу на тебя рассчитывать?
-    А я на тебя? – посмотрел ему в глаза Диас. – Ты не забыл, что треть твоей доли – моя?
-    Договор – это святое, - серьезно заверил Кортес.
-    Как у всех настоящих жуликов, - так же серьезно поддержал Диас. – Говори. Что ты на этот раз придумал?
Кортес быстро огляделся и склонился к самому уху Диаса.
-    Балласт.
-    Что… балласт? – не понял солдат.
-    Мы вывезем золото в мешках для балласта. На дне бригантин.
-    А смысл? – снова не понял солдат. – Все равно эти бригантины бросать придется, едва солдаты выгрузятся на берег…
Кортес улыбнулся.
-    Мы вывезем балласт раньше. Намного раньше.
На следующий день Берналя Диаса за одно лишь не вовремя сказанное острое слово с позором выгнали из плавильни.
-    Ты у меня сгниешь в караулах! – орал на него Кортес. – Ты у меня каждую ночь будешь службу нести! А днем – на балласт!
Понятно, что солдату сочувствовали. Но Кортес как с цепи сорвался, и с того дня бедолага целыми ночами стоял на посту у строящейся для прикрытия тайника часовни. А едва караул кончался, носил на строительство часовни кирпичи, паковал в мешки для балласта строительный мусор и сам же таскал и сбрасывал на днища бригантин. И так день за днем.
Ну, а сам Кортес навестил Мотекусому.
-    Пиши письмо племяннику, Тлатоани. А то он у тебя совсем из повиновения вышел. А заодно подготовь-ка мне приказ о его аресте. Пусть лежит.
Мотекусома опустил голову еще ниже и подтянул к себе чистый лист плотной бумаги из агавы. Кортес на секунду задумался и понял, что в такой ситуации нужно блефовать беспардонно. Так, чтобы у Какама-цина и мысли не было, что Кортес намерен выйти из города в ближайшие два-три дня.
***
Какама-цин получил оба письма почти одновременно.
В первом Великий Тлатоани заверял племянника, что вовсе не находится в плену, как о том повсюду говорит Какама-цин. Тлатоани переехал в старые апартаменты исключительно для того, чтобы поближе лицезреть своих драгоценных гостей – людей высокородных и во всех отношениях достойных. Ну, а в конце послания Мотекусома мягко укорял племянника за дерзость, приглашал во дворец для отеческой беседы и обещал помирить с Кортесом – человеком на редкость учтивым и добропорядочным.
Второе письмо пришло от самого Кортеса, и было оно не в пример откровеннее. Кортес указывал, что возводя напраслину на него, королевского посланника, Какама-цин оскорбляет и великого государя императора Священной Римской империи Карла Пятого. И уж расплата за оскорбление короля и сеньора всех материков и народов наступит неизбежно и будет воистину ужасной. Если, разумеется, Какама-цин вовремя не одумается и не прибудет с покаянным визитом во дворец Великого Тлатоани.
Какама-цин ответил обоим. Кортеса он прямо известил, что никакого «короля и сеньора» знать не знает, да и самого Кортеса предпочел бы не знать. А дядюшке с глубоким почтением обещал выполнить его просьбу и навестить и его самого, и его новых «друзей», для которых этот визит станет последним, что они увидят в своей жизни.
***
В пробный рейс Кортеса и тщательно отобранных сходкой 200 самых надежных солдат провожали, затаив дыхание. Обе миниатюрные бригантины были оснащены как веслами, так и парусами, на мачтах трепетали имперские и кастильские флаги, на палубах стояли по две бронзовых пушки, а команды были подобраны из самых лучших моряков, и все равно… было страшно.
Страшно было и после освящения судов братом Бартоломе. Страшно было даже после того, как святые отцы, смущаясь, отошли, а лекарь Хуан Каталонец с крестным знамением и крепким, словно булатная сталь, заговором окропил суда кровью девственницы и жиром тринадцати язычников. Как поведет себя на воде последняя надежда запертого во дворце отряда, не знал никто.
Опасались и индейцев. Во дворце все понимали, как важно генерал-капитану обеспечить себе надежное прикрытие, а потому никто не удивился, когда Кортес притащил Мотекусому и всю его свиту – незадолго перед отплытием.
-    Великий Тлатоани изъявил желание поохотиться, - серьезно известил всех Кортес. – И я не смею отказать столь высоко почитаемому мной монарху в этой понятной просьбе.
-    Храни тебя Сеньора Наша Мария! – с замирающим сердцем перекрестили генерал-капитана остающиеся солдаты. – Возвращайся быстрее, Кортес…
А потом затрепетали и вздулись развернутые паруса, засвистели матросы, и бригантины тронулись… и пошли.
-    Санта Мария! Ну, куда тебя несет?! – заорал штурман на своего чересчур сблизившегося с его судном коллегу, и оставшиеся на берегу солдаты умиленно засмеялись. Это была жизнь.
А через два часа Кортес выбрал место для высадки вооруженного охотничьим луком Великого Тлатоани и провел краткий, жесткий инструктаж.
-    Значит, так. Все беспрекословно выполняют распоряжения своих капитанов. Оцепление тотальное. При появлении индейцев длинный свисток.
Он оглядел замерший строй.
-    И не приведи Господь, если кто из вас Мотекусому упустит!
А когда солдаты под грозными окриками старших команд бегом умчались в лес выстраивать оцепление для возжелавшей поохотиться монаршей особы и его небольшой свиты, Кортес повернулся к Диасу.
-    Давай в трюм! Будешь подавать наш балласт. Хоть помнишь, где клал?
-    Еще бы, – спокойно отозвался Диас.
-    А ты, - ткнул Кортес в самого здорового и тупого тлашкальца, какого он нашел, - будешь принимать и сбрасывать. Восемьдесят мешков это не так уж и много. Успеете.
И спустя шесть часов весь «лишний» балласт лежал там, где ему и положено, – на мелководье. Вместе с посаженным на нож Диаса тлашкальцем, утяжеленным привязанным к ногам последним мешком.
***
Получив известие о пробном выходе парусных кастиланских пирог в озеро, Какама-цин понял, что действовать следует немедленно. Разослал гонцов по притаившимся в лесах отрядам, собрал вождей, провел краткий, но емкий инструктаж и убедился, что каждый свою задачу понял. А затем обвел собравшихся вождей напряженным и одновременно радостным взглядом и хлопнул себя по бедрам.
-    Ну, что… завтра с утра начинаем?
Вожди одобрительно загудели.
-    Но ты же не отнимешь наших пленных? – внезапно встревожился один.
-    Взятое в бою свято, - решительно кивнул Какама-цин. – Пленный «мертвец» принадлежит лишь тому, кто его поймал.
Вождям понравилось и это. Мотекусома никогда не был столь щедр и самых почетных пленных всегда оставлял себе – для жертвоприношения в столице.
-    И Колтеса оставишь?
-    Конечно, оставлю, - улыбнулся Какама-цин. – Я же обещал.
Вожди возбужденно загудели. Взять в плен Кортеса было весьма соблазнительно, а принести в жертву – крайне почетно.
-    Я все сказал, - поднялся Какама-цин. – Готовьтесь. Время дорого.
Вожди радостно загомонили, а едва начали подыматься, тростниковая занавесь на входе жалобно хрустнула и отлетела в сторону. Они вскочили, потянулись за оружием, но было уже поздно, - в дом, один за другим, влетели два десятка гвардейцев.
-    Что это?! Какама-цин! Что происходит?!
И тогда на входе показался один из самых старых и самых близких родственников предводителя мятежа – почти отец.
-    Какама-цин!
-    Да… – отодвинулся от приставленного к горлу меча Какама-цин.
-    Ничего завтра не будет, Какама-цин, - сурово поджал губы старый вождь.
Вожди замерли. Происходило что-то непоправимое.
-    Вы все арестованы, - печально произнес старый вождь. – Вот печать Мотекусомы. И ты, Какама-цин сейчас предстанешь перед судом Великого Тлатоани.
***
Увидев стоящего на коленях и уже закованного в кастильские цепи Какама-цина, Кортес опешил.
-    Ты?!
Если честно, то, рассылая от имени Мотекусомы приказ об аресте Какама-цина, он не надеялся почти ни на что.
«Разве что на чудо?»
Подошедший вслед Альварадо хохотнул.
-    Смотри, какого зверя привели! Осталось – кольцо в нос и в клетку!
-    Это я его для тебя поймал, Колтес, - забеспокоился, что его ототрут от славы, старый вождь.
-    Пошел вон, - отмахнулся Кортес. – К Мотекусоме иди; это он у вас Тлатоани.
Кортес опустился на корточки – лицом к лицу с Какама-цином – и заглянул ему прямо в глаза.
-    А я тебя предупреждал… не связывайся со Священной Римской империей. Не связывайся с кастильцами. Не связывайся со мной… я и не таких на карачки ставил.
Какама-цин молчал.
Кортес усмехнулся и поднялся с корточек.
-    Кортес…
Он обернулся. Это был штатный палач.
-    Жечь будем? – равнодушно поинтересовался палач. – А то я… все приготовлю…
-    Рано, - мотнул головой Кортес и широко, счастливо улыбнулся.
Он совершенно точно знал: с арестом главного мятежника число осторожных индейцев резко возрастет. А если взять в заложники еще и весь гарем Какама-цина, они, – может быть, - выйдут отсюда без боя.
-    Господи… - глянул он в небо и вскинул руки. – Спасибо! Спа-си-бо, Гос-по-ди!!!
***
Солдаты начали рваться домой уже на следующее утро. Но Кортес понимал – рано. И лишь когда вожди привели еще троих арестованных мятежников, всем телом почувствовал, как там, в небесах что-то сдвинулось, - окончательно.
А той же ночью, одним жестом отправив прочь очередную индейскую жену Кортеса, к нему пришла Марина. Подхватив огромный живот руками, уселась на постель и погладила по волосам.
-    Бедный Кортес… - потешно выговаривая букву «р», произнесла она. – Мне так жалко, что ты безродный.
Кортес улыбнулся и заложил руки за голову.
-    Я не безродный. С чего ты взяла?
-    Ты же не брат дону Карлосу…
-    Ну, и что?
-    Если ты не брат главного вождя, тебя не поставят править это страной.
Кортес рассмеялся. Рассуждать, поставят ли тебя править этой страной, когда жизнь еще болтается на волоске… это было замечательно.
-    Иногда ставят… - возразил он. – Вон Веласкеса несколько лет Колумбы ко двору не допускали… а теперь он – аделантадо.
-    А ты можешь стать аделантадо? – моргнула Марина.
Кортес задумался. Вообще-то верхом его мечтаний было губернаторское кресло – хорошее, удобное и надежное. И если кое-кого подмазать, - а золотишко он в озере уже притопил, - вполне можно и добиться. Вопрос, только где. Куба занята, Ямайка занята… а здесь… дай Бог, чтобы его еще не убили, или дома не повесили… с подачи таких, как Ордас. У этой публики всегда найдется пара опасных свидетелей.
Нет, формально Ордас был прав. И даже взятое Кортесом золото не могло исправить главной беды: Кортес не сумел подвести эту страну под Кастильскую Корону. Хуже того, напрочь испортил отношения, - теперь лет сто придется воевать, пока последнего индейца на колени поставишь.
Кортес потянулся и прикрыл глаза. Если бы мешики были совсем дикими, как, скажем, на островах, он просто зачитал бы им «Рекеримьенто» и – вся эта земля в тот же миг стала бы кастильской.  Но у них были власть и суд, законы и чертовы хроники и даже счетоводы и нотариусы, и вот это резко все усложняло…
-    Я хочу стать Сиу-Коатль! – затрясла его Марина.
-    Что? – не понял Кортес.
-    Я. Хочу. Стать. Сиу-Коатль, - упрямо повторила Марина.
-    Это главной женой, что ли? – рассмеялся Кортес. – Так ты и так здесь у меня главная…
-    Ты опять не понял! – рассердилась Марина. – Я высокородная! Понимаешь?!
Кортес криво улыбнулся. Марина крайне высокомерно упоминала об этом при каждой встрече с вождями, разве что за исключением здешних… и, надо признать, это мгновенно давало ей, а значит, и Кортесу изрядную фору – на любых переговорах.
-    Я имею право стать Сиу-Коатль! – совсем уже разъярилась Марина. – Даже если возьму в мужья простого носильщика!
-    Так становись, - беззаботно хохотнул Кортес.
Марина насупилась.
-    Мне нужен сильный муж. Такой, как Мотекусома. Или как ты. А ты не ничего не понимаешь.
Кортес уклончиво хмыкнул. Его впервые сравнили с Мотекусомой, и, как ни странно, это ему польстило. Марина легла рядом и, аккуратно пристроив живот, прижалась к нему – всем телом.
-    Ты согласился бы стать мужем Сиу-Коатль?
-    Как Мотекусома? – улыбнулся Кортес. – Неплохо бы…
Марина вскочила с постели.
-    Так ты согласен?! Правда?!
Кортес рассмеялся.
-    Сядь. Объясни толком, чего ты хочешь…
Марина сверкнула маслинами глаз и присела рядом.
-    Надо собрать Большой совет. Ты понимаешь? Все вожди должны прийти в столицу. И ты станешь как Мотекусома. Даже больше.
-    Что ты несешь?
Марина обиженно выпятила губы.
-    Помнишь, я тебе сказала, в какой день надо стать вождем?
-    Помню.
-    Я была права?
-    Ну… в общем… да.
Действительно, когда индейцы узнавали, что сходка  назначила Кортеса генерал-капитаном 12 мая, в священный день месяца Паш, все вопросы о его легитимности отпадали сами собой.
-    Тогда пойдем к Мотекусоме! – вскочила Марина. – Ты должен потребовать от него, чтобы он созвал Большой совет.
Кортес невесело рассмеялся. Лично он запланировал отсюда свалить. И очень скоро.
-    Вставай! – заорала Марина и гневно заколотила себя кулачками по бедрам. – Ты мне обещал!
Кортес удивленно моргнул.
-    Что я тебе обещал?
Марина с размаху уселась на постель, закрыла скуластое личико ладошками и заплакала.
-    Ты же сам сказал, что согласен стать мужем Сиу-Коатль… А сам… отказываешься…
***
Мотекусому разбудил Ортегилья. Великий Тлатоани с отвращением оттолкнул пажа Кортеса и сел в постели, вытянув ноги.
-    Чего ты хочешь? Опять карты?
-    Кортес вызывает.
Мотекусома содрогнулся. Он уже чувствовал, что Кортес опять придумал что-нибудь мерзкое. Слава Уицилопочтли, кастиланину объяснили, почему даже правитель огромного Союза не имеет права поставить подпись под приказом о казни своего племянника. А мысли у Кортеса такие были… Мотекусома чувствовал…
Тлатоани крякнул, встал, умылся мерзкой теплой водой из поставленного Ортегильей медного тазика и вышел в зал для приемов. Кортес и переводчица были уже здесь.
-    Что еще ты от меня хочешь?
-    Прикажи позвать Сиу-Коатль, - даже не думая переводить его вопрос Кортесу, распорядилась переводчица.
Мотекусома глянул на Кортеса… и впервые в жизни подчинился чужой женщине. Выглянул в коридор и позвал Ортегилью.
-    Приведи сюда Сиу-Коатль.
Паж с любопытством заглянул в зал для приемов и умчался исполнять распоряжение. Мотекусома сел напротив Кортеса и посмотрел ему в глаза. Они были пустыми и отстраненными, - как всегда, когда он особенно опасен. А потом застучали далекие шаги, и они все приближались, и вместе с ними словно приближалось нечто столь же неотвратимое, сколь и чуждое.
-    Ты меня звал?
-    Садись, - пригласил Мотекусома и снова посмотрел на Кортеса. – Ну?
Кортес что-то произнес, и эта беременная девка тут же, словно знала каждое слово заранее, перевела.
-    Созови Большой совет.
Мотекусома опешил и с трудом взял себя в руки.
-    Нужна веская причина.
-    Причина есть, - сама, даже не обращаясь к Кортесу, произнесла переводчица. – Перевыборы правителя Союза.
Мотекусома похолодел. Какама-цин – самый вероятный его наследник уже много дней сидел в кандалах, и, скорее всего, Кортес хочет выдвинуть кого-то из наиболее слабых его племянников…
-    И… кто претендент?
-    Он, - повернулась переводчица к Кортесу.
И тогда Мотекусома рассмеялся.
-    Это невозможно. В нем нет ни единой каплей крови нашего племени.
-    Во мне есть, - отрезала переводчица.
Мотекусома медленно повернулся к Сиу-Коатль.
-    Ты что-нибудь понимаешь?
Та покачала головой и принялась озабоченно рассматривать наглую девицу.
-    А чья ты, девочка?
Переводчица некоторое время молчала, словно проговаривала ответ про себя, а потом стиснула зубы и процедила.
-    Малиналь-цин. Ты еще помнишь это имя, Мотекусома?
-    Что-о?!
Сердце Великого Тлатоани подпрыгнуло и замерло.
-    Кто ты ему? – мгновенно охрипшим голосом выдавил он.
-    А ты вспомни Пайналу, - яростно предложила Марина-Малиналли. – И ответь себе сам.
***
Малиналь-цина, своего старшего брата, Мотекусома помнил каждый миг своей жизни. Брат с трудом разбирался в религиозных или политических тонкостях, хотя всегда был неплохим воином. А потом пришло время наследовать власть, и гадатели вдруг объявили, что новым главой Союза должен стать лишь Малиналь-цин.
С этим, особенно в столице, не согласились очень и очень многие.
-    Если Малиналь-цин станет Великим Тлатоани, большой войны не избежать, - сразу определили жрецы.
И это было чистой правдой, потому что ничего иного, кроме как воевать, брат Мотекусомы попросту не умел.
-    Великим Тлатоани должен стать Мотекусома, - считали жрецы. – Гадатели ошиблись.
И это тоже было правдой, потому что никогда еще у жрецов не было столь блестящего ученика. За что бы Мотекусома ни брался, все ему давалось почти играючи, и он мгновенно находил три-четыре способа добиться цели там, где остальные не видели и одного.
Вот только гадатели упорно стояли на своем, и тогда жрецы решили просто отправить слишком уж влиятельного претендента в Тлатоани на священную войну с Тлашкалой. И, что-что, а уж детали захвата Малиналь-цина в плен враг согласился обсудить с радостью.
Потом жрецы займутся и членами семьи Малиналь-цина, в том числе и совсем еще маленькой тогда Малиналли. Но будут решать эти непростые вопросы сами, без отвлечения Мотекусомы от государственных дел. И все равно, каждый миг Великий Тлатоани знал, что виновен. Потому что те самые переговоры с Тлашкалой вел именно он.
***
Все, что произошло потом, осталось в памяти Кортеса, как нанесенное резцом на камне. Размазывая по щекам слезы и яростно шмыгая носом, Марина показала татуировки на обоих плечах и рассказала, как ее, наследственную Сиу-Коатль, самую родовитую в Союзе, чуть ли не с трех лет передавали то в Пайналу, то в Шикаланго, то в Табаско, пока ее муж, названный брат Его Величества дона Карлоса Пятого, приемный сын самого Папы Римского и едва ли не личный друг Иисуса Христа – доблестный и могучий вождь Эрнан Кортес не положил этому конец. И только тогда старая жена Мотекусомы остановила ее скупым, но не терпящим возражений жестом.
-    Я не верю ни единому твоему слову об этом безродном разбойнике, - презрительно ткнула она рукой в сторону Кортеса, - но эти татуировки – наши, да и знаешь ты… много. Я тебя признаю.
Подошла к постаменту у стены и вытащила деревянный жезл, вырезанный в виде четырех сплетенных змей. Медленно двинулась к Марине, поклонилась, коснулась ковра у ее ног, затем своих губ и молча вручила жезл ей.
-    Я соберу Большой Совет, - встал и повторил перед Мариной то же самое Великий Тлатоани. – Причина достаточно веская.
И тогда Марина развернулась к своему избраннику.
-    Я – Сиу-Коатль, - счастливо всхлипнула она. – Ты видишь, Кортес? Значит, и ты – мой муж – станешь как Мотекусома.
А той же ночью она родила мальчика.
***
Первым делом на Кортеса насел совет капитанов.
-    Я не понимаю, чего нам ждать?! – орал Альварадо. – Бригантины есть! Возможность есть! Уходить надо!
-    Ты так и будешь молчать или соизволишь поговорить с нами? – возмущался Сандоваль.
-    Это, в конце концов, неумно, - нервно замечал Ордас. – Сеньор Кортес! Вы слышите, что я говорю?!
А потом Кортеса вызвала сходка. Солдаты кричали, возмущались и говорили, что не дело, построив корабли, ждать, когда их сожгут или выкрадут. Что следует немедленно выдвигаться на Вера Крус, а оттуда – Бог даст – попутным судном на Кубу. Но Кортес лишь улыбался, а на все вопросы отвечал одно:
-    Я вас хоть когда-нибудь обманывал?
И люди терялись, потому что Кортес действительно всегда выполнял все, что должен был выполнить генерал-капитан, разве что, кроме последнего этапа – выдать каждому его долю и отечески похлопать на прощание по плечу – и лучше, если подальше отсюда.
А на десятый день в столице собрался Большой совет, и сидящие на широких каменных ступеньках стадиона вожди лишь изумленно разевали рты: Великий Тлатоани вышел на игровое поле вместе с Сиу-Коатль, переводчицей и предводителем кастилан. А потом Мотекусома начал говорить, старчески утирая слезящиеся глаза, и все поняли, что перед ними – другой человек. Этот, новый никогда бы не добился сведения войн с Тлашкалой до трех в год – строго по договору. Этот, новый никогда бы не забил мяч в каменное кольцо «лона смерти» на высоте трех человеческих ростов. Этот, новый вообще ни на что не был пригоден.
-    Все восемнадцать лет я был милостивым и щедрым, - напоминал Мотекусома, и вожди содрогались этому мелочному бахвальству некогда великого человека.
-    Все восемнадцать лет вы были добрыми и верными членами нашего Союза, - пытался похвалить вождей Мотекусома, хотя именно таким и должен быть вождь, заключивший честный договор.
-    Но теперь все изменилось, и новым претендентом в правители Союза впервые становится чужак. Вот он.
Вожди охнули. Мотекусома указывал на предводителя кастилан.
-    У него есть на это право, ибо он породнился с кровью, которая стоит выше моей, - утер старческую слезу Мотекусома.
-    Как?! – хором охнули вожди. – Откуда?!
И тогда Мотекусома вывел вперед юную скуластую переводчицу.
-    Вот наша новая Сиу-Коатль.
И единственный, кроме Кортеса, чужак, - спрятавшийся за трибуной толкователей паж Ортегильо стремительно записывал каждое слово, чтобы затем генерал-капитан мог проверить, все ли и правильно ли перевела ему его индейская жена Марина.
***
Большой совет долго не мог согласиться со свалившейся на них бедой. Вожди потребовали доказательств, и Малиналли тут же показала татуировки и на память продиктовала двенадцать поколений своей родословной, вплоть до Иланкуэитль, дочери правительницы Кулуакана – еще до образования Союза.
Тогда вожди предложили Кортесу выйти на поле и в честной схватке над мячом доказать, что он достоин зваться правителем и мужчиной, но чужак гневно отказался, ибо религия его народа не позволяет играть с судьбой.
Вожди мгновенно за это уцепились и прямо указали, что Кортес не может быть Тлатоани – говорящим с богами, именно потому, что их боги разные, и – хуже того – его боги ненавидят мешикских богов. На что хорошо подготовленный чужак ответил, что и не претендует на это, и пусть «говорящим с богами» остается Мотекусома, а он требует лишь того, что ему, как мужу высокородной Малиналли, положено по праву – места главного вождя Союза племен – Уэй Тлакатекутли. Тем более что Мотекусома сам признал его своим преемником и сам же передал ему всю власть – строго по закону.
Вконец отчаявшиеся найти в законе хотя бы одну зацепку, запрещающую чужаку взойти на самый верх, вожди начали кричать, что процедура передачи всей полноты власти слишком сложна. Что для этого нужно еще найти триста шестьдесят девять незамужних дочерей для нового гарема. Но бледный, словно вырвавшийся из преисподней Малинче напомнил, что по закону для вступления во власть ему вполне хватает и высокородной Малиналли. А уж дочерей вожди ему постепенно подберут, - он потерпит.
И на следующий день уже все кастилане до единого собрались перед лицом все тех же вождей, и тщедушный человечек с толстой папкой в руках читал долгое и почти непереводимое послание неведомого вождя.
Он читал и читал, то пересказывая общеизвестные истины о сотворении мира, то обещая не принуждать племена креститься в новую веру, а, в конце концов, поведал, что давным-давно, чуть ли не до того, как кастильцы вышли в море, Сам Господь Бог отдал им все эти земли вместе с каждым проживающим на них человеком или скотом, - раз и навсегда.

27

http://www.blagievesti.ru/uploads/posts/2011-03/1301506191746g4.png
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Кортес проснулся, как всегда, с рассветом. Потянулся и раскинул руки по широченной кровати. Немного полежал, глядя, как сквозь тростниковую занавесь пытается пробиться к нему утреннее солнце, рывком сел и спустил ноги с невысокого ложа. Улыбнулся и хлопнул в ладоши.
В пустом дверном проеме мгновенно появилась толстая перепуганная мойщица и жестом показала ему, что все готово. Кортес вскочил, как был – нагишом – прошел в баню и с удовольствием улегся на теплую каменную поверхность.
Мойщицы тут же принялись за дело, и Кортес, чувствуя себя почти Нероном и уж точно – конченым грешником, с наслаждением крякал и поворачивался, подставляя под мочалки нетронутые места. А затем его тщательно омыли теплой водой, бережно промокнули большими ворсистыми утиральниками, надушили туалетной водой со странным терпким духом и подали свежую одежду.
Кортес неторопливо оделся, прошел в обеденную залу и присел на низенькую обитую мягкой тканью скамеечку. На столике мигом появилась сверкающая белизной хлопковая скатерть, а место, где изволит кушать Великий и Грозный Малинче, немедленно огородили расписными ширмами.
Блюд, как всегда, было множество. Кортес кинул в рот с десяток мелких, как ноготь большого пальца, печеных яиц, попробовал жаркое, и еще раз решил, что лучше маисовой каши ничего на свете быть не может. Откушал, выпил два глотка раскаленного какао и, омыв и промокнув мгновенно поданным утиральником руки, щелкнул пальцами.
Из соседней залы тут же выбежали несколько акробатов и жонглеров, и некоторое время Кортес любовался этим изысканным действом, обдумывая, с чего начать день.
Собственно, действительно необходимых дел было несколько. Следовало вместе с Мотекусомой навестить дом призрения ветеранов всех войн, сходить на торжественный обряд почитания грозного Уицилопочтли, проследить, как идут работы по установлению алтаря Сеньоры Нашей Марии – бок о бок с жертвенником ящерообразного Тлалока, а уже после обеда и короткого отдыха заняться главным – золотыми приисками.
Огромные, исполненные красками на хлопчатых полотнах карты один из новых секретарей Мотекусомы выдал ему сразу, как только Кортес об этом заикнулся. Пробы с каждого месторождения у Кортеса тоже были, - на рынке их продавали в прозрачных гусиных перьях, так, чтобы можно было глянуть на просвет и оценить качество песка. Оставалось уточнить детали пути и дипломатическую обстановку с окружающими племенами.
-    Кортес! Кортес! - послышалось из коридора, и Великий и Грозный Малинче жестом отправил акробатов прочь.
-    Что там еще?
В зал влетел запыхавшийся Ортегилья.
-    Сходка, Кортес. Тебя требуют.
Кортес чертыхнулся.
-    О чем еще говорить? Я же все сделал! Пусть до вечера подождут.
-    Там такое… Кортес… - покачал головой Ортегилья. – Лучше тебе прямо сейчас пойти.
Кортес досадливо крякнул, отпил еще пару глотков какао и решительным шагом двинулся по темному коридору, спустился по лестнице мимо замерших громадных дворцовых гвардейцев и выскочил во двор.
Солнце тут же ударило по глазам, и Кортес прищурился. Да, здесь были почти все – за исключением разве что дозорных. Но – странное дело – сходка молчала.
-    Ну, что еще стряслось? – весело и энергично поинтересовался Кортес. – Или вам опять девок не хватает?
-    Золото, Кортес, - подал голос один, самый рослый. – Где наше золото?
-    Какое золото? – не понял Кортес. – Если вы о приисках, так мы туда еще не дошли…
Сходка зло загомонила.
-    Ты дурачка из себя не строй! – выкрикнул кто-то. – Где наши доли?
Кортес обозлился.
-    А то вы не знаете? Все в нашем тайнике… ну, и в плавильне. Мы же договорились: вывезем, тогда и делить будем.
Сходка возмущенно загудела.
-    В часовне трети не хватает, Кортес! А плавильня со вчерашнего дня пуста! Куда все делось?!
Кортес прекрасно помнил выгруженный прямо в воду у самого берега «балласт» в маленьких аккуратных мешках, а потому сразу помрачнел.
-    Вы что… меня обвиняете?!
-    А кого еще?!
-    Так хочу вам напомнить! – вызверился Кортес. – Я золото не плавил! И на посту возле часовни не стоял! И вообще, я – идальго, а не вор!
Сходка снова загудела, но теперь уже растерянно.
-    Где Диас? Его надо сюда!
-    Здесь я! – гневно отозвался Берналь Диас и вышел на открытое место, чуть ниже Кортеса. – Кому что непонятно?
-    Ты старшим в плавильне был! Куда все делось?!
-    Хочу напомнить, что меня из плавильни уж месяц как турнули! – резко выкрикнул солдат. – И я ночами, как шавка на цепи, в карауле торчал, а днем, как последний индеец, кирпичи на стройку на собственной спине таскал!
Берналь Диас резко развернулся и, оттопырив зад, показал, благодаря какой именно спине часовня и была построена.
-    Караульных к ответу! – заорал кто-то, но его не поддержали. Здесь в карауле стоял каждый. Да, и на стройке работали все…
-    Еще вопросы есть? – обвел толпу насмешливым взглядом Кортес.
-    А чего зря шуметь? - мрачно отозвался рослый солдат. – Остатки делить надо. А то, пока, пока до Кубы доберемся, там и дырявого песо не будет.
-    Правильно! Делиться! – загудела толпа. – Прямо сейчас!
Кортес поморщился; все его планы на сегодняшний день рушились на глазах.
-    Ну, что ж, делиться, так делиться, - пожал он плечами и сбежал со ступенек.
***
Когда Кортес подошел к хитро пристроенной к дворцовому комплексу часовне, тайник был открыт. Плавильщики каждый день отправляли сюда очередную партию слитков, а часовые в присутствии капитанов следили, чтобы слитки несли только в потайную комнату, но никак не обратно. Сегодня стену комнаты собирались заложить камнем, и именно поэтому делегация сходки основательно пересчитала слитки.
«Рановато вылезло…» – поморщился Кортес.
-    Вот скажи нам, Кортес, - возбужденно заголосили избранные сходкой делегаты. – Здесь есть семьсот пятьдесят тысяч песо?
Кортес окинул взглядом пять одинаковых золотых штабелей.
-    Ну… семьсот пятьдесят – это вряд ли, а тысяч пятьсот, наверное, будет…
-    А было семьсот пятьдесят! Никак не меньше! Куда все делось?!
Кортес демонстративно потянулся к рукояти кинжала.
-    Ладно! Хорош вам! Хватит пустых разговоров! – тут же одернули скандалистов. – Делить надо! Начинай, Кортес!
Кортес кивнул и подозвал казначея и Королевского нотариуса поближе.
-    Смотрите в оба. Чтобы все по честному. Вот этот, - показал он на первый штабель, - королевская пятина. Все согласны?
-    Все… - загудели делегаты.
-    Вот эта пятина – моя. Согласно уговору.
Солдаты вздохнули. Они уже раз двадцать пожалели, что согласились выделить Кортесу пятую часть добычи, но уговор есть уговор.
-    А вот эти два штабеля… - Кортес повернулся к казначею. – Сколько мы Веласкесу за армаду из одиннадцати судов должны?
-    Двести двадцать тысяч, - мгновенно отозвался казначей.
-    Итак, - деловито ткнул пальцем в оба штабеля Кортес. – Эти два штабеля и еще двадцать тысяч – Веласкесу. За армаду.
Солдаты охнули.
-    Как это – Веласкесу?! Мы за армаду не в ответе!
Кортес, требуя тишины, поднял руку.
-    Кто армаду на мель приказал посадить? – он повернулся к нотариусу. – Что там у тебя записано, Годой?
-    Общее решение сходки, - тут же достал нужную бумагу Королевский нотариус.
Делегаты вызверились.
-    Ты же сам! – орал кто-то. – Мне лично! Сказал, что бояться нечего, и никто, кроме тебя, за армаду долговых расписок не давал!
-    Это ты перед Веласкесом в ответе!
Кортес выждал, когда они прокричатся, и пожал плечами.
-    Во-первых, наши личные с Веласкесом дела никого, кроме нас, не касаются. Так?
Солдаты молчали.
-    Так, я спрашиваю?! – заорал Кортес.
-    Та-ак… - опустив головы, были вынуждены признать делегаты.
-    И на том спасибо, - зло процедил Кортес. – Во-вторых, лично я никому армаду сажать на мель не приказывал. Кто хочет возразить?
Солдаты молчали. Кортес и впрямь ухитрился не отдать на этот счет ни единого распоряжения. Все организовали их собственные, прямо на сходке, крикуны.
-    И, в-третьих, - с напором завершил Кортес, - у королевского нотариуса, слава Сеньоре Нашей Марии, есть документ, где ясно указано, кто именно в ответе за армаду Веласкеса. И там написано: сходка. И подписи стоят. Ваши подписи! Не моя!
Он выхватил у нотариуса бумагу и сунул им в рожи несколько листов, сплошь покрытых крестами и отпечатками пальцев. Солдаты стояли, как неживые.
-    Отложите в долю Веласкеса еще двадцать тысяч, - сухо распорядился Кортес.
Часовые покосились на делегатов и нехотя принялись перекладывать слитки – из пятого общевойскового штабеля в третий и четвертый – Веласкесу.
-    Еще нам нужно оплатить провиант, оружие, порох… - деловито начал перечислять Кортес. – Сколько там, Гонсало?
-    Семьдесят четыре тысячи, - подал ему бумагу казначей.
Солдаты замерли: последний, пятый общевойсковой штабель на их глазах уменьшился вдвое.
-    Ну, а теперь осталось разделить то, что принадлежит нам вместе, - развел руками Кортес. – Начинайте, Мехия.
Казначей Гонсало Мехия принялся диктовать, кому и сколько причитается, и делегаты лишь хлопали глазами. Капитанам полагалось больше всех, всадникам куда как больше, чем пешим, а пушкарям и стрелкам из аркебуз больше, чем арбалетчикам. Ну, а солдаты… оставались в самом, что ни на есть, низу.
Затем казначей напомнил, что есть еще и брат Бартоломе де Ольмедо, и падре Хуан Диас, а еще штурманы со своей, усиленной долей, а еще оставшиеся в крепости Вера Крус семьдесят душ увечных и придурковатых. А когда он высчитал из общей доли возмещение сеньору Кортесу за павшего в Сан Хуан Улуа жеребца и вынужденную покупку новой лошади… в солдатской куче осталось так мало, что не на что было смотреть.
-    И это все? – не могли поверить глазам вот только что, буквально на днях разграбившие самый богатый дворец мира делегаты. – Здесь же и по сто песо на брата не выходит…
-    Не унывайте. Как пришло, так и ушло, - подбодрил их Кортес. – Зато, теперь никаких долгов. Понимаете? Все остальное – только в наш общий карман! Прииски!.. Подати!.. Все! – он оглядел солдат теплым взглядом. – Я думаю, мы еще разбогатеем.
***
Брожения шли еще долго. Солдаты мгновенно вспомнили, как, поддавшись уговорам Кортеса, отказались от своих законных долей, из даров Мотекусомы, чтобы отправленный в Кастилию подарок Его Величеству выглядел солиднее.
Кто-то припомнил, что видел на одном из капитанов, - кажется, у Альварадо, золотую цепь из королевской пятины, но Берналь Диас предложил солдатику самому, как мужик с мужиком, разобраться с Альварадо, а не «пристегивать» к сваре других, и недовольный тут же заткнулся.
Один – из грамотных – заглянул еще глубже и начал копаться в караульных списках, выясняя, кто и когда стоял на посту у часовни, но его случайно зацепили в пьяной драке, и грамотей в четверть часа истек кровью. Ну, а самых неугомонных и заметных Кортес расположил к себе дарами – песо по триста-четыреста. И люди постепенно смирились.
Впрочем, к тому времени Кортесу было уже не до них. Обложив провинции данью золотом, он вычистил все «божье дерьмо», что еще оставалось в стране. Набрал его тысяч на двести песо и распорядился, чтобы мешикские мытари сразу доставляли его в Тлашкалу, – естественно, без ведома сходки, но с общего согласия капитанов.
А потом дошла очередь и до приисков. Допросив Мотекусому и ювелиров, он быстро выделил три главные золотоносные провинции: Сакатула на южном побережье, Туштепек – на северном и весьма изобильные Сапотек и Чинантла. Перетолковал с капитанами и выслал на разведку три группы – в каждую из провинций.
А едва группы ушли, Кортес занялся еще более важным делом – властью. Приняв по совету Марины второе, духовное имя Кецаль-Коатль – Пернатый Змей, он первым делом отстранил от поста правителя Тескоко сидящего под арестом Какама-цина. Присмотрелся к вождям и поставил над городом Тескоко его брата, юношу забитого, а потому безропотно принявшего и непосильную должность, и крещение, и новое имя «дон Карлос».
Затем Кортес потребовал от вождей исполнения обещанного и в считанные недели сыграл более полусотни своих свадеб – с дочерьми самых сильных мешикских вождей. Затем собрал счетоводов, выяснил порядок взаиморасчетов с использованием бобов какао из общегосударственной казны и начал наводить порядок. В несколько раз понизил сумму взноса в общую казну. Сразу же, за недостатком средств, распустил несколько гарнизонов – первым делом тот, что стоял в Наутле. И, наконец, разрешил Семпоале, а затем и остальным провинциям не посылать юношей в столичные училища.
И лишь когда руки Великого Малинче-Кецаль-Коатля немного освободились, он стал выбираться в город. Строго в традициях здешних мест Кортес набрасывал на плечи парадный плащ из перьев священной птицы кецаль, брал переводчиков и вооруженных арбалетами капитанов и шел на базарную площадь.
Понятно, что поначалу обыватели пугались бледного, словно сбежавшего из преисподней, безобразно поросшего волосом и столь странно воцарившегося правителя. Но постепенно люди привыкали, и вскоре при каждом выходе Кортеса на огромную базарную площадь торговцы одаривали его изящными золотыми ожерельями и вкусными бесшерстными и беззубыми щенками, благовониями и расписной керамикой, острейшими кремниевыми ножами и бумагой из агавы «амаль», кроликами и фазанами, шкурами ягуаров и пум, тортами из кукурузных коржей, меда и орехов, – короче, всем, чем сами были богаты.
А потом Кортес поднимался на пирамиду главного храма и подолгу со смешанным чувством изумления и восторга смотрел на странный, не похожий ни на один из виденных им город. Нет, это не был Иерусалим, но даже самые опытные из его солдат, бывшие и в Риме, и в Константинополе, утверждали, что таких ровных и чистых, выложенных шлифованным камнем площадей, высоких дворцов и широких улиц и каналов более нет нигде. И он смотрел и смотрел: на тысячи снующих по озеру цветастых лодок, на ровный, как струна, акведук, сбегающий в город с гор Чапультепек, на дамбы, ведущие к тающим в дымке городам-спутникам… и не мог насмотреться.
А затем наступал вечер, и Кортес возвращался во дворец, отдавал тело опытным осторожным мойщицам, кушал, отдыхал, а к ночи выходил в свой бескрайний сад с тысячами фруктовых деревьев и сотнями прозрачных ручьев, душистых полянок и прудов, полных диковинной разноцветной рыбы. Сидел, слушал птиц и смотрел на полную чувственную луну. Здесь и находила его бывшая рабыня, а ныне царствующая императрица Малиналли, тщательно следящая за тем, чтобы ее высочайший супруг не оставался в постели один, без хорошенькой юной женщины, - по крайней мере, до тех пор, пока она сама не оправится после родов.
-    Кецаль-Коатль собирается ложиться спать? – интересовалась она.
-    Да, Сиу-Коатль, - в тон ей отвечал Кортес. – Уже иду.
Ему было хорошо. Настолько хорошо, что временами он забывал даже о Веласкесе.
***
К отмщению губернатор Кубы и Королевский аделантадо Диего Веласкес де Куэльяр готовился одиннадцать месяцев подряд. К сожалению, он уже не мог исправить разрушенную жизнь ни в чем не повинной девочки – Каталины Хуарес ла Маркайда, но уж отправить Кортеса на виселицу – вполне… после улаживания некоторых формальностей.
С формальностями и вышла задержка.
Поначалу судьба благоволила. С каравеллы Кортеса, битком набитой золотом, предназначенным королю, бежал матрос. Он и передал Веласкесу письмо Диего де Ордаса с ярким описанием подарков Мотекусомы и особенно золотого диска величиной с тележное колесо.
Веласкес мигом осознал, какой шанс предоставила ему Сеньора Наша Мария и отправил вдогонку самый быстрый корабль с жестким приказом: перехватить золотую каравеллу у Гибралтара, а затем отнять и преподнести подарки Его Величеству, – но уже от имени самого Веласкеса.
Увы, суда разминулись.
Тогда люди губернатора Кубы связались с епископом Фонсекой, президентом Королевского Совета по делам Индий и с облегчением узнали, что до короля дары Кортеса не дошли, осев на полпути, в Совете. Понятно, что Фонсеке мягко намекнули на желательность подарить Его Величеству золото вместе – от имени как Фонсеки, так и Веласкеса. Но, увы, понимания не нашли.
Впрочем, Сеньор Наш Бог явно сочувствовал Веласкесу. Оказалось, посланцы Кортеса вдрызг разругались с Фонсекой, пытаясь передать Его Величеству золото лично, - как неотъемлемую часть письма Эрнана Кортеса королю. На что обиженный епископ с удовольствием задержал в Совете, как золото, так и письмо, и мстительно разрешил губернатору Кубы арестовать, а то повесить как Кортеса, так и его людей.
Это было важно. Теперь, когда слухи о богатой добыче Кортеса просочились в Королевскую Аудьенсию, повесить негодяя без поддержки сверху Веласкес уже не мог. И вот Фонсека такую поддержку давал.
Тогда Веласкес и влез в долги и начал собирать новую экспедицию. Вместе со своим генерал-капитаном Панфило де Нарваэсом он объехал всю Кубу, говорил с каждым, обещал золотые горы и все-таки набрал 19 кораблей с 20 пушками и 1400 солдат.
И снова вмешалась Королевская Аудьенсия. Высокопоставленный покровитель Кортеса – Николас де Овандо определенно желал успеха своему племяннику больше, чем Веласкесу. Но даже посланный на Кубу Королевский аудитор не мог отменить назначенного Небом отмщения.
-    Аудитора ссадишь где-нибудь по пути, – чтобы не мешал, Кортеса в цепи и ко мне, добычу и все документы тоже, - жестко проинструктировал губернатор капитана Панфило де Нарваэса, - с остальными разберешься на месте.
-    А если он и впрямь нашел что-то необычное? – так, на всякий случай поинтересовался Нарваэс. – Прииски, города…
-    Золото и рабов – как договорились, делим по долям, а славу целиком перепишешь на себя, сынок, - ласково потрепал высоченного капитана по щеке губернатор. – Я разрешаю.
***
Благодаря сохранению Союза, почта работала, как и прежде, идеально, а Кортес был занят крещением самых слабых вождей и приисками. Именно поэтому сохранивший за собой пост «говорящего с богами» Мотекусома узнал о новой армаде первым. На великолепных рисунках было отражено все: пироги, лошади, пушки… и новые «мертвецы». Много «мертвецов».
А вот смысл докладов заставлял думать. Во-первых, новая армада остановилась, не доходя до крепости Вера Крус. Во-вторых, высадившаяся на берег разведка новых «мертвецов» была настороже и расспрашивала о Кортесе не без опаски.
«Уж не португальцы ли это? – с замирающим сердцем думал Мотекусома; он уже чуял возможность стравить и тех, и других. – Надо бы потянуть время…» И лишь, когда стало ясно, что Кортес вот-вот получит те же самые известия от тотонаков, Мотекусома передал красочные рисунки своему «соправителю».
-    Малинче… я получил известие, - мягко произнес Тлатоани и отдал рулон с рисунками. – Прибыли восемнадцать кораблей, и, как мне сказали, люди на них похожи на тебя. Ты рад?
Кортес побледнел и едва удержался, чтобы не схватить документы немедленно.
«Может быть, и португальцы… по крайней мере, он их боится…» - понял Мотекусома и прикрыл глаза, чтобы Кортес не увидел его чувств.
Но Кортес уже ничего не видел. Схватившие полотно пальцы побелели от напряжения, а челюсти были стиснуты, словно он готовился отразить атаку целой команды игроков в мяч.
-    Ты рад? – повторил вопрос Мотекусома.
-    Что? – непонимающе заморгал Кортес. – А… да… Только помощников мне и не хватало.
Ортегилья на секунду задумался и перевел, как мог.
-    Мне очень не хватало помощников.
Мотекусома выслушал перевод Ортегильи и улыбнулся: Кортес определенно лгал. «Великий Малинче» совершенно не желал «помощи» полутора тысяч вооруженных земляков.
***
Панфило де Нарваэс избавился от Королевского Аудитора сразу, - приказав силой высадить его в первом же порту. Веласкес был прав, и догляд человека, целиком подчиненного родне Кортеса был ему ни к чему. Везло Нарваэсу и дальше: утратив лишь один корабль, разбившийся о рифы, и встав неподалеку от Сан Хуан Улуа, он почти сразу же наткнулся на трех отправленных Кортесом снимать пробы с приисков солдат. И эти солдаты были из обиженных.
-    Счастливчик ты, Нарваэс, - всхлипывал Сервантес-Остряк, налегая на солонину с почти забытым божественным вкусом свинины. – Кортес на семьсот пятьдесят тысяч золота взял…
-    Сколько?! – подскочили капитаны.
-    Семьсот пятьдесят тысяч, - подтвердил Эрнандес-Каретник. – Это все знают.
Нарваэс переглянулся с капитанами. Отобрать такую сумму, не вступая ни с кем в бой, а просто предъявив постановление об аресте, было бы сказкой.
-    Вы, главное, крепость его возьмите, Вера Крус, - посоветовал Эскалоп, и ему тут же подлили хорошего кастильского вина. – Там человек семьдесят осталось – одни инвалиды.
Нарваэс широко улыбнулся. И впрямь, чтобы напрочь отрезать Кортесу все пути к бегству, достаточно было взять крепость на берегу.
-    А что… солдаты меня поддержат? – чувствуя, как в груди разгорается огонь вожделения, поинтересовался Нарваэс.
-    Однозначно, - кивнул Сервантес-Остряк. – Он при дележе всех обманул, даже капитанов. – Главное, возьми их в долю. Чтобы все по честному.
Капитаны иронично переглянулись. Пообещать взять в долю? Почему бы и нет?
-    Да, и сколько тех солдат осталось? – горько вздохнул Эрнандес-Каретник. – Триста пятьдесят душ.
Внутри у Нарваэса полыхнуло. Даже если договориться с людьми Кортеса не удастся, его вооруженные силы превосходили число противника вчетверо.
А потом из столицы прибыло странное индейское посольство. Проделав приветственные ритуалы и щедро одарив гостей золотом, туземцы долго, где при помощи жестов и рисунков, где при помощи коллективных переводов трех солдат-дезертиров расспрашивали Нарваэса о цели его визита, но сами большей частью помалкивали. И лишь одно посланник губернатора понял ясно: Кортес в богатой индейской столице закрепился, но особого удовольствия это ни у кого не вызывает.
«Пора подминать под себя Вера Крус, - решил он. – А там посмотрим…»
***
Первым делом Кортес вызвал капитанов на совещание. Кинул на стол рисунки, переждал, когда пройдет первое потрясение, и сухо поинтересовался:
-    Что думаете? Кто это?
-    Веласкес. Больше некому, - первым подал голос Диего де Ордас.
И тогда вступил Альварадо.
-    Дело не в том, кто к нам в гости пожаловал. Главное, решить, что с нашим золотом делать. Сила у них изрядная.
-    Вывезти золото надо… - зашумели капитаны. – В ту же Тлашкалу. Мало ли как повернется?
Кортес покачал головой.
-    Солдаты не дадут. Вас на дележе не было, а мне всю кровь отсосали, пока выясняли, куда что делось.
Изрядно запустившие руки в общую казну – пусть и с позволения Кортеса – капитаны покраснели. И тут Кортес задумался.
-    Разве что… под видом доли гарнизона Вера Крус. Что скажете?
Капитаны переглянулись. Идея была неплоха.
-    А что… - начал развивать мысль Кортес. – Никто, кроме самого гарнизона, к этой доле никакого отношения не имеет, а значит, помешать не может. А уж добавить к ней лишку всегда можно. Особенно в спешке.
Он оглядел капитанов.
-    Ну… кто возьмется организовать спешку?
-    А что ее организовывать? – хмыкнул Альварадо. – Едва начнем выяснять, кто к нам с армадой пожаловал, здесь такой гвалт поднимется! Слона можно вынести, - не заметят!
Капитаны разулыбались.
***
Комендант крепости Вера Крус Гонсало де Сандоваль узнал о прибытии армады от разведчиков-тотонаков. Было ясно, что устоять перед такой махиной городу не удастся, однако, и «гости» – кто бы они ни были, ничего об истинных силах города не знали. А потому Сандоваль собрал гарнизон, провел инструктаж, взял клятву оборонять крепость до конца, водрузил для поддержки боевого духа новую виселицу и приготовился ждать. И, не прошло и двух дней, как армада встала на рейде, от главного судна отделилась шлюпка, а вскоре перед настежь распахнутыми воротами крепости появились парламентеры.
Их было шестеро: священник Гевара, родич Веласкеса Амайя, нотариус Вергара и трое свидетелей из матросов – на всякий случай. Настороженно поглядывая на оборонительные сооружения и таскающих бревна индейцев, парламентеры прошли через весь город и не обнаружили ни единой души.
-    Может, это уже индейская крепость, а не кастильская? – холодея от дурных предчувствий, выдавил нотариус.
-    Ты думай, что говоришь! – осадил паникера падре Гевара. – Вон, посмотри, новая виселица на холме. Ее что – индейцы поставили?
-    Храм Божий! – вдруг заорал один из матросов. – Братцы! Вон, смотрите! Может быть, там кто есть?!
Парламентеры ускорили шаг, мигом пересекли пустынную площадь и, чуть ли не толкаясь локтями, ввалились в храм.
Он был пуст.
-    Сеньора Наша Мария! – перекрестился падре Гевара, а за ним и остальные. – Что здесь творится?
То, что в городе происходит нечто странное, видели все, и, вкупе с остовами выбросившихся на берег и вконец разбитых прибоем каравелл, общее впечатление составлялось просто жуткое. Тем более что индейцы продолжали работать, - так, словно над ними нет и никогда не было хозяев.
-    Надо попробовать вон в то здание заглянуть, - осторожно предложил Амайя и ткнул пальцем в сторону самого большого, каменного дома.
-    А если и там… - переглянулись парламентеры и поняли, что иного выхода, кроме как искать и когда-нибудь все-таки найти здешнюю власть, у них все равно нет.
Гуськом, пригибаясь от каждого шороха и треска, они перебежали безлюдную площадь и, на всякий случай, приосанившись, вошли в дом. И тут же увидели первого и, похоже, единственного во всем городе кастильца. Он сидел за столом и что-то быстро писал.
-    Здравствуйте, сеньор, - хором, наперебой и с огромным облегчением поприветствовали незнакомца парламентеры.
-    Здравствуйте, - сухо кивнул человек и встал из-за стола. – С кем имею честь?..
Парламентеры переглянулись.
-    А… кто вы? – попытался выровнять положение падре Гевара.
-    Капитан Гонсало де Сандоваль, - поклонился незнакомец. – Комендант города Вилья Рика де ла Вера Крус.
Парламентеры выпрямили спины, один за другим представились, а потом падре выступил вперед и, пункт за пунктом, принялся исполнять возложенную на него задачу. Он помянул и отеческую заботу губернатора Кубы аделантадо Диего Веласкеса де Куэльяра о всемерном освоении новых земель, и неблагодарность изменника Эрнана Кортеса, и силу и славу пославшего их Панфило де Нарваэса и, в конце концов, предложил то, за чем пришел, - сдать город.
-    Я что-то не расслышал, святой отец… - прищурился Сандоваль. – Ты сказал, что Кортес – изменник? Или мне показалось?
-    Да, сказал, - гордо выпрямился падре Гевара.
Сандоваль мгновенно посерьезнел.
-    Я комендант этого города, и лишь из уважения к вашему сану, святой отец, я не назначу вам бастонаду – двести палок по спине.
-    За что? – опешил Гевара.
-    За оскорбление генерал-капитана и старшего судьи Новой Кастилии – вот за что, - процедил Сандоваль.
Священник побагровел.
-    Вергара, - повернулся он к нотариусу, - ну-ка, зачитай сеньору коменданту текст назначения Панфило де Нарваэса. Пусть убедится, что Кортес уже – не генерал-капитан и уж тем более, не старший судья Новой Кастилии.
-    Я не хочу ничего слышать, - решительно мотнул головой Сандоваль. – Если у вас есть какие-то бумаги, зачитайте их лично Кортесу, а не в моем городе…
Падре Гевара усмехнулся. Он уже одерживал верх.
-    Читайте Вергара, читайте, - поощрительно кивнул он нотариусу.
-    Так! – вызверился Сандоваль. – Я вижу, здесь еще кто-то сотню палок заработать хочет!
Нотариус поежился, и тогда священник взбеленился.
-    Что ты слушаешь изменника! – рявкнул он. – Читай, как велено! Каждое слово!
Сандоваль развернулся, крикнул несколько слов на индейском, и комната – вся – мигом заполнилась крепкими полуголыми аборигенами, а парламентеров начали вязать.
-    Отпустите меня!
-    Я требую соблюдения закона!
-    Ты за это поплатишься!
Сандоваль дождался, когда свяжут всех, и кивнул главному носильщику:
-    Доставить в столицу.
***
Кортесу доложили о доставке парламентеров загодя, и он встретил их в полутора легуа от столицы.
-    Вот тупой народ! – орал он на тотонаков. – Как вы могли так обращаться с моими гостями?!
Тотонаки старательно улыбались и быстро развязывали «гостей».
-    Как вы, святой отец? – склонился Кортес над падре Геварой.
-    Ы-ы… - выдохнул тот. – Четверо суток… на чужой спине… все затекло…
-    Неужто и ночью несли? – возмутился Кортес.
Молча трясущие затекшими конечностями гости закивали, - ни на что другое их просто не хватало. А потом донельзя раздосадованный такой непонятливостью диких злобных индейцев Кортес на лучших лошадях, по лучшей дороге привез опешивших посланцев Нарваэса в свою столицу и одарил столь щедро, что у изумленных парламентеров долго не поворачивался язык зачитать то, что они привезли с собой. Но даже когда им пришлось это сделать, Кортес проявил себя с самой достойной стороны.
-    Я выслушал вас, сеньоры, и надеюсь, что недоразумение вскоре иссякнет. А теперь позвольте мне предъявить свои доводы – не на бумаге, на деле.
Он провел гостей в хранилище за часовней и распахнул дверь.
-    Я знаю, что Веласкес мне не слишком доверяет, но вот она – его доля.
Потрясенные парламентеры дружно открыли рты. Столько золота в одних руках они и представить не могли.
-    Подтверди, Педро, - повернулся Кортес к часовому.
-    Да, третий и четвертый штабели – доля губернатора Веласкеса, - нехотя подтвердил часовой. – Это все знают. За армаду…
Парламентеры потрясенно заморгали. Честность Кортеса оказалась просто фантастической!
-    А вон там королевская пятина, - уважительно показал Кортес в сторону крайнего штабеля клейменных слитков. – Мы ее сразу отложили…
Парламентеры понемногу приходили в себя и теперь уже криво улыбались, - им бы хоть тысячную часть этой кучи…
Но Кортес и тут оказался молодцом.
-    А это вам… и вам… и вам, - начал совать он слитки дорогим гостям. – Берите, берите… это из моей доли, не из королевской… имею полное право.
Послы зарделись и, млея от нахлынувших чувств, трясущимися руками приняли все, что дают: стать богачами вот так, за один счастливый миг не думал никто.
***
Паж Кортеса Ортегилья следил за каждым шагом Тлатоани, и Мотекусома передавал записку племянникам бесчестно, тайно.
«Пироги кастиланские, - было сказано в записке, - но Кортес прибывших людей боится. Думаю, будет война между кастиланами. Случай удобный. Знаю, как вам непросто, - Какама-цин до сих пор сидит в закрытой комнате под охраной. Но если Колтес погибнет, его жену высокородную Малиналли, а значит, и наследственную власть моего старшего брата, возьмет кто-то из вас. Будьте осторожны. Никакой помощи ни тем, ни другим. Пусть кастилане убивают друг друга сами».
***
Парламентеры этого не знали, но первые три письма Кортес отправил Нарваэсу почти сразу, и первым корреспондентом стал совет капитанов.
«Панфило, - писали капитаны. – Мы понимаем чувства Веласкеса, однако ему с Кубы не видно ничего. Да, индейцы замирены, но ситуация весьма неустойчива. Зная тебя, как человека разумного, просим: никаких порочащих имя кастильцов слов и дел. Поговори с Кортесом сам – лучше, тайно и ни в коем случае не дай индейцам повода решить, что между вами есть разногласия. Иначе взорвется все».
Поучаствовали в этом важном деле и солдаты.
«Высокочтимый сеньор Нарваэс, - писали избранные войсковой сходкой грамотеи, - не смеем вам указывать, даже если бы не понимали, какая за вами сила. Разбирайтесь с сеньором Кортесом сами. Однако хотим заявить, что наша доля добычи, как бы мала она ни была, принадлежит лишь нам, потому что взята в боях и лишениях, и многие наши товарищи мученически пали в борьбе с нечестивыми во имя Его Величества Императора и Сеньоры Нашей Марии, а потому золото это наше, а не ваше, и мы его не отдадим. Если захотите взять силой, правда и закон будут не на вашей стороне, а тем более Сеньор Наш Бог и Его Величество Дон Карлос V».
А уж потом, прочитав оба письма, взялся за дело и Кортес.
«Сеньор Панфило де Нарваэс! Рад приветствовать тебя на земле Новой Кастилии. Здешние земли столь обширны, а богатств так много, что – видит Сеньор Наш Бог – мне отчаянно не хватает рук, чтобы взять это все по-настоящему крепко. Уверен: такие надежные, отважные рыцари, как ты и твои капитаны, найдут здесь и добычу, и славу. И того, и другого здесь хватает на всех. Еще раз приветствую тебя и надеюсь на скорую встречу».
А потом он вызвал гонцов – тотонаков и семпоальцев.
-    Напоминая о нашем родстве, - через двух переводчиков надиктовал он, - прошу и требую вашего участия в боях с прибывшими с людоедских островов самозванцами. Добычи вам от этого не будет, но слава возрастет безмерно.
Тем же вечером, после обильного торжественного застолья, Кортес проводил парламентеров и немедленно, в ужасной спешке отправил долю гарнизона Вера Крус на сохранение в Тлашкалу. Затем около двух часов размышлял и все-таки направил всех своих мешикских жен – главную гарантию его личной власти – в город Тлакопан, под защиту пусть и второстепенного, но зато поставленного лично им крещеного вождя. Он уже чувствовал – всей своей кожей, – сколь ненадежна столица.
А спустя еще час Кортес оставил во дворце восемьдесят человек и Альварадо за старшего, а сам, с пушками, конницей и арбалетчиками, короткой горной дорогой двинулся навстречу Нарваэсу.
***
Мельчорехо, бывший толмач Кортеса, сбежавший от крестивших его кастилан, появился у главного столичного храма Уицилопочтли и Тлалока, едва Кортес покинул город.
-    Я хочу стать Человеком-Уицилопочтли, - на все еще плохом мешикском языке произнес он, когда на него, наконец-то, обратили внимание.
-    А ты откуда? – не поняли, что это за акцент, жрецы.
-    С севера, - махнул рукой Мельчорехо. – Очень далеко отсюда.
Жрецы насмешливо переглянулись.
-    Как ты можешь стать нашим Уицилопочтли, если ты чужак?
Мельчорехо развел руками.
-    Я все сделал, как надо. Я ходил по городам и селам. Я говорил только правду. Я постился. Я даже не знал женщин.
-    Сколько дней? – заинтересовались жрецы; человека-Уицилопочтли у них не было давно.
-    Уже больше года. Тринадцать месяцев.
Жрецы переглянулись. Срок полного поста был назван исключительно благоприятный. А день Тошкатль – праздник весны и возрождения должен был наступить вот-вот.
-    Ты говоришь правду? Ты действительно год постился и не знал женщин?
-    Я говорю чистую правду.
Жрецы отошли в сторону, перекинулись десятком слов, а потом от них отделился самый старый.
-    Извини, сынок, но ты – чужак. Нашим Человеком-Уилопочтли может быть только человек мешикской крови. Ты же сам это знаешь…
Мельчорехо горько улыбнулся.
-    Вы не понимаете. С того дня, как Иисус взошел на крест, ни эллина, ни иудея больше нет.
Жрец замешкался. Он не до конца понимал, что ему говорят.
-    Отныне нет ни тотонака, ни мешиканца, - улыбнувшись еще горше, пояснил Мельчорехо. – Мы умрем вместе. И какая разница, что мы разной крови?
Жрец посуровел.
-    Все, сынок. Иди. Мы вынесли решение.
-    Глупцы, - всхлипнул Мельчорехо и вдруг сорвался на крик. – Уже год, как Уицилопочтли посылает вам знаки! Или вы не видели Громовых Тапиров?!
Жрецы смутились, а возле бесноватого чужака сразу начала собираться толпа.
-    А может быть, вы не заметили Тепуско?! – хрипло кричал Мельчорехо. – Тепуско, кидающих круглые камни на десять полетов стрелы?!
Жрецы уже начали сердиться. А толпа все собиралась.
-    Или вам так и не удалось увидеть ни одного бледного лицом посланца из преисподней?! – надрываясь, рыдал Мельчорехо.
Люди начали переглядываться. В чем-то чужак определенно был прав.
-    Все знаки, что ваш Иерусалим падет!
Главный жрец растерялся; он не знал, что такое Иерусалим. Однако быстро взял себя в руки, посуровел и легонько толкнул бесноватого в грудь.
-    Не пугай людей попусту. Иди к себе домой и стань там, кем хочешь, даже Человеком-Уицилопочтли. А здесь ты – чужак.
-    Мы все умрем вместе, - всхлипывая, пробормотал Мельчорехо. – Поймите это. И не будет никакой разницы между тобой и мной.
Толпа взволнованно загомонила.
-    Все! – махнул жезлом в виде змеи жрец. – Расходитесь. Видите же, что человек не в себе! Все-все… разойдитесь…
А люди все стояли и стояли.
***
Братья и племянники Мотекусомы собрались на совет в считанные минуты после выхода отряда Кортеса из дворца.
-    Надо штурмовать дворец! – горячо предложил племянник Мотекусомы – Куит-Лауак. – Отобрать высокородную Малиналли, а кастилан убить!
-    Дворец нам не взять, - возразил один из братьев Мотекусомы. – Они закрылись изнутри, да и воинских сил там осталось много.
Молодежь заволновалась.
-    А зачем нам дворец?! – вскричал юный Куа-Утемок. – Давайте нападем на самого Кортеса!
-    А смысл? – уже с раздражением отозвались пожилые родственники. – Мотекусома прямо написал: не вмешиваться! Пусть кастилане сами перебьют друг друга.
Молодежь закипела.
-    Кастилане могут и замириться! Это же одна стая! А Мотекусома – трус!
Теперь уже вскипели старцы.
-    Мотекусома – Тлатоани! Придержи язык, щенок! Тебе до него, как до неба!
-    И что теперь – ничего не делать?
Вожди снова сцепились. Все понимали, сколь уникальный шанс предоставили им боги, но никто не знал, как использовать этот шанс наилучшим образом. А ставки были нестерпимо высоки. И лишь в самом конце кто-то произнес главное – то, что боялись сказать остальные:
-    Зачем мы с вами шумим? Все равно самим нам не справиться. Совет всего нашего рода собирать надо. Иначе «мертвецов» не одолеть.
Ближайшие родственники Мотекусомы понурились. Чуть ли не половина мешикских вождей уже успела породниться с Малинче-Кортесом-Кецаль-Коатлем, а кое-кто даже принял христианство, рассчитывая передать власть не по обычаю – племяннику или брату, а по более выгодному кастиланскому закону – сыну. А значит, жди раскола, - убедить их порвать родственные связи и напасть на собственного зятя – Кортеса было немыслимо. Да, и авторитет новой Сиу-Коатль, жены Кортеса – Малиналли значил очень даже много. Выходил порочный замкнутый круг, и всех их могла ждать судьба арестованного самыми близкими людьми Какама-цина.
-    Нельзя нам ничего делать. Ни на Кортеса нападать, ни совет всего рода собирать, - нехотя подвел итог Куит-Лауак. – Сначала между собой следует согласие найти.
***
Осознав, что из Вера Крус ему ответа уже не дождаться, Панфило де Нарваэс плюнул на оставшихся там парламентеров, да и на саму крепость и двинулся прямиком в Семпоалу. А, как только вошел, понял, что лучшего шанса судьба не предоставит уже никогда!
Серебристые в утреннем солнце стены провинциального по здешним понятиям городка сверкали так, как ни в одной столице Европы. А когда его солдаты – и бывшие крестьяне, и даже идальго – увидели, сколько прекрасной хлопковой ткани, драгоценных камней и ярких юных девушек сосредоточено во дворце местного князька, они буквально ошалели!
-    Что вы делаете?! – кричал князек, пытаясь отстоять хотя бы дочерей. – Я тесть самого Колтеса! Вы не смеете!
-    Кортес?! – улавливали в тарабарском языке единственное знакомое слово воины. – Хо-хо! Скоро твой Кортес будет болтаться в петле! Может быть, вместе с тобой!
И Нарваэс вовсе не собирался мешать своим рыцарям. Он уже чувствовал, насколько больший приз получит сам, когда войдет в столицу этой благословенной земли.
А через несколько дней в Семпоале вдруг объявились его подзадержавшиеся парламентеры – и пришли они вовсе не из крепости Вера Крус.
-    Были мы столице, - глотая от возбуждения слюну, доложил падре Гевара, - и, слов нет, – велика-а…
-    Стоп! – не понял Нарваэс. – А как вы туда попали?
-    Нас отвезли, - пожал плечами святой отец.
-    Кто?
-    Индейцы…
-    На чем?
Падре Гевара смутился.
-    На спинах.
-    На спинах?!
Нарваэс глянул на своих капитанов, капитаны – на него, затем все они – на падре Гевару, представили, как индейцы, пыхтя, несут не маленького святого отца на закорках, и дружно расхохотались.
-    Так-так… - внезапно опомнился Нарваэс. – Значит, вы видели Кортеса! И что же он вам сказал?
-    Только хорошее, - дружно закивали послы. – Очень достойный идальго.
Нарваэс вскипел.
-    Он же висельник! Бунтарь! Изменник!
Послы переглянулись и столь же дружно возразили:
-    Вы ошибаетесь. Ничего подобного. Очень достойный слуга Его Величества.
Нарваэс ни черта не понимал. Да, первое полученное от Кортеса письмо было безупречным. Пожалуй, лишь благодаря этому учтивому письму Нарваэс и решил, что к Кортесу давно пора посылать Королевского нотариуса Алонсо де Мата – со всеми документами, включая приказ немедленно подчиниться. И он никак не ожидал, что за Кортеса поднимут голос его собственные люди.
А спустя сутки с очередным письмом от Кортеса прибыл брат Бартоломе де Ольмедо, и вот это письмо вмиг перевернуло все представления Нарваэса о том, что – черт подери! – происходит.
«Панфило, - сразу приступил Кортес к делу, - я не препятствую тебе вернуться на Кубу, но с единственным условием – не бунтуй индейцев! А если ты так ничего и не понял, то я объясню доступнее: будешь распускать язык среди местных, я тебя поймаю, посажу на цепь и доставлю прямиком в Кастилию, – как человека, замыслившего резню меж своими…»
Когда Нарваэс это прочел, у него полыхнуло в груди от ярости, но затем он вспомнил свои неосторожные речи, увы, доступно переведенные местным аборигенам при помощи трех дезертиров, и призадумался. В Королевском суде могло повернуться по всякому.
«Кроме того, - напоминал бывший нотариус Кортес, - Семпоала принадлежит Короне, а значит, все, что ты, Нарваэс и твои люди творите в Семпоале, является делом уголовным – Бог тому свидетель. И я, как генерал-капитан Новой Кастилии, требую от тебя объяснений».
Дойдя до этих строк, Нарваэс опять вскипел и приказал привести доставившего письмо монаха.
-    Как он смеет такое писать?!
-    Я не читал, сеньор, - подобострастно склонился брат Бартоломе.
-    Да, я тебя арестую, скотина! – заорал Нарваэс. – Я всех вас арестую! В цепи! Изменники! Быдло!
Его осторожно взяли под локотки, пытаясь успокоить, но Нарваэс вырвался, яростно глянул, кто посмел… и осекся. Это был Андрес де Дуэро – личный секретарь Веласкеса.
-    Не надо, Панфило, - поднял брови Дуэро. – Здесь ты битвы не выиграешь…
Нарваэс досадливо крякнул, тяжело выдохнул и махнул рукой. Чертов секретарь был прав.
-    А что ты предлагаешь?
-    Надо продолжать посылать Кортесу парламентеров, - пожал плечами секретарь, – но только поумнее, чем падре Гевара.
-    Поумнее? – язвительно скривился Нарваэс. – Это кого? Может, тебя?
-    Можно и меня, - кивнул Дуэро.
***
Кортес делал, что мог. Выслал гонца в крепость и потребовал, чтобы Сандоваль брал всех своих убогих и увечных и выступал навстречу – в небольшое селение возле самой Семпоалы. Затем зашел в Чолулу и уже оттуда послал гонцов в Тлашкалу, требуя выставить пять тысяч воинов. Как вдруг получил отказ.
«Если дело идет о сражении с местными племенами, мы тебе дадим столько, воинов, сколько у нас мужчин, - писали вожди. – Но со своими кастильскими «духами» разбирайся сам».
«Это Шикотенкатль, - вспомнил Кортес молодого непокорного вождя. – Его происки… Черт! Надо было его втихую убрать… еще тогда»
Но сожалеть о прошлых упущениях было бесконечно поздно, а на полпути к Семпоале судьба снова показала ему свое капризное и жестокое лицо.
Всех пятерых приволокла за шкирки конная разведка. Четверо – обычные солдаты и один – с застывшим лицом чиновника средней руки. Кортес быстро спешился, передал узды коня Ортегилье и подошел.
-    Здравствуйте, сеньоры. Куда путь держите?
-    В Мешико, - настороженно ответили «сеньоры». – К Кортесу.
Кортес широко улыбнулся и повернулся к отряду.
-    Слышали? Ко мне идут… - развернулся и придвинулся к самому главному – с лицом чиновника. – С кем имею честь?
-    Королевский нотариус Алонсо де Мата, - с достоинством поклонился чиновник.
Кортеса как ударили в живот. Он понимал, что какие-то полномочия у Нарваэса есть, но то, что в его рядах оказался Королевский нотариус, означало, что полномочия весьма значительные.
«Неужели у него есть оформленный приказ? – мучительно соображал он. – И что мне тогда делать?»
Наличие официального приказа об отстранении мгновенно лишало Кортеса всего, – по крайней мере, в глазах Короны.
-    И у вас есть приказ, сеньор Мата? – вполголоса поинтересовался Кортес.
-    Есть… - понемногу расправил плечи нотариус, - и я вам его немедленно зачитаю…
-    Один момент подождите, пожалуйста, - просительно поднял палец Кортес.
«Отобрать?»
Приказ вполне возможно было отобрать. Но это ничего не решало, - вряд ли тот экземпляр, что у нотариуса на руках, - единственный.
«Убить?»
Это был бы идеальный вариант, потому что, пока пришлют другого, пройдет время – главное сокровище. Но свидетелей было слишком уж много.
-    Пойдемте, сеньор Мата, - бережно взял Королевского нотариуса под локоть Кортес и повел в сторону. – Сейчас вы мне все зачитаете…
Нотариус напрягся.
-    Но свидетели…
-    Ортегилья! – обернулся Кортес к пажу. – Барабаны мне и сеньору Мата!
-    Уже несу, Кортес!
Нотариус панически обернулся в сторону четырех свидетелей-матросов, но тех разведка удерживала – силой.
-    Я не любитель играть на барабанах, сеньор Кортес… - резко вырвался он из рук Кортеса.
-    Я – тоже нечасто играю, - признался Кортес и развел руки в стороны, показывая, что силу применять не собирается. – Это вместо стульев.
Нотариусу сразу полегчало, и он кивнул, принял поданный пажом барабан, тут же уселся и достал приказ об отстранении. Кортес щелкнул пальцами, шепнул Ортегилье пару слов, а затем принял из его рук небольшой увесистый мешок. С хитрым видом порылся и вытащил золотую цепь.
-    Позвольте одарить вас плодами этой земли…
-    Сначала, сеньор Кортес, я зачитаю приказ…
-    Да успеете вы его зачитать! - рассмеялся Кортес.
-    И пригласите моих свидетелей! – сварливо затребовал нотариус.
Кортес кивнул и помахал своим всадникам.
-    Приготовьте сеньоров свидетелей! – и тут же сунул цепь нотариусу. – Держите, пока никто не глазеет…
Нотариус с некоторым смущением принял цепь и понял, что она раза в три тяжелее, чем он думал.
«Сеньора Наша Мария! Сколько же в ней?!»
-    Вы должны понимать, что это не избавит меня от необходимости зачитать вам приказ об отстранении.
-    Конечно-конечно, сеньор Мата, - успокаивающе выставил руки Кортес. – Но сначала позвольте убедиться, что вы действительно – Королевский нотариус…
-    Да, разумеется, - сухо кивнул нотариус и принялся искать в папке свое свидетельство.
Кортес тоже начал рыться в своем мешочке и вдруг вытащил золотую собаку.
-    А вот еще… правда, очень милая?
Нотариус удивился и принял подарок; тот был раза в три тяжелее цепи.
-    Значит, вы Королевский нотариус, и у вас на руках есть свидетельство? – спросил Кортес и тут же сунул еще одну фигурку – еще тяжелее.
-    Ну… да, - с возрастающим сомнением рассовал подарки по карманам нотариус. – А… как же иначе?
Подвели всех четырех свидетелей, но теперь и Кортес, и нотариус просто молча смотрели друг другу в глаза. Кортес не без усилий пододвинул ногой весь мешочек в сторону нотариуса.
-    А у вас на руках оригинал свидетельства или копия? – кинув быстрый взгляд на мешочек, поинтересовался он. – В такой ситуации, сами знаете, нужен только оригинал.
Нотариус уставился на лежащий у его ног мешочек. Столько он не сумел бы скопить и за три жизни.
-    Э-э-э…
Кортес щелкнул пальцами.
-    Ортегилья! Принеси еще этих замечательных плодов!
-    Увы, сеньор Кортес, оригиналом свидетельства я не располагаю, - покосился в сторону свидетелей нотариус и протянул папку Кортесу. – Извольте убедиться: здесь лишь копия.
-    Что вы! Я вам верю! - удовлетворенно рассмеялся Кортес, жестом давая понять, что просмотрит бумаги позже, и повернулся к Ортегилье. – Щедро одари сеньоров свидетелей, и всем – за стол! Хорошенько покушаем и поедем говорить с Нарваэсом.
***
Мельчорехо так и бродил по огромному чужому городу, пока почти случайно не наткнулся на купцов из своей земли.
-    Я хочу стать Человеком-Уицилопочтли. Помогите мне.
Купцы опешили.
-    А почему ты не идешь к жрецам?
-    Здешние жрецы погрязли в страхе и книгах, - пожаловался Мельчорехо. – Домой мне и за полгода не дойти. А срок выходит.
Купцы нахмурились.
-    Это серьезное решение, брат. Ты хорошо подумал?
-    Судите сами, - развел руками Мельчорехо. – Я год не касался запретного. Даже женщин.
-    Полный год? – заинтересовались купцы.
-    Больше. Тринадцать месяцев.
Купцы заволновались. Им предлагали очень почетную миссию; священный день Тошкатль должен был наступить вот-вот, а главное условие – пост было вполне соблюдено.
-    Ладно, пошли с нами, брат. Мы найдем, как тебе помочь.
***
Даже через три дня жарких обсуждений преодолеть раскол между ближайшими родственниками Мотекусомы не удавалось. Молодежь во главе с Куит-Лауаком так и настаивала на немедленном штурме дворца и освобождении Мотекусомы, Какама-цина и женщин. Пожилые вожди намерены были ждать встречи двух враждующих кастильских племен и хоть какой-нибудь развязки. Дошло до того, что они втайне обратились к совету жрецов, но те лишь разводили руками: эта ваше семейное дело, решайте сами. И тогда Куит-Лауак взорвался.
-    Я вызываю вас на игру! – решительно кинул он «партии осторожных». – Докажите, что боги с вами!
Старики заволновались.
-    Ты бы за языком следил, мальчишка! Кого ты на игру вызываешь?!
-    Вас! – заорал Куит-Лауак. – Всех! Если среди вас еще остались мужчины!
Старики вскипели.
-    Да, ты еще сиську сосал, когда я три мяча подряд в «лоно смерти» засунул!
-    Мальчишки! Совсем уважение потеряли! Своих дядьев на игру вызывают!
И вот тогда завелась и остальная молодежь, и лишь вмешательство жрецов заставило вождей поумерить пыл.
-    Скоро наступит священный день Тошкатль. Найдите хороших, почетных пленных, приведите к нам, затем подберите команды, а на празднике и сойдетесь на поле. Сейчас-то зачем орать?
Вожди переглянулись и признали, что жрецы правы.
***
Кортес работал, как заведенный. Не переставая двигаться в сторону Семпоалы, он связался с кузнецами Чинантлы и заказал им 300 копий индейского образца – с лезвиями на обоих концах древка и длиннее кастильских на целый локоть.
-    Но чтобы успели до Пасхи Духа Святого! – наказал он гонцу-оружейнику. – И пусть не вздумают кремень ставить – лучше уж медь!
Второго гонца он послал уже за войсковой подмогой в племя, которое не должно было отказать.
-    Пусть дадут хотя бы две тысячи воинов, - жестко наказал он гонцу. – Иначе… сам знаешь, где наши доли будут.
А потом разведчики привели секретаря Веласкеса Андреса де Дуэро, несколько лет назад принявшего свою должность прямо из рук Кортеса.
-    Здорово, висельник, - обнял Кортеса посланник Нарваэса.
-    Будь здоров и ты, каналья! – рассмеялся Кортес, хлопая друга по спине. – Надо ж, где судьба свела!
-    Сколько у тебя народу? – отодвинулся Дуэро.
-    Двести шестьдесят шесть душ, - честно признался Кортес.
-    Мало.
-    Зато золота много.
Оба захохотали. Затем они уединились в шалаше Кортеса, всю ночь напряженно разговаривали и остались довольны, - Дуэро загруженной на коня поклажей в две карги весом, а Кортес – перспективами. Купить удалось почти всех.
.
*Карга (carga - ноша, бремя) - мера веса; 1 карга = около 24 кг.
.
И все-таки Кортес посылал и посылал гонцов к Нарваэсу, – обвешанных золотыми цепями, с карманами, полными подарков и как бы случайных остатков золотого песка и с единственной целью – на себе показать: с Кортесом дело иметь можно.
***
За день до дня Тошкатль – праздника Уицилопочтли, праздника весны и праздника возрождения жрецы уже приготовили все. У них были мак и освященный маис, мед и яйца нужных птиц, у них были перья, нефрит и золото… у них не было одного – одобрения Тлатоани.
Конечно же, жрецы пришли к дворцу Мотекусомы заранее. Долго добивались от стоящих на часах кастилан, чтобы те отнесли письмо Великому Тлатоани, затем полдня ждали, и лишь когда из дворца вынесли письменное одобрение «говорящего с богами», женщины принялись за дело.
Изо всех сил стараясь успеть, они быстро смололи нужное количество зерен мака и освященного маиса, напекли несколько сот коржей, а затем начали сооружать праздничный торт в виде вертикальной, стоящей в полный рост фигуры Уицилопочтли. Сделали каркас из прутьев и начали аккуратно нанизывать на прутья смазанные медом коржи – слой за слоем. Этап за этапом, снизу вверх вывели ступни, голени и бедра, фаллос, живот и грудь, шею, руки и голову, все это подровняли, обмазали фаллос взбитым яичным белком и посыпали – в надежде на зачатие хорошего урожая – отборными семенами маиса и лишь тогда начали все это украшать.
Они выложили уши бирюзой и покрыли грозное лицо широкими полосами из золота и кусочков редкого пронзительно-синего нефрита, наложили золотую мозаику на ступни и кисти, а затем – на грудь, живот и на все тело. Затем принялись приклеивать медом перья самых редких, самых священных птиц, и лишь когда каждое перышко было прилажено на свое место, хлебного Уицилопочтли начали одевать и вооружать.
Ему приладили набедренную повязку из лучшей бумаги «амаль», накидку из листьев крапивы, бумажный нож, в точности похожий на священный кремниевый, вручили щит с огромным крестом из орлиных перьев, надели браслеты из шкуры койота, и лишь в самом конце за спиной Бога-Отца водрузили пронзительно алое знамя.
И тогда наступило время мужчин.
***
За день до Пасхи Духа Святого, уже к вечеру, Кортес собрал всех своих людей и громко, но не в надрыв, сказал:
-    Мы многое выстрадали и пережили вместе. Вспомните реку Грихальва. Вспомните Тлашкалу. Вспомните Чолулу, наконец. Но завтра нас ждет куда как более тяжелое испытание…
Солдаты замерли.
-    И не потому, что придется поднять оружие на своих. И даже не потому, что силы Нарваэса превосходят наши вчетверо. А потому… что если мы проиграем, нас не только ограбят, но и ошельмуют.
Солдаты помрачнели.
-    Да-да, из нас, верных воинов Его Величества и Церкви, наши недруги очень быстро сделают убийц и грабителей. Так уж карта легла.
Кортес на секунду задумался и вдруг усмехнулся.
-    И знаете, я бы сдался…
Солдаты – весь строй – недоуменно загудели.
-    Да-да! Я бы сдался! – широко улыбнулся Кортес. – Если бы не вы. Если бы не вы, - прошедшие и Грихальву, и Тлашкалу, и Чолулу. Если бы не вы, - на деле доказавшие, что для кастильца невозможного нет. Если бы не вы, доверившие мне самое драгоценное, что у вас есть, - жизнь.
Кортес по-хозяйски оглядел войска и возвысил голос:
-    Но вы у меня есть! А значит, мы победим!
Войско отозвалось не слишком уверенным боевым кличем, и Кортеса пронзила острая тревога, - они так и не были готовы сражаться.
***
На рассвете дня Тошкатль давшие должные обеты на весь следующий год люди получили право открыть лицо хлебного Уицилопочтли. Затем, едва Он увидел встающее солнце главного весеннего дня, Его бережно взяли на руки и вознесли по ступеням на самый верх пирамиды, а едва огромный человек-торт был установлен, праздник начался, – как всегда, танцем Змеи.
Постившиеся – кто двадцать дней, кто сорок, а кто и целый год – «братья и сестры Уицилопочтли» встали во главе торжественной процессии и с пением повели за собой длинную пляшущую цепочку. И каждый горожанин – мужчина, женщина или ребенок – обязательно пристраивался в хвост Вселенского Змея, и вскоре этот хвост Млечным Путем протянулся по главной улице через весь город, а все горожане стали одним счастливым существом.
А потом весь день люди ходили в гости и поздравляли друг друга, а те из детей, кто пришел в этот удивительный день к первой исповеди и получил крещение водой, и вовсе считались божьими баловнями.
И только собравшиеся к вечеру столичные жрецы все еще были невеселы и озабочены. Впервые за много лет, совет жрецов действительно не знал, чем завершить праздник. У них было все, кроме одного – того, кто бы добровольно принял на себя бремя и честь Человека-Уицилопочтли.
Ни в какой другой год это не стало бы проблемой, и праздник замечательно закончился бы и без него, но совет жрецов столицы слишком хорошо знал, какие ставки у всего народа этой весной.
-    Вожди все-таки решили играть? – спросил главный жрец.
-    О, да… - один за другим подтвердили члены совета. – Они очень решительно настроены… особенно, молодежь.
-    И если Куит-Лауак победит, начнется штурм… - сокрушенно покачал головой главный жрец. – Хорошо еще, если им удастся вытащить Мотекусому и женщин живыми…
-    Ты же знаешь, на все воля Уицилопочтли, - сказал кто-то. – Если он нас услышит… все пройдет хорошо.
Главный жрец вздохнул.
-    А если не услышит?
И тогда кто-то встал.
-    Нам обязательно нужен Человек-Уицилопочтли – тот, кто донесет наши мольбы до Творца всего сущего.
-    Ты же знаешь, у нас нет такого, - раздраженно отозвался главный жрец. – Одно дело поститься, и совсем другое – добровольно уйти в страну предков.
-    А как же чужак? Тот, что откуда-то с севера…
-    Да-да… - подхватили остальные. – Можно попросить чужака.
Главный жрец насупился. Он и сам ругал себя за недальновидность, но где его теперь искать, этого чужака?
-    Ищите, - развел он руками. – Если найдете, - наше счастье.

***

28

http://www.blagievesti.ru/uploads/posts/2011-03/1301506191647g5.png
В ночь на Пасху Духа Святого пошел дождь – такой сильный, что даже устроенная из пальмовых листьев крыша походного навеса нещадно протекала. Но Кортес не спал вовсе не поэтому. Он сделал все, что мог, и большая часть капитанов Нарваэса была скуплена подарками и обещаниями на корню. И все-таки Кортес боялся – страха своих солдат. Воины все еще не были готовы к беспримерно наглому налету на превосходящие силы противника, и в завтрашний день смотрели без оптимизма.
-    Надо что-то придумать, - бормотал Кортес, расхаживая под большим капитанским навесом из угла в угол. – Я должен что-нибудь придумать…
-    Ты уже все сделал, – подал голос Гонсало де Сандоваль. – Награду за поимку Нарваэса объявил. Пароль стоящие за тебя капитаны знают. У тебя даже перебежчики появились.
Все это было правдой. Уже первый, кто лишь попытается пробиться к Нарваэсу, должен был получить три тысячи песо; второй – две тысячи, а третий – одну. Не должно было возникнуть проблем и при атаке: достаточно было стоящим за Кортеса капитанам Нарваэса выкрикнуть пароль, и они, вместе со своими людьми, сразу же становились своими. Да, и перебежчиков из лагеря Нарваэса день ото дня становилось все больше.
И все-таки солдаты боялись.
-    Перебежчики… - задохнулся от восторга Кортес. – Я все понял!
-    Что ты понял? – моргнул Сандоваль.
-    Как там его фамилия? Ну… последнего перебежчика?
-    Гальегильо, - еще не понимая, что за хитрость измыслил Кортес, вспомнил Сандоваль.
Кортес энергично крякнул и рассмеялся.
-    Мы атакуем прямо сейчас!
-    Что-о? – опешил Сандоваль.
Но Кортес уже выскочил под дождь.
-    Где Гальегильо?! – на весь притихший лагерь заорал он. – Где эта паскуда?! Сбежал! Всем подъем!
-    Ты что делаешь?! – выскочил вслед Сандоваль.
-    Не мешай! – обрезал его Кортес и помчался по чавкающей промокшей земле. – Подъем! Гальегильо сбежал! Нас предали! Всем в строй! Подъем, я сказал!
Потревоженные, заспанные солдаты вскакивали, начинали строиться, а Кортес все продолжал кричать.
-    Они уже знают! Надо опередить! В строй, я сказал! Потом разберетесь!
Он уже видел эту смесь испуга и безумия в заспанных глазах, когда человеку можно внушить почти все.
-    Собрались?! Ну, с Богом! Бего-ом… марш! – все также всполошено скомандовал Кортес. – На ходу разберетесь, я сказал! Капитаны, не отставать!
Солдаты, придерживая замотанное тряпками оружие, затоптались на месте, а затем тронулись и пошли – одной заспанной серой, насквозь промокшей массой.
-    Сеньор Кортес! Сеньор Кортес! Я не понял…
Кортес оглянулся. Это был Гальегильо.
-    В строй! – коротко скомандовал Кортес. – Потом поговорим.
***
Молодые родственники Мотекусомы вывели на поиски практически всех мужчин рода. Квартал за кварталом они обыскивали гостиницы и храмы, дворцы и замкнутые семейные дома с мансардами, балконами и квадратным двором посредине, а к полуночи, кто-то из людей Куит-Лауака наткнулся на перевозчика грузовой пироги.
-    Я сегодня людей с севера по центральному каналу возил, - вспомнил перевозчик. – Они как раз последний товар скинули… домой собирались.
-    Где они остановились? – насел Куит-Лауак.
-    Пошли покажу, - пожал плечами перевозчик.
И через считанные минуты Куит-Лауак с десятком воинов ворвался на постоялый двор с небольшим, исполненным в северной традиции алтарем Уицилопочтли в самом центре.
-    Где купцы?! – крикнул он. – Еще не уехали?
-    Тише-тише… - зашикали на него. – Приличия соблюдайте, уважаемый.
-    Где они?! – еще громче выкрикнул Куит-Лауак и принялся сдвигать тростниковые занавеси и заглядывать внутрь номеров. – Извините… Вы не видели?… Ох, еще раз извините…
А когда он сдвинул предпоследнюю занавесь, то понял, что поиски завершились. Окруженный двенадцатью – в строгом согласии с ритуалом – помощниками Человек-Уицилопочтли сидел в самом центре трапезной и медленно, торжественно вкушал тело священного гриба.
-    Мужчины! – повернулся Куит-Лауак к задержавшимся на той стороне квадратного двора друзьям. – Ко мне! Я нашел!
-    Ты кто такой? – с угрожающим видом поднялся один из помощников. – А ну, выйди!
-    Лучше помолчи, - положил руку на подвешенный к поясу обоюдоострый меч Куит-Лауак. – Целее будешь.
И тогда они начали вставать один за другим – все двенадцать. И оружие было у каждого. Куит-Лауак пронзительно свистнул, подзывая запоздавших друзей, и они сшиблись, даже не пытаясь выяснить, кто за что воюет… И лишь когда более опытные, закаленные в стычках купцы начали беспощадно теснить окровавленных друзей Куит-Лауака к выходу с постоялого двора, он решил пойти на мировую.
-    Мы ничего не возьмем! Только праведника!
-    Зачем он тебе?! – наседал самый старший из купцов.
-    Он не мне… он всем нам нужен… Меня совет жрецов послал.
-    Что-о? – охнул старший и поднял руку, призывая остановить бой. – Совет жрецов Мешико?
Жадно глотающий воздух Куит-Лауак кивнул.
-    А зачем им чужак? – оторопел купец.
-    Выхода уже нет… - мотнул головой Куит-Лауак. – Пора изгонять кастилан.
Купец повернулся к своим.
-    А ну, прекратить! Хватит, я сказал!
Те понемногу начали отступать от почти изгнанного противника.
-    Кастилан гнать пора, но я не отдам тебе праведника, - покачал головой купец. – Ты знаешь закон: это наш праведник, он нашей крови. Никто не может…
И тогда из-за тростниковой занавеси показалась фигура Человека-Уицилопочтли, и по каждому его замедленному движению было видно – он уже наполовину там, наверху.
-    Я пойду с ними… - тихо произнес праведник. – Ибо перед лицом конца света равны все, а поэтому в нашей земле давно уже нет ни своих, ни чужих…
***
Едва Кортес вышел из дворца, падре Хуан Диас прочно засел в дворцовой библиотеке. Он уже разбирал кое-что в этих лишь поначалу показавшихся примитивными значках и понемногу дошел даже до Священных Писаний мешикских жрецов. Но, чем глубже падре уходил в рукописи, тем жутче ему становилось: понятия не имевшие ни о Европе, ни о Древнем Риме, жрецы этого Богом забытого народа пересказывали отдельные места Ветхого Завета один в один.
-    Чертовщина какая-то! – выдохнул святой отец, отложил книгу и вышел на балкон библиотеки – отдышаться.
То, что Писания перекликались, было еще полбеды. Главное, мешики имели свой собственный взгляд на общую историю человечества – пусть и несколько странноватый, а порой неоправданно жестокий, но уж точно более обширный, чем все, что он видел до сих пор.
-    Это ересь… - выдохнул падре и тут же усмехнулся.
Еще лет двадцать лет назад он видел немало подобной ереси – даже в монастырской библиотеке, а потом из Ватикана прибыли распоряжения и списки, и девяносто девять фолиантов из ста тихо и методично отправили в печи – той же зимой.
Бог мой! Сколько там всего было! Недостаточно почетные родословия правящих династий, а значит, и неправильные истории стран, слишком старые штурманские карты и описания слишком уж греховных обрядов европейских народов… в общем, все ненужное. А здесь… здесь падре Хуан Диас копался – или купался? – во грехе в таких количествах, что, знай об этом инквизиция…
Святой отец содрогнулся и, чтобы отвлечься от нахлынувших воспоминаний и унять мгновенно пробившую тело дрожь, принялся внимательно рассматривать дворцовую площадь.
Собственно, эта площадь лишь в южной своей части была дворцовой. Северная ее часть примыкала к огромному храмовому комплексу, а с запада и востока была ограничена каменными трибунами – хоть для Большого совета вождей, хоть для игры в мяч. Вот и теперь здесь определенно что-то происходило… Падре прищурился и обмер: на южной стороне площади устанавливали самый настоящий крест!
-    Матерь Божья! – выдохнул падре и пригляделся. – Это еще что?!
Все пространство возле креста стремительно заполнялось гудящим народом. А потом откуда-то появился полуголый, чуть пошатывающийся индеец, и падре Диас обмер. Даже с такого расстояния было видно: это его крестник – беглый толмач Мельчорехо!
***
Куит-Лауак стремительно натягивал щитки для игры в мяч.
-    Скоро там?! – раздраженно кинул он наблюдателям.
-    Только начали…
Куит-Лауак яростно застонал, вскочил, немного попрыгал, давая снаряжению облечь тело и, раздвигая соплеменников, прошел в первые ряды. Северянина уже привязывали к кресту.
-    А почему не столб?
-    Он сам настоял, - ответил кто-то. – Совет жрецов сказал, что так раньше не было, а он говорит, иначе я уйду. Пришлось поставить крест.
Куит-Лауак досадливо цокнул языком. Сын жреца, он прекрасно знал: веками проверенный обычай следовало соблюсти до малейших деталей, хотя… совет жрецов тоже понять можно.
Подчиняясь жесту седого, покрытого шрамами командира, воины отошли на два десятка шагов, и северянин едва заметно кивнул, показывая, что уже готов начать путь. Люди замерли. Командир тут же махнул рукой, и в руки Человека-Уицилопочтли со свистом вошли первые стрелы.
Толпа охнула.
-    Ты про моего сыночка не забудь там, наверху сказать! – прорыдал женский голос. – Чтоб не болел…
-    И про наших братьев напомни, северянин! Уж год, как вестей нет!
-    И чтоб урожай был, попроси!
Истекающий кровью прведник приподнял голову и слабо улыбнулся.
-    Услышал! – обрадовались люди. – Он услышал…
Седой командир дождался, когда люди успокоятся, и махнул второй раз. Взвизгнули стрелы, и по ногам человека-бога тоже потекла кровь.
-    Слишком быстро… - недовольно проворчали рядом. – Боги любят медленную смерть…
-    Заткнись! – взорвался Куит-Лауак. – Уважение имей! Можно подумать, никто, кроме тебя, не знает!
Стрелы взвизгнули еще раз и еще раз, и еще, поражая конечности привязанного к невысокому кресту праведника, а потом командир скупым жестом остановил воинов и подошел ближе. Обеими руками взял Человека-Уицилопочтли за мокрые холодные скулы и заглянул истекающему кровью посланнику в туманящиеся глаза.
-    Ты, сынок, главное, про кастилан Ему все расскажи. Пусть вступится за нас, пока не поздно…
Протянул руку, не глядя, принял протянутый жрецом освященный дротик и бережно пронзил праведное сердце.
Толпа с облегчением вздохнула.
-    Пора! – повернулся Куит-Лауак и жестом приказал команде следовать за ним – на поле.
-    Накажем трусов! – подбадривая друг друга, заорали игроки и перешли на бег. – Чтоб уже не боялись!
Там, в центре поля их уже поджидала сборная команда не таких уж и пожилых вождей.
-    Сунем мальчишкам! – хором рявкнули крепкие опытные мужики. – Боги покажут, на чьей стороне правда!
***
Альварадо растолкали посреди ночи – в самом финале невнятного кошмарного сна.
-    Ух! Кто это?! – вскочил мигом взмокший капитан.
-    Это я, падре Хуан Диас!
-    А-а-а… святой отец, - с облегчением рухнул обратно в постель Альварадо и скинул с себя горячую ногу одной из индейских жен. – Что еще не так? Мыши просвирки поели?
-    Там такое! Там такое! – принялся тормошить его падре Диас. – Вставайте, негодяй! Как можно спать?!
Альварадо, едва удержавшись от хорошей затрещины, с усилием поднялся и, как был, босиком подошел к торчащей из стены расписной керамической трубе. Плеснул водой в лицо несколько раз и понемногу пришел в себя.
-    Что вы копаетесь?! Там человека убивают! – заорал падре Диас. – Нашего Мельчорехо!
-    Стоп-стоп! – выставил руку Альварадо. – Мельчорехо уже год как труп…
-    Я вам говорю: это – Мельчорехо! Что я – своего крестника не узнал?! Там, вообще, такое творится! Вся площадь полна!
Альварадо прищурился.
-    Бунт, что ли? То-то они уже сутки в барабаны молотят – башка трещит…
-    Я не знаю, - бессильно признал падре. – Но они его на крест привязали…
-    Что-о? – вскинулся Альварадо. – Как это – на крест? Как христианского мученика?!
Святой отец еще что-то пробормотал, но Альварадо его уже не слушал. Накинул перевязь и, как был почти голым, выбежал в коридор. Сунулся в крайнюю комнату и замер.
-    Тс-с… он только уснул, - прижала палец к губам Марина.
Альварадо кинул взгляд на вечно плачущего младенца и жестом выманил Марину в коридор.
-    Пошли со мной, объяснишь, что там, - взял ее за руку Альварадо.
Отмахиваясь от семенящего за ними святого отца, он вывел Марину на балкон библиотеки – лучшее место для обзора во всем дворце и замер. Это и впрямь был беглец и предатель Мельчорехо, но его уже снимали с креста. А на площади, вмиг ставшей стадионом, творилось еще более богохульное действо, - они еще и играли!
-    Язычники чертовы! – процедил Альварадо. – Ну, я Мотекусоме завтра устрою!
Ему был глубоко безразличен сам Мельчорехо, но надругательства над таинством смерти Альварадо не терпел. Да, и Мотекусома клялся, что никаких пакостей не будет! Лишь бы праздник разрешили.
-    Это же Человек-Уицилопочтли! – внезапно охнула Марина.
-    А что это такое? – забеспокоился Альварадо.
-    Т-с-с, - жестом приказала молчать Марина и прислушалась. – Это важная игра… здесь играют… молодые против стариков. Обычно так не бывает.
Она слушала еще несколько минут, а потом вдруг повернулась к Альварадо и Диасу и вытерла мгновенно выступивший на лбу пот.
-    Они играют на вас.
***
Кортес обвалился на лагерь Нарваэса в самый ливень. Мгновенно захватил орудия и лошадей и после стремительного обмена паролем «Дух Святой», присоединил к себе три четверти скупленных на корню военных сил противника. Нет, кое-кто еще сопротивлялся, но уже через час к нему привели Нарваэса, - причем, свои же.
Растерянный гигант прижимал к лицу окровавленный платок и непонимающе озирался по сторонам единственным уцелевшим глазом.
-    Тебе конец, - прохрипел Нарваэс, едва разглядел Кортеса. – Ты же против Короны пошел!
Кортес усмехнулся и уселся на барабан.
-    Против Короны пошел не я, а ты. Еще когда не позволил Королевскому аудитору сопровождать поход.
Нарваэс болезненно поморщился. Аудитор был доверенным лицом Николаса де Овандо, а значит, и человеком Кортеса, но суд, разумеется, этим не пробьешь.
-    Законник чертов… - буркнул он. – Бумагомарака…
Кортес терпеливо подождал, когда тот пробормочется, и с удовольствием продолжил:
-    Кроме того, у тебя нет Королевского нотариуса, чтобы предъявить мне приказ об отстранении по всей форме.
-    Как это нет? – возмутился Нарваэс и тут же зашипел от боли.
-  &n